Аваддон

Он лежал среди крови и копоти на черном снегу. Рядом валялся сапог с остат­ками ноги. Но это была не его нога, судя по сапогу. Впрочем, ему было безраз­лично: он не чувствовал боли.
Облака, такие же грязные, как снег, проно­си­лись над ним на бреющем полете…
И вдруг к нему слетел гриф-стер­вятник. Громадный, горбатый. Обошёл по кругу, крылья за спину, и, склонив набок головку на красной мозо­ли­стой шее, уста­вился не него, как бы приме­ряясь, куда обру­шить клюв.
В глазах этой пернатой сволочи скво­зила мутная глубина безраз­личия, подобная полёту облаков.
Откуда здесь гриф? Он видел этих нелепых птиц в пред­го­рьях Памира, когда из него делали лейте­нанта – «Ваньку взвод­ного» в училище. А здесь даже ворон, ко всему привычных, и тех распу­гали артиллерией…
– С чего ты взял, что я птица?
И, правда, с чего я взял? Он только пока­зался грифом. На самом деле, этот, с безраз­лич­ными глазами, либо санитар, либо из похо­ронной команды: человек, как человек, в армей­ской тело­грейке без погон. Нестро­евой дядя.
– Са-а-ни-и-тар.
– Бери выше.
– Фельдшер.
– Выше!
– Врачи здесь не ходят.
– Еще выше.
– Но уж не господь бог?
– Нет, не Бог. Всего-навсего, ангел смерти. Аваддон. Может, слышал? Хотя откуда вам знать?.. Я за тобой пришёл, «елед».
– Я Саша.
– Для меня ты «елед».
– Это на каком таком языке?
– На твоём, кото­рого ты не знаешь. У нас там только на нем и говорят, – он закатил к небесам, которые летели, свои безраз­личные глаза. Вставай, мальчик. Здесь тебе больше делать нечего.
– Я не мальчик, мне девят­на­дцать лет будет в июле…
– Уже не будет.
– Я лейте­нант, я командир взвода.
– Где он, твой взвод?.. Только одна нога и оста­лась от взвода.
Он вспомнил, чей это был сапог с ногой. Боец Сорокин рук не мыл, лица не ополас­кивал, а за сапо­гами ухаживал, как за родными. У себя в колхозе он в калошах ходил, выре­занных из камеры от грузо­вика, а тут ему доста­лись яловые сапоги. Так он ночью просы­пался и драил их бархоткой. Бархотка торчала из сапога вместе с тем, что оста­лось от Сорокина.
– Неужели никто не уцелел?
– Меня это не инте­ре­сует. За ними скелеты ходят с косами, или еще, кого там они себе напри­ду­мы­вали при жизни. А ты наш «елед», тебе, как солдату убитому, поло­жена доля в вечности. Вот уже небо опусти­лось, давай подни­майся. Ну, чего разлёгся?
– Подожди. Может, я не совсем убит? Может, это ошибка?
– Думаешь, ты у меня один?
– Товарищ, как вас?
– Аваддон.
– Дяденька. Я понимаю, вы ангел смерти, у вас долж­ность такая. И ничего вы плохого не делаете, даже наоборот… Вот мне по марк­сизму-лени­низму гово­рили, что ни бога, ни того света нет, а вы пред­ла­гаете даже долю в вечности… Это сколько?
– Вечность, как ты ее ни дели, оста­ётся вечностью.
– Вот я и говорю, вы добрый человек.
– Я не человек.
– Ну, добрый ангел.
– Я ангел смерти!
– Добрый ангел смерти, почему бы нет?
– Не крути! Чего ты хочешь?
– К маме.
– Что?!
– Хоть на один день! Час! Минуту!.. Чтобы она увидела, будто я еще живой. Не надо мне вашей доли в вечности, возь­мите ее всю себе за эту одну минутку.
– А мне зачем?
– Ну не знаю… Она очень больная, я у неё один… И, вообще, вы пред­ста­вить не можете, какой это удар для еврей­ской мамы.
– Маму вспомнил. А если бы пуля проле­тела мимо?
