Борис Тух

Светлан Семе­ненко:
Возвра­щение

В пьесе Тома Стоп­парда «Аркадия» есть такой эпизод. Юная макси­ма­листка Тома­сина не может прими­риться с тем, что многие шедевры мировой куль­туры погибли в разных ката­клизмах и не дошли до нас. Домашний учитель Септимус Ходж утешает девочку:
— Мы все время роняем и подби­раем. Мы словно путники, которые несут в руках всю свою поклажу — что выроним мы, то подберут идущие за нами. Путь долог, а жизнь коротка. Мы умираем в пути, но путь лишь один, так что ничего не исчезает.
Если гово­рить обо всех духовных богат­ствах, накоп­ленных чело­ве­че­ством, Септимус прав. В самом деле, утра­ченное всплы­вает через века. Так произошло и со «Словом и полку Игореве», и с «Песнями Оссиана», и с «Кралед­вор­ской руко­писью». Правда, вскоре выяс­ни­лось, что два последних шедевра были гени­аль­ными фаль­си­фи­ка­циями, да и насчёт «Слова…» до сих пор суще­ствуют неко­торые (правда, не слишком убеди­тельные) сомнения.
Но обоб­щения опасны. Мы с вами — всего лишь исче­зающе малая часть чело­ве­че­ства, и та поклажа, которую мы несём сквозь время, неве­лика, и если она выва­ли­ва­ется из рук, то лишь потому, что у нас руки не тем концом приде­ланы, а если мы не удосу­жи­ва­емся подо­брать упавшее, то оттого, что ленивы и нелюбопытны.
К счастью, среди нас еще сохра­ни­лись люди, не дающие исчез­нуть бесценным (и не только по нашим малым масштабам!) фактам культуры.
Это я про книгу «Светлан Семе­ненко. Само­сто­яние», состав­ленную руко­во­ди­телем изда­тель­ства «Aleksandra» Нэлли Абашиной-Мельц к 75-летию со дня рождения поэта (26.11.1938 - 18.05.2007).

Сохра­нение твор­че­ских актов здесь двойное. Во-первых, сохра­нено и опуб­ли­ко­вано (пусть далеко не в полной мере) наследие Свет­лана, который был пора­зи­тельно талантлив и в поэзии (его главный дар), и в пере­водах стихов и прозы, и в критике, и в публи­ци­стике. Светлан в жизни словно руко­вод­ство­вался максимой Пастер­нака: Не стоит заво­дить архива, над руко­пи­сями трястись. Слова эти не стоит пони­мать буквально, руко­писи оста­лись, но Семе­ненко был аристо­кра­ти­чески небрежен по отно­шению к тому, что создано им самим. Он не только жерт­вовал временем, которое могло быть отве­дено само­сто­я­тель­ному твор­че­ству - ради того, чтобы сделать стихи и прозу эстон­ских авторов доступ­ными русскому, а через него и миро­вому чита­телю, но и не боролся за издание того, что им создано. Не осаждал «Куль­ту­ур­ка­питал» с требо­ва­нием грантов, и нет до сих пор полного собрания его стихов, которое — надеюсь, вы согласны? — нам с вами очень нужно. Он был скромным чело­веком. Цену себе, конечно, знал, но не кичился и не кричал на каждом углу, что он писа­тель. Подпи­сывал тексты просто: Светлан Семе­ненко. Наверно понимал, что ставить рядом со своей фами­лией через запятую писа­тель даже после веле­ре­чивой и пустой продер­гушки про плохой теле­се­риал — это, вернёмся к проци­ти­ро­ван­ному выше стихо­тво­рению, желание ничего не знача, быть притчей на устах у всех.
Во-вторых, он и сам был храни­телем и отчасти акушером здешней русско­язычной твор­че­ской куль­туры. Как точно выска­за­лась в этом сбор­нике Абашина-Мельц, «Многим молодым поэтам он помог… состо­яться… Все, чем может гордиться русская куль­тура сегодня здесь, закла­ды­ва­лось, форми­ро­ва­лось, двига­лось, поддер­жи­ва­лось и созда­ва­лось при участии Свет­лана Семененко».

