Ровно сто лет назад, 22 августа 1920 года родился Рэй Брэд­бери - один из самых влия­тельных и уважа­емых авторов в мире научной фантастики.
Всего Рэй Брэд­бери написал 11 романов, 21 пьесу, множе­ство заметок, эссе и стихо­тво­рений. Известно также около 400 его рассказов, которые компи­ли­ро­ва­лись в различные сбор­ники. Брэд­бери много работал в кино: он создал более 20 кино­сце­на­риев, например, к фильму «Моби Дик» (реж. Джон Хьюстон, 1956 г.) и теле­се­риалу «Альфред Хичкок представляет».
Близкие писа­теля часто вспо­ми­нали о его особом чувстве юмора. В одном из своих интервью 90-летний Брэд­бери, прико­ванный к инва­лид­ному креслу, сказал: «Знаете, а девя­носто лет — это вовсе не так круто, как я думал раньше. И дело не в том, что я езжу по дому в кресле-каталке, застревая на пово­ротах… Сотня просто звучит солиднее. Пред­ставьте себе заго­ловки во всех газетах мира — „Брэд­бери испол­ни­лось сто лет!“. Мне сразу выдадут какую-нибудь премию: просто за то, что я ещё не умер».
Рэй Брэд­бери скон­чался после продол­жи­тельной болезни 5 июня 2012 года в Лос-Андже­лесе в возрасте 91 года. Всю свою жизнь он увле­кался наукой, стре­мился к ее попу­ля­ри­зации и описывал чело­ве­че­ские слабости, которые в будущем могут привести к гибели планеты. Он возродил интерес к жанру научной фанта­стики, при этом прак­ти­чески до конца своих дней каждое утро начинал за своим писа­тель­ским столом и верил, что работа над очередным рассказом продлит его жизнь.

Взрыв огромным консервным ножом вспорол корпус ракеты. Людей выбро­сило в космос, подобно дюжине трепе­щущих сереб­ри­стых рыб. Их разме­тало в черном океане, а корабль, распав­шись на миллион осколков, полетел дальше, словно рой метеоров в поисках зате­рян­ного Солнца.
– Беркли, Беркли, ты где?
Слышатся голоса, точно дети заблу­ди­лись в холодной ночи.
– Вуд, Вуд!
– Капитан!
– Холлис, Холлис, я Стоун.
– Стоун, я Холлис. Где ты?
– Не знаю. Разве тут поймешь? Где верх? Я падаю. Пони­маешь, падаю.
Они падали, падали, как камни падают в колодец. Их разме­тало, будто двена­дцать палочек, подбро­шенных вверх испо­лин­ской силой. И вот от людей оста­лись только одни голоса – несхожие голоса, бесте­лесные и исступ­ленные, выра­жа­ющие разную степень ужаса и отчаяния.
– Нас относит друг от друга.
Так и было. Холлис, медленно вращаясь, понял это. Понял и в какой-то мере смирился. Они разлу­чи­лись, чтобы идти каждый своим путем, и ничто не могло их соеди­нить. Каждого защищал герме­ти­че­ский скафандр и стек­лянный шлем, обле­ка­ющий бледное лицо, но они не успели надеть силовые уста­новки. С малень­кими двига­те­лями они были бы точно спаса­тельные лодки в космосе, могли бы спасать себя, спасать других, соби­раться вместе, находя одного, другого, третьего, и вот уже полу­чился островок из людей, и придуман какой-то план… А без силовой уста­новки на заплечье они – неоду­шев­ленные метеоры, и каждого ждет своя отдельная неот­вра­тимая судьба.
Около десяти минут прошло, пока первый испуг не сменился метал­ли­че­ским спокой­ствием. И вот космос начал пере­пле­тать необычные голоса на огромном черном ткацком стане; они пере­кре­щи­ва­лись, сновали, создавая прощальный узор.
– Холлис, я Стоун. Сколько времени можем мы еще разго­ва­ри­вать между собой?
– Это зависит от скорости, с какой ты летишь прочь от меня, а я-от тебя.
– Что-то около часа.
– Да, что-нибудь вроде того, – ответил Холлис задум­чиво и спокойно.
– А что же все-таки произошло? – спросил он через минуту.
– Ракета взорва­лась, только и всего. С раке­тами это бывает.
– В какую сторону ты летишь?
– Похоже, я на Луну упаду.
– А я на Землю лечу. Домой на старушку Землю со скоро­стью шест­на­дцать тысяч кило­метров в час. Сгорю, как спичка.