– Ну, пожа­луйста. Бог вас простит. Он добрый.
– Что ты вообще знаешь о Боге… Что Бога нет – вот и все, что вы знаете.
– Пожа­луйста! Товарищ ангел! Ну, поставьте себя на ее место. Пусть она поду­мает, что я прибыл на побывку или проездом… промелькнул, и ей оста­нется надежда…
– Отстань, надоел! В особый отдел обра­щайся с такими прось­бами, в трибунал, в НКВД – там насто­ящие ангелы смерти. Я, по срав­нению с ними, Санта Клаус с мешком подарков.
– Что вам стоит оста­вить моей маме надежду? Я же все равно умер.
– Черт с тобой! Но только проездом на тот свет.
– Спасибо.
Ангел зашагал не огля­ды­ваясь. Убитый едва поспевал за его ватником… Небо над ними гудело – тяжёлая артил­лерия пахала пере­па­ханное поле мёртвых.
– Вы хотя бы пригну­лись! – крикнул ангелу лейтенант.
– Зачем? – отвечал тот не обора­чи­ваясь. – Ты мёртвый, я – бессмертный.
Навстречу из второй линии траншей выскочил сине­рожий генерал, с глаз­ками испу­ганной мыши, и заиграл перед маль­чиком пистолетиком.
– Где ваши бойцы, лейте­нант?! Рррастрр­реляю, трус!
Писто­летик трясся в его руке, выхар­кивая пулю за пулей…
– Ну, в кого ты стре­ляешь, дурак? – сказал ангел гене­ралу. – Он мёртвый, я бессмертный.
Генерал так и остался в недо­умении, как он мог в упор промахнуться?
А они уже вышли на дорогу в колдо­бинах, будто пере­бо­левшую черной оспой.
Ангел прого­ло­совал шофёру полу­торки – такому же с виду нестро­е­вику, в таком же зелёном ватнике и ушанке.
Они быстро дого­во­ри­лись, лейте­нант полез в кузов… Там уже лежали четверо.
Машина пошла гарце­вать по колдо­бинам, и мерт­вецы запля­сали. Они стано­ви­лись почти верти­кально и, раскрывая объятья, норо­вили нава­литься на лейтенанта.
– Ничего они нам не сделают, – сказал ангел, – ты мёртвый, я бессмертный.
Небо летело над ними в одну сторону, война уходила в другую. Не стало слышно перед­него края. Над гори­зонтом не дрожало зарево. Здесь уже курили, не пряча закруток в рукав шинели.
Они сменили множе­ство попутных машин. И, наконец, увидели железную дорогу. Рельсы, даже не взорванные.
Через всю страну, голодную и разбитую, ехали долго и скучно. И никто не спра­шивал, куда они едут, ни пасса­жиры, ни патруль, прове­ря­ющий документы.
– Кому мы нужны, – говорил ангел, – ты мёртвый, я бессмертный.
Саша ему расска­зывал о маме. В его рассказах мама была только молодая и только красивая. Но очень одинокая, потому что сначала у неё был муж, потом муж и сын, а сейчас ни мужа, ни сына… Никого, кроме соседки, которая за ней ухажи­вает, потому что она не встаёт с постели.
– Давай скажем ей правду, – пред­ложил Аваддон, – пусть знает, что тебе гаран­ти­ро­вана вечность, ты с приходом Машиаха вста­нешь из могилы…
– Ну, зачем же так сразу и про могилу? Ты моей мамы не знаешь. У неё сердце. Лучше скажем ей, что ты в штабе служишь писарем и меня устроишь по блату, чтобы подальше от перед­него края.
– Вообще-то, ангелам врать не поло­жено. – Но ты же с благими намерениями.
…Они прие­хали в этот город ночью, транс­порт ещё не работал, пришлось от вокзала идти пешком. Для живых людей это было бы, пожалуй, утомительно.
– Во всем есть своя поло­жи­тельная сторона, – сказал ангел смерти. – И не натрёшь ноги, и увидишь свою мамку, наконец. Но, учти, мы проездом по служебным делам. Только между поез­дами. Ты же не хочешь, чтоб меня из керувов, ну, сера­фимов… разжа­ло­вали в рядовые ангелы.