* * *
Удача сбор­ника и в том, что он даёт пред­став­ление как о твор­че­стве Свет­лана, так и о его личности.
Компо­зиция книги такова: она состоит из разделов «Поэт, пере­водчик», «Лите­ратор, критик», «Журна­лист», «Другие о его твор­че­стве» и In memoriam. Второй и третий раздел можно было бы соеди­нить, убрав из названия «Лите­ратор» — это понятие обоб­ща­ющее, а не проти­во­сто­ящее понятию «писа­тель», к тому же вещи, вошедшие в эти два раздела — эссе­и­стика очень высокой пробы, неважно, чего в каждом отдельном тексте больше: публи­ци­стики или эсте­тики. В первом разделе стихов — собственных и пере­водных - к сожа­лению, мало: туда вошли еще интервью со Свет­ланом и его статьи, из которых человек, пере­во­дящий стихи, может многому научиться. (Семе­ненко — едва ли не един­ственный в стране — имел моральное право учить этому ремеслу; к сожа­лению, препо­да­вали оное другие.)
Очень поучи­тельно и то, как он подошёл к просьбе редакции журнала «Таллинн» отобрать для юбилей­ного номера свои лучшие пере­воды: «Лучшие — это само­ха­рак­те­ри­стика моей работы? Или пере­воды стихов разных поэтов, которые (стихи) мне пред­став­ля­ются лучшими? Сразу отвечу: я имею в виду второе».

* * *
Лите­ра­турным критиком он был добро­же­ла­тельным, но строгим. Старался найти в рецен­зи­ру­емом тексте досто­ин­ства (иной раз по доброте душевной преуве­ли­чивал — но лишь если таковые досто­ин­ства были в самом деле). Однако напо­минал сочи­ни­телям, которые могли бы и не писать стихов (и уж точно: не публи­ко­вать), что быть поэтом не доблесть, а большая беда, и что многие нынешние стихо­творцы обра­ща­ются к верлибру не потому, что тради­ци­онная форма уже не могла адек­ватно выра­зить напря­жён­ность поэти­че­ской мысли поэта… глубину его фило­соф­ских раздумий, а потому, что писать без рифмы и размера проще, и за такой книгой фунда­мен­таль­ного знания тайн поэти­че­ского мастер­ства не ощуща­ется. Причём был взыс­ка­телен не только по отно­шению к полу­гра­фо­ман­ским экзер­сисам русско­язычных диле­тантов, но и к общим тенден­циям развития эстон­ской куль­туры нашего времени, в первую очередь — ее склон­ности к преуве­ли­чению своих дости­жений, само­хваль­ству (увы, удру­чающе провин­ци­аль­ному), отмечая, что этим грешат не столько сами писа­тели, сколько рецензенты.
Но все, достойное внимания, он назвал и возвысил.
А когда писал о по-насто­я­щему больших поэтах, стано­вился удиви­тельно нежен. Таковы его эссе о Бетти Альвер, чьи стихи любил само­заб­венно и блестяще пере­водил, его прощание — в стихах и в прозе — с Юханом Вийдингом. К сожа­лению, из Вийдинга он пере­водил мало, а ведь для того, чтобы пере­во­дить боль­шого поэта, надо быть конге­ни­альным ему не только во владении стихом, но и в этике, и именно Семе­ненко был конге­ни­ален Вийдингу во всем!
Его беспо­коило будущее русского языка и русской куль­туры в Эстонии. И он стано­вился публи­ци­стом, брал интервью, анали­зи­ровал проис­хо­дящее в этой сфере жизни — как видим, тут ничего не изме­ни­лось. Уж к лучшему — точно!
А если искать личностную и твор­че­скую доми­нанту Свет­лана Семе­ненко, ради которой, наверное, и сделана эта книга, то в первую очередь — внут­ренняя свобода, которую он нёс в себе и которую воспевал (очень боялся я этого глагола, но другого не подо­брать!) посто­янно. Убедиться в этом можно, прочитав его эссе «Юкка, или Новая жизнь» где личность финского лите­ра­тора-хлопо­туна Юкки Малли­нена только предлог, а весь текст — размыш­ления об этой свободе и возмож­ности ее…
Само­сто­яние — очень хорошее название для книги о поэте, чью жизнь можно изме­рить мерой пушкин­ских строк:

Два чувства дивно близки нам.
В них обре­тает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отече­ским гробам.

На них осно­вано от века,
По воле Бога Самого,
Само­сто­янье человека,
Залог величия его.

Живо­тво­рящая святыня!
Без них душа была б пуста.
Без них наш тесный мир — пустыня,
Душа — алтарь без божества.

Мир (наш!) и в самом деле стал без него больше похожим на пустыню.
Но книга — памятник в этой пустыне.