Холлис думал об этом с какой-то странной отре­шен­но­стью. Точно он видел себя со стороны и наблюдал, как он падает, падает в космосе, наблюдал так же бесстрастно, как падение первых снежинок зимой, давным- давно.

Остальные молчали, размышляя о судьбе, которая поднесла им такое: падаешь, падаешь, и ничего нельзя изме­нить. Даже капитан молчал, так как не мог отдать ника­кого приказа, не мог приду­мать ника­кого плана, чтобы все стало по-прежнему.
– Ох, как долго лететь вниз. Ох, как долго лететь, как долго, долго, долго лететь вниз, – сказал чей-то голос. -Не хочу умирать, не хочу умирать, долго лететь вниз…
– Кто это?
– Не знаю.
– Должно быть, Стимсон. Стимсон, это ты?
– Как долго, долго, сил нет. Господи, сил нет.
– Стимсон, я Холлис. Стимсон, ты слышишь меня?
Пауза, и каждый падает, и все порознь.
– Стимсон.
– Да. – Наконец-то ответил.
– Стимсон, возьми себя в руки, нам всем одина­ково тяжело.
– Не хочу быть здесь. Где угодно, только не здесь.
– Нас еще могут найти.
– Должны найти, меня должны найти, – сказал Стимсон. – Это неправда, то, что сейчас проис­ходит, неправда.
– Плохой сон, – произнес кто-то.
– Замолчи!-крикнул Холлис.
– Попробуй, заставь, – ответил голос. Это был Эплгейт. Он рассме­ялся бесстрастно, безза­ботно. – Ну, где ты?
И Холлис впервые ощутил всю невы­но­си­мость своего поло­жения. Он захлеб­нулся яростью, потому что в этот миг ему больше всего на свете хоте­лось покви­таться с Эплгейтом. Он много лет мечтал покви­таться, а теперь поздно, Эплгейт – всего лишь голос в наушниках.
Они падали, падали, падали…

Двое начали кричать, точно только сейчас осознали весь ужас, весь кошмар проис­хо­дя­щего. Холлис увидел одного из них: он проплыл мимо него, совсем близко, не пере­ставая кричать, кричать…
– Прекрати!
Совсем рядом, рукой можно дотя­нуться, и все кричит. Он не замолчит. Будет кричать миллион кило­метров, пока радио рабо­тает, будет всем душу растрав­лять, не даст разго­ва­ри­вать между собой.
Холлис вытянул руку. Так будет лучше. Он напрягся и достал до него. Ухватил за лодыжку и стал подтя­ги­ваться вдоль тела, пока не достиг головы. Космо­навт кричал и лихо­ра­дочно греб руками, точно утопа­ющий. Крик заполнил всю Вселенную.
«Так или иначе, – подумал Холлис. – Либо Луна, либо Земля, либо метеоры убьют его, зачем тянуть?»
Он раздробил его стек­лянный шлем своим железным кулаком. Крик захлеб­нулся. Холлис оттолк­нулся от тела, предо­ставив ему кувыр­каться дальше, падать дальше по своей траектории.
Падая, падая, падая в космос, Холлис и все остальные отда­лись долгому, нескон­ча­е­мому вращению и падению сквозь безмолвие.
– Холлис, ты еще жив?
Холлис промолчал, но почув­ствовал, как его лицо обдало жаром.
– Это Эплгейт опять.
– Ну что тебе, Эплгейт?
– Потол­куем, что ли. Все равно больше нечем заняться.
Вмешался капитан:
– Довольно. Надо приду­мать какой-нибудь выход.
– Эй, капитан, молчал бы ты, а? – сказал Эплгейт.
– Что?
– То, что слышал. Плевал я на твой чин, до тебя сейчас шест­на­дцать тысяч кило­метров, и давай не будем делать из себя посме­шище. Как это Стимсон сказал: нам еще долго лететь вниз.
– Эплгейт!
– А, заткнись. Объявляю едино­личный бунт. Мне нечего терять, ни черта. Корабль ваш был дрян­ненький, и вы были нику­дышным капи­таном, и я надеюсь, что вы сломаете себе шею, когда шмяк­не­тесь о Луну.
– Прика­зываю вам замолчать!
– Давай, давай, прика­зывай. – Эплгейт улыб­нулся за шест­на­дцать тысяч кило­метров. Капитан примолк. Эплгейт продолжал: – Так на чем мы оста­но­ви­лись, Холлис? А, вспомнил. Я ведь тебя тоже терпеть не могу. Да ты и сам об этом знаешь. Давно знаешь.