Было уже светло, когда они позво­нили в двери с тремя звон­ками и тремя почто­выми ящиками.
Соседка спра­ши­вала из-за двери «кто?», не верила ушам своим, сперва открыла на цепочку, потом все-таки пустила.
Мама сидела в постели, накрытая по пояс двумя пледами, белая, как рубаха на ней, и каза­лась мертвее сына.
Никогда у его краса­вицы-мамы не было таких синих губ.
Только пружинки волос ее на висках, да биение жилок на шее выда­вали в ней женщину, а не камею.
– Мама! Я Саша. Проездом. У нас сорок минут.
– Ну да… Саша, – шевель­нули синие губы… – А вы? – она обра­ща­лась к гостю, боясь взгля­нуть на сына: а вдруг этот сон исчезнет? – Вы Сашин друг? А я не одета.
С пледа, сполз на пол журнал «Врачебное дело».
– Вы доктор, – сказал ангел, – а я тоже… что-то в этом роде.
– Коллега.
– Можно и так сказать.
– Вы наверно устали? Сади­тесь. Я скажу, чтоб вам чаю принесли и что-нибудь поесть.
– Нам уже не надо… – чуть не сболтнул ангел, но Саша так глянул на него, что рот захлоп­нулся, как мышеловка.
– Сашенька, скажи Софье Соло­мо­новне, чтобы взяла там на кухне. Она знает. А вас как зовут?
– Вообще-то я Аваддон, но можно просто Ави.
– Мой отец, Сашин дедушка, был мела­медом в хедере, и я учила в своё время…
Ангелу только этого не хватало. Вот уж не думал, что его здесь могут разгадать.
Саша принёс чайник, соседка – картошку с селёдкой. Хотела что-то сказать. Но мама остановила.
– Сонечка, я прошу вас, пожалуйста.
Та прогло­тила заго­тов­ленную речь и затво­рила за собою двери.
– Мама, – встре­во­жился Саша, – ты как будто не рада! Я еще приеду навсегда. Меня обещали пере­вести в штаб полка, писарем. Вот он обещал. Он очень влия­тельный там.
Саша и сам уже верил в свою ложь, грязно-зелёный ватник ангела, пред­ста­вился ему каменной стеной.
Аваддон же ёрзал на стуле, и глазам не находил места. За свою беско­нечную жизнь он привык иметь дело с мёрт­выми, но никогда не наве­ды­вался к их матерям. Поднять маль­чишку с поля боя – святое дело. А выры­вать из мате­рин­ских рук един­ственное дитя, выкорм­ленное пусте­ющей грудью в голодные годы, спасённое от дифтерии… Саша расска­зывал в поезде, как мама ослепла, когда он болел, месяц она видела мутное молоко, вместо света. Ни один ангел не в силах утешить эту женщину. Даже ангел смерти не может упокоить ее навек. Ее час не пробил, а он только испол­ни­тель. Ей еще жить и жить без сына, а без сына для неё нет жизни. Проклятая профессия, я бы никому не посо­ве­товал идти в ангелы смерти.
Саша держал мамину руку с голу­быми жилками. Аваддон смотрел на картошку, осты­ва­ющую на столе.
Стрелки напольных часов нетер­пе­ливо прыгали. Только селёдке было все равно.
– Мама, ну мамочка, – спра­шивал Саша, – почему ты не рада? Я же вот. Вот он я! Рядом.
Бездонные мамины глаза были пере­пол­нены горем, и время, отпу­щенное ангелом на свидание с сыном, тяну­лось невы­но­симо долго для всех троих.
– Мама, ну мамочка!
– Идите уже. Опоз­даете. Вам попадёт.
Она осто­рожно вынула свою руку из ладоней сына, он скло­нился, она косну­лась губами его лба и упала лицом в подушку.
Сын, не огля­ды­ваясь, шагнул за дверь. Ангел вино­вато нахло­бучил свой треух, и вышел следом, шаркая по паркету, совсем как человек.
Но на свободе он вдруг превра­тился в грифа, железные когти его сгребли маль­чика, и гриф вырос мгно­венно так, что город под ним стал игру­шечным. Четыре чело­ве­че­ских головы с женскими воло­сами были у ангела смерти, и тысяча крыльев его изда­вали шум, подобный стуку колесниц, когда тысячи коней несут их на войну. И не из перьев был этот ангел-гриф, засло­нивший небо, а весь он соткан из глаз и ртов с языками. Рты вопящие, глаза отча­янные. Теперь к ним приба­ви­лась пара глаз маль­чика – воина из печаль­ного и боль­ного божьего племени.

* * *
Только за ними закры­лась дверь – вбежала соседка.
– Ну, что я гово­рила? Что я гово­рила?! Сядь! – Софья Соло­мо­новна силой отры­вала ее голову от подушки. – Они, конечно же, по ошибке прислали тебе эту похоронку!
– Оставь, Соня, оставь, дай мне умереть.
– Но он только что был здесь, я его видела, как тебя, своими глазами!
– Ты не врач, ты не знаешь, что такое фациес гиппократика.
– Зачем мне ваши фациусы-шмациусы? Это был Саша, его лицо, или я сумасшедшая!
– Маска Гиппо­крата – лицо смерти у моего бедного маль­чика. Нос цвета стеа­ри­новой свечи, лоб ледяной, и глаза, запавшие в синие ямы. Не утешай меня. Это правда, Соня. Я не выдержу правды! Ничего на свете ужаснее правды люди не придумали.

Первая любовь

Она боялась его до полу­смерти. Огромный, воня­ющий, как целое стадо бизонов, он ловил ее руками, доста­ю­щими до земли, как ловил и других женщин, не глядя. Нава­ли­вался воло­сатой тушей, насе­лённой привольно гуля­ю­щими пара­зи­тами, сопя вывер­ну­тыми нозд­рями, и причинял ей боль, ничего кроме боли…
Только однажды он взглянул на неё из-под камен­ного лба, навис­шего над лесом лица его, и звериную тоску прочи­тала она в заблу­див­шихся глазках.
Чего-то ему не хватало в жизни, как и ей. Хотя ее еще можно было понять. Она слабее не только мужчин, но даже всех остальных женщин. У неё отни­мали еду. Стоит найти – тот час же отни­мали. Все друг у друга отни­мали, но все, как найдут, сразу прятали… А она спрячет и стоит. Стоит над тем местом, куда спря­тала. Сторожит, дура.
А ему чего не хватало? Мужчины боялись поднять на него глаза. Женщины иногда осме­ли­ва­лись ловить на нем насе­комых. Когда всем племенем прихо­дили с охоты, он ел один, другие молча ждали, пока он не начнёт отры­ги­вать и отвалится.
Но что-то она прочи­тала в его заблу­див­шихся глазах, и он после этого все чаще выбирал ее, чтобы причи­нять боль. Ей это даже стало нравиться. Без этой боли жизнь теряла остатки привлекательности.
Но у племени было столько глаз! Ничто не могло проскольз­нуть мимо глаз племени. Его соперник, вторая гора узло­ватых жил, понял главное: доста­точно отбить у него ее – и это будет знаком его пора­жения в глазах всего племени.
Но когда «вторая гора» стал нава­ли­ваться на неё – он испу­стил такой крик, что даже козлы на дальней вершине подпрыг­нули разом, будто услы­шали тигра. А тигр в своей пещере проснулся и издал рык, похожий на зевок. повто­ренный горами.
Камень, оторванный от скалы, просви­стел хором, словно туча камней, и расквасил голову сопер­ника, как шляпку гриба…
И мигом погасли все глаза племени, будто и не было зрителей.
А она, стоящая на коленях, встре­ти­лась взглядом с тем, кто так быстро и жестоко утвердил своё право причи­нять ей боль, и увидела прежнее несмы­ва­емое выра­жение тоски в его глазах… вместо свире­пого ликования.