Холлис бессильно сжал кулаки.
– Послушай-ка, что я скажу,- не унимался Эплгейт.- Порадую тебя. Это ведь я подстроил так, что тебя не взяли в «Рокет компани» пять лет назад.
Мимо мелькнул метеор. Холлис глянул вниз: левой кисти как не бывало. Брыз­нула кровь. Мгно­венно из скафандра вышел весь воздух. Но в легких еще остался запас, и Холлис успел правой рукой повер­нуть рычажок у левого локтя; манжет сжался и закрыл отвер­стие. Все произошло так быстро, что он не успел удивиться. Как только утечка прекра­ти­лась, воздух в скафандре вернулся к норме. И кровь, которая хлынула так бурно, оста­но­ви­лась, когда он еще сильней повернул рычажок – полу­чился жгут.
Все это проис­хо­дило среди давящей тишины. Остальные болтали. Один из них, Леспер, знай себе, болтал про свою жену на Марсе, свою жену на Венере, свою жену на Юпитере, про свои деньги, похож­дения, пьянки, игру и счаст­ливое времечко. Без конца тара­торил, пока они продол­жали падать. Летя навстречу смерти, он преда­вался воспо­ми­на­ниям и был счастлив.
До чего все это странно. Космос, тысячи косми­че­ских кило­метров – и среди космоса вибри­руют голоса. Никого не видно, только радио­волны пуль­си­руют, будо­ражат людей.
– Ты злишься, Холлис?
– Нет.
Он и впрямь не злился. Верну­лась отре­шен­ность, и он стал бесчув­ственной глыбой бетона, вечно пада­ющей в никуда.
– Ты всю жизнь караб­кался вверх, Холлис. И не мог понять, что вдруг случи­лось. А это я успел подста­вить тебе ножку как раз перед тем, как меня самого выперли.
– Это не играет никакой роли, – ответил Холлис»
Совер­шенно верно. Все это прошло. Когда жизнь прошла, она словно всплеск кино­кадра, один миг на экране; на мгно­вение все страсти и пред­рас­судки сгусти­лись и легли проек­цией на космос, но прежде чем ты успел восклик­нуть: «Вон тот день счаст­ливый, а тот несчастный, это злое лицо, а то доброе», – лента обра­ти­лась в пепел, а экран погас.
Очутив­шись на крайнем рубеже своей жизни и огля­ды­ваясь назад, он сожалел лишь об одном: ему всего-навсего хоте­лось жить еще. Может быть, у всех умирающих/такое чувство, будто они и не жили? Не успели вздох­нуть как следует, как уже все проле­тело, конец? Всем ли жизнь кажется такой невы­но­симо быст­ро­течной – или только ему, здесь, сейчас, когда остался всего час-другой на раздумья и размышления?
Чей-то голос – Леспера – говорил:
– А что, я пожил всласть. Одна жена на Марсе, вторая на Венере, третья на Юпитере. Все с день­гами, все меня холили. Пил, сколько влезет, раз проиграл двадцать тысяч долларов.
«Но теперь-то ты здесь, – подумал Холлис. – У меня ничего такого не было. При жизни я зави­довал тебе, Леспер, пока мои дни не были сочтены, зави­довал твоему успеху у женщин, твоим радо­стям. Женщин я боялся и уходил в космос, а сам мечтал о них и зави­довал тебе с твоими женщи­нами, день­гами и буйными радо­стями. А теперь, когда все позади и я падаю вниз, я ни в чем тебе не завидую, ведь все прошло, что для тебя, что для меня, сейчас будто никогда и не было ничего». Наклонив голову, Холлис крикнул в микрофон:
– Все это прошло, Леспер!
Молчание.
– Будто и не было ничего, Леспер!
– Кто это? – послы­шался неуве­ренный голос Леспера.
– Холлис.
Он подлец. В душу ему вошла подлость, бессмыс­ленная подлость умира­ю­щего. Эплгейт уязвил его, теперь он стара­ется сам кого-нибудь уязвить. Эплгейт и космос – и тот и другой нанесли ему раны.
– Теперь ты здесь, Леспер. Все прошло. И точно ничего не было, верно?
– Нет.
– Когда все прошло, то будто и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас – вот что важно. Тебе лучше, чем мне? Ну?
– Да, лучше!
– Это чем же?
– У меня есть мои воспо­ми­нания, я помню! – вскричал Леспер где-то далеко-далеко, возму­щенно прижимая обеими руками к груди свои драго­ценные воспоминания.