Когда упала ночь, и только храни­тель огня не спал у входа в пещеру, она струйкою дыма проскольз­нула мимо спящих и подползла к нему. Ее сердце билось как в пред­смертный час. Ни одна женщина до сих пор не смела прибли­зиться к мужчине ночью. Да что ночью? И днём женщины ходили отдельной кучкой. Мужчина сам подходил и выбирал.
Она гладила шершавые волосы на его лице. И он взглянул на неё из глубины ночи. Отблеск пламени, которое заду­вало с порога в пещеру, упал на щеки его и рот. Губы выгну­лись полу­ме­сяцем рожками вверх, как у смею­ще­гося ребёнка. Никогда ни один мужчина так не улыбался.
Она легла на рассто­янии вытя­нутой руки, а он придви­нулся и уложил голову на эту вытя­нутую рука. И его голова поко­и­лась на ее руке до рассвета.
И так стало повто­ряться из ночи в ночь. Он делал с ней, что хотел и даже, что она хотела, потом они оба засы­пали, он на ее руке, она – у него под мышкой. Ночью, глядя в его обезу­мевшие глаза, она уже не улав­ли­вала в них прежней тоски по другому чело­веку. Их стало двое, у них была своя тайна. Впервые в жизни племени это слияние мужчины и женщины проис­хо­дило без посто­ронних. Она так доро­жила их тайной, что сплела из широких листьев два пояса, прикры­вавших низ живота, и они не снимали днём этих поясов, чем отли­ча­лись от всего голого племени. Теперь их видели только вдвоём. Она ходила за ним, как тень, как запах, как жар его тела.. И ходила неот­лучно она за ним , не только потому, что она и была его тенью, запахом и жаром тела, а потому что без него не смогла бы жить в самом прямом смысле: все охоти­лись на неё, все камни и топоры, и копья и стрелы были настроены на ее смерть. И только его пуга­ющие плечи прикры­вали ее хрупкую жизнь…
А он как будто не замечал кровавой зависти в их зата­ённых движениях.
Обычно, уходя на охоту, каждый рисовал на стене пещеры зверя, обере­га­ю­щего его. У любого охот­ника был зверь, кото­рому он покло­нялся. У ее мужчины – таким покро­ви­телем был горбатый бизон. Он нёсся по стене пещеры, откинув хвост в одну сторону, а рогатую голову в другую, легко, играючи, сметая страх.
В это утро на спину своего бизона он посадил ее силуэт.
– Охота будет опасной, – сказал он.- Тебе лучше остаться.
– Но…
– Тебя никто не посмеет тронуть. Ты уже не просто женщина, Ты – мой Бог.
И правда. Ее никто не тронул. Но она не могла ждать, как все женщины, терпе­ливо и спокойно: вот, вернётся мужчина сам, или его принесут. Им что? Ни у кого из них нет своего мужчины, все женщины., мужчины дети – все принад­лежат всем, как общая яма для ловли мамонта, как гора камней для метания…
А что будет с ребёнком., кото­рого она ждала от него? Неужели он не станет отли­чать его от других детей. Странно, но почему-то обидно.
Ей захо­те­лось немед­ленно спро­сить его об этом. Тем более, что его долго не было…Почему бы ей не выйти навстречу? Разве до этого она не кралась по кустам, когда он охотился?
Она пошла по его запаху и его следам. И не могла ошибиться. Только его нога так прими­нала травинку, сдви­гала камешек только так, а не иначе. Тигр, который занимал пещеру по сосед­ству с их стой­бищем, пещерный тигр, тщательно ежедневно ведущий за ними наблю­дение, и тот не мог запом­нить его следа, потому что охотник никогда не забывал о тигре, и то шёл по воде, то зава­ливал чужим помётом свои следы.
Но сказать, что человек умнее тигра, не мог ни один человек . Против тигра не выроешь ямы, как против мамонта или носо­рога, не заго­нишь в ловушку, как бизонов. Тигр видит нас – а мы его не видим. И он ухмы­ля­ется в усы, когда мы прикры­ваем яму ветками землёй и травой. Тигр не слон и не бык, чтобы переть напролом.