И ведь он прав. У Холлиса было такое чувство, словно его окатили холодной водой. Леспер прав. Воспо­ми­нания и вожде­ления не одно и то же. У него лишь мечты о том, что он хотел бы сделать, у Леспера воспо­ми­нания о том, что испол­ни­лось и свер­ши­лось. Сознание этого превра­ти­лось в медленную, изощ­ренную пытку, терзало Холлиса безжа­лостно, неумолимо.
– А что тебе от этого? – крикнул он Лесперу. – Теперь- то? Какая радость от того, что было и быльем поросло? Ты в таком же поло­жении, как и я.
– У меня на душе спокойно, – ответил Леспер. – Я свое взял. И не ударился под конец в подлость, как ты.
– Подлость? – Холлис повертел это слово на языке.
Сколько он себя помнил, никогда не был подлым, не смел быть подлым. Не иначе, копил все эти годы для такого случая. «Подлость». Он оттеснил это слово в глубь сознания. Почув­ствовал, как слезы высту­пили на глазах и пока­ти­лись вниз по щекам. Кто-то услышал, как у него пере­хва­тило голос.
– Не раскисай, Холлис.
В самом деле, смешно. Только что давал советы другим, Стим­сону, ощущал в себе муже­ство, принимая его за чистую монету, а это был всего-навсего шок и – отре­шен­ность, возможная при шоке. Теперь он пытался втис­нуть в считанные минуты чувства, которые подавлял целую жизнь.
– Я понимаю, Холлис, что у тебя на душе, – прозвучал зату­ха­ющий голос Леспера, до кото­рого теперь было уже трид­цать тысяч кило­метров. – Я не обижаюсь.
«Но разве мы не равны, Леспер и я? – недо­умевал он. – Здесь, сейчас? Что прошло, то кончи­лось, какая теперь от этого радость? Так и так конец наступил». Однако он знал, что упро­щает: это все равно что пытаться опре­де­лить разницу между живым чело­веком и трупом. У первого есть искра, которой нет у второго, эманация, нечто неуловимое.
Так и они с Леспером: Леспер прожил полно­кровную жизнь, он же, Холлис, много лет все равно что не жил. Они пришли к смерти разными тропами, и если смерть бывает разного рода, то их смерти, по всей веро­ят­ности, будут разли­чаться между собой, как день и ночь. У смерти, как и у жизни, множе­ство разных граней, и коли ты уже когда-то умер, зачем тебе смерть конечная, раз навсегда, какая пред­стоит ему теперь?
Секундой позже он обна­ружил, что его правая ступня начисто срезана. Прямо хоть смейся. Снова из скафандра вышел весь воздух. Он быстро нагнулся: ну, конечно, кровь, метеор отсек ногу до лодыжки. Ничего не скажешь, у этой косми­че­ской смерти свое пред­став­ление о юморе. Рассе­кает тебя по частям, точно неви­димый черный мясник. Боль вихрем кружила голову, и он, силясь не поте­рять сознание, затянул рычажок на колене, оста­новил крово­те­чение, восста­новил давление воздуха, выпря­мился и продолжал падать, падать – больше ничего не оставалось.
– Холлис?
Он сонно кивнул, утом­ленный ожида­нием смерти.
– Это опять Эплгейт, – сказал голос.
– Ну.
– Я подумал. Слышал, что ты говорил. Не годится так. Во что мы себя превра­щаем! Недо­стойная смерть полу­ча­ется. Изли­ваем друг на друга всю желчь. Ты слушаешь, Холлис?
– Да.
– Я соврал. Только что. Соврал. Никакой ножки я тебе не подставлял. Сам не знаю, зачем так сказал. Видно, захо­те­лось уязвить тебя. Именно тебя. Мы с тобой всегда сопер­ни­чали. Видишь – как жизнь к концу, так и спешишь пока­яться. Видно, это твое зло вызвало у меня стыд. Так или не так, хочу, чтобы ты знал, что я тоже вел себя по- дурацки. В том, что я тебе говорил, ни на грош правды, И катись к черту.
Холлис снова ощутил биение своего сердца. Пять минут оно словно и не рабо­тало, но теперь конеч­ности стали оживать, согре­ваться. Шок прошел, прошли также приступы ярости, ужаса, одино­че­ства. Как будто он только что из-под холод­ного душа, впереди завтрак и новый день.
– Спасибо, Эплгейт.
– Не стоит. Выше голову, старый мошенник.
– Эй, – вступил Стоун.