И, как бы он не заметал след, тигр знал все его пере­дви­жения, потому что она не умела прятаться. Она ходила хвостиком за самым сильным и опасным чело­веком племени. Тигр мог, не раскрывая глаз своих, жёлтых и притворных, сквозь щели на поло­сатой морде видеть: где она, там и он. Поэтому охотник оставил ее в пещере. Но она не усидела. Пошла за ним, а тигр – за нею. Она забыла даже о том, что ветер от неё не должен дуть в сторону тигра. Ей не терпе­лось догнать своего мужчину. И, вот, она уже видела его спину, дубину на его плече… А следом, прогнув­шись до земли, бесшумно скользил желто­глазый людоед, поло­сатый и неумо­лимый, как складки гор . И думал тигр… А кто бы думал иначе?- «Вот сильный воору­жённый человек, а за ним слабое суще­ство без оружия».. И зверь поступил по природе своей: решил удоволь­ство­ваться слабой.
Но то ли он не рассчитал прыжок, то ли она поскольз­ну­лась, но плечи ее защит­ника уже совер­шили круг и дубина в руках, доста­ющих до земли. обру­ши­лась на сабле­зубую морду, которая покры­лась кровью, и рёв тигра поднял столб птиц. взвин­тив­шихся в небо…Однако, это было всего лишь кровавым оскалом зверя. Племя в таком случае тоже посту­пало по природе своей: все броса­лись наутёк, оставляя слабого хищнику на съедение Дать по морде пещер­ному сабле­зу­бому тигру, мог только сума­сшедший самоубийца.
– Защищая женщину?
– Вы, я вижу, не из наших.
– Но он это сделал.
Да. Но это сделал он! Един­ственны мужчина, способный обнять пещер­ного тигра и загля­нуть в его пасть, в которой не поме­ща­лись зубы.
Она не успела опом­ниться, как увидела клубок их тел, катя­щийся по склону, и боль следо­вала за ними…
– Беги , – успел прокри­чать он , – зови охотников…
Когда тигр увидел орду воло­сатых чудовищ с камен­ными глыбами над голо­вами, он огрыз­нулся лениво, и стал отсту­пать, волоча брюхо, и оглядываясь…
Но то, что лежало на склоне, когда он ушёл, уже ни чем не могло быть, кроме пищи.
Тигр рассчи­тывал вернуться и полу­чить, наконец, то, к чему стре­мился всю жизнь..
Но коварные люди лишили его закон­ного удовле­тво­рения. Они похо­ро­нили охот­ника, задран­ного зверем, на вершине огром­ного дерева, где ветки еще выдер­жи­вали тяжесть чело­века, но уж никак не тигра.
Тигр пришёл, рассер­дился и не стал цара­паться по стволу. Вместо него побе­жали цепочкой рыжие муравьи с черными головами.
А она?.. Она доползла до пещеры, оставляя за собой кровавый след – это плод из неё извер­гался… Мёртвое голое суще­ство, которое могло бы стать его сыном…
А когда прошла боль и оста­лась одна лишь тоска, она стала прихо­дить к этому дереву. Сади­лась и ждала… Сама не знала чего. Может, обвет­шают, ослабнут, рассып­лются верёвки, которые держат его на ветках, и он спустится к ней… И дожда­лась : он начал падать. Скелет его вскоре стал кучкой костей у ее ног.
Звезды жили своей жизнью, люди и горы тоже. Тигр издох, но его молодой наследник продолжал наво­дить ужас. Хотя к чему только не привы­кают люди!
Вот так и она примель­ка­лась. Старуха лет трид­цати, если не больше. Волосы голу­бого цвета плесени на полу­голой голове. Она бродила среди людей и, глядя сквозь них, кого-то искала. Меж пустых ее грудей, свисавших чуть не до самых колен, болтался на грязной верёвке чей-то череп без нижней челюсти. Так что, каза­лось, у неё две головы: одна еще живая, другая – мёртвая…
Люди забыли, как ее звали раньше, и соста­вили новое имя из звуков, которые она изда­вала ском­канным горлом и беззубым ртом : «Ахава́». Любовь.