– Что тебе? – отозвался Холлис через просторы космоса; Стоун был его лучшим другом на корабле.
– Попал в метеорный рой, такие миленькие астероиды.
– Метеоры?
– Это, наверно, Мирми­доны, они раз в пять лет проле­тают мимо Марса к Земле. Меня в самую гущу занесло. Кругом точно огромный калей­до­скоп… Тут тебе все краски, размеры, фигуры. Ух ты, красота какая, этот металл!
Тишина.
– Лечу с ними, – снова заго­ворил Стоун. – Они захва­тили меня. Вот чертовщина!
Он рассмеялся.
Холлис напряг зрение, но ничего не увидел. Только крупные алмазы и сапфиры, изумрудные туман­ности и бархатная тушь космоса, и глас всевыш­него отда­ется между хрусталь­ными бликами. Это сказочно, удиви­тельно : вместе с потоком метеоров Стоун будет много лет мчаться где-то за Марсом и каждый пятый год возвра­щаться к Земле, миллион веков то пока­зы­ваться в поле зрения планеты, то вновь исче­зать. Стоун и Мирми­доны, вечные и нетленные, измен­чивые и непо­сто­янные, как цвета в калей­до­скопе – длинной трубке, которую ты в детстве наставлял на солнце и крутил.
– Прощай, Холлис. – Это чуть слышный голос Стоуна. – Прощай.
– Счаст­ливо! – крикнул Холлис через пять­десят тысяч километров.
– Не смеши, – сказал Стоун и пропал.
Звезды подсту­пили ближе.
Теперь все голоса зату­хали, удаляясь каждый по своей траек­тории, кто в сторону Марса, кто в косми­че­ские дали. А сам Холлис… Он посмотрел вниз. Един­ственный из всех, он возвра­щался на Землю.
– Прощай.
– Не унывай.
– Прощай, Холлис. – Это Эплгейт.
Много­чис­ленные: «До свидания». Отрывистые:
«Прощай». Большой мозг распа­дался. Частицы мозга, который так чудесно работал в черепной коробке несу­ще­гося сквозь космос ракет­ного корабля, одна за другой умирали; исчер­пы­вался смысл их совмест­ного суще­ство­вания. И как тело гибнет, когда пере­стает действо­вать мозг, так и дух корабля, и прове­денные вместе недели и месяцы, и все, что они озна­чали друг для друга, – всему настал конец. Эплгейт был теперь всего-навсего оттор­женным от тела пальцем; нельзя подси­жи­вать, нельзя прези­рать. Мозг взорвался, и мертвые никчемные осколки разбро­сало, не собе­решь. Голоса смолкли, во всем космосе тишина. Холлис падал в одиночестве.
Они все очути­лись в одино­че­стве. Их голоса умерли, точно эхо слов всевыш­него, изре­ченных и отзву­чавших в звездной бездне. Вон капитан улетел к Луне, вон метеорный рой унес Стоуна, вон Стимсон, вон Эплгейт на пути к Плутону, вон Смит, Тэрнер, Ундервуд и все остальные; стек­лышки калей­до­скопа, которые так долго состав­ляли одушев­ленный узор, разме­тало во все стороны.
«А я? – думал Холлис. – Что я могу сделать? Есть ли еще возмож­ность чем-то воспол­нить ужаса­ющую пустоту моей жизни? Хоть одним добрым делом загла­дить подлость, которую я накап­ливал столько лет, не подо­зревая, что она живет во мне! Но ведь здесь, кроме меня, никого нет, а разве можно в одино­че­стве сделать доброе дело? Нельзя. Завтра вечером я войду в атмо­сферу Земли».
«Я сгорю, – думал он, – и рассып­люсь прахом по всем мате­рикам. Я принесу пользу. Чуть-чуть, но прах есть прах, земли прибавится».
Он падал быстро, как пуля, как камень, как железная гиря, от всего отре­шив­шийся, окон­ча­тельно отре­шив­шийся. Ни грусти, ни радости в душе, ничего, только желание сделать доброе дело теперь, когда всему конец, доброе дело, о котором он один будет знать.
«Когда я войду в атмо­сферу, – подумал Холлис, – то сгорю, как метеор».
– Хотел бы я знать, – сказал он, – кто-нибудь увидит меня?

Маль­чуган на просе­лочной дороге поднял голову и воскликнул:
– Смотри, мама, смотри! Звез­дочка падает!
Яркая белая звез­дочка летела в суме­речном небе Иллинойса.
– Загадай желание, – сказала его мать. – Скорее загадай желание.