Прежде чем перейти к рассказу о подарке, хочу начать с признания. Да не при внуках будет сказано, учиться в школе не хоте­лось никогда! Особенно в начальных классах. Непри­язнь к заня­тиям копи­лась, пере­рас­тала в нена­висть, а затем и в откро­венный бунт. Отправ­ляться в школу по утрам было самым тяжким испы­та­нием. Мучи­тельней всего посе­щение уроков дава­лось с наступ­ле­нием весны.
Знаете, какая главная примета наступ­ления весны в Ташкенте? Это даже не цветение урюка и фиалки, а волшебный ветерок со стороны Чор Су в старом городе. Ветерок, пропи­танный шашлыч­ными дымками и ароматом плова. Мы твёрдо знали: если в воздухе запахло пловом и самсой, шурпой и шашлыком, – значит, в город окон­ча­тельно пришла весна! Начи­на­лась эпидемия узбек­ских тоев – много­дневных свадебных торжеств и обре­заний маль­чи­ше­ских пиписек. Любая махалля с утра до ночи огла­ша­лась зазывным пением дутаров и карнаев. На эти звуки мы сбега­лись, как на пеленг, зная, что любой из нас будет допущен к тою и обяза­тельно получит свою заветную тарелку плова и пригоршню сладостей.
С наступ­ле­нием весны школа превра­ща­лась в тюремные застенки. Загнанные в класс, мы, точно зэки в камере, с жадно­стью тяну­лись к окнам. Потому что только там, на воле, бурлила жизнь: громыхал на стыках старенький трамвай четвёр­того марш­рута Чор Су – ТашМИ, коле­сящий по всему Ташкенту; напротив школы, усев­шись прямо на земле, старики-узбеки торго­вали солё­ными шари­ками курта, само­паль­ными конфе­тами из патоки, горя­чими куку­руз­ными лепёш­ками, «стек­лянной» сладкой «ватой»; маль­чишки реза­лись в орлянку, гоняли само­дельный мяч (две сшитых старых тюбе­тейки, начи­нённых тряп­ками), играли в лянгу и ошички; узбе­чата, смешно пере­вирая падежи, коверкая спря­жения глаголов, учились мате­риться на русском языке…
У нас, в шестом «б» классе, было три окна. За каждую из парт, примы­ка­ющую к окнам, посто­янно вспы­хи­вали драки, которые нередко закан­чи­ва­лись кровью. Сопатки наши были слабые, а жиденькая кровь – с пони­женным гемо­гло­бином (результат после­во­енной голо­духи). Особенно жестокие бои шли за обла­дание первой партой. На неё претен­до­вали только двое (остальная мелюзга не в счёт): шест­на­дца­ти­летний пере­ро­сток Колька Мифтяков (кличка «абориген» – в шестом классе он мотал третий срок) и Виталик Изотов (прозвище «колбасник») – упитанный надменный мальчик из свер­хо­бес­пе­ченной семьи: папа – главный технолог мясо­ком­би­ната, мама – старший фарма­цевт центральной город­ской аптеки.
На пере­менах, не выходя из класса, Виталик бойко притор­го­вывал отцов­ской колбасой и ливером, которые поти­харя таскал из дома, и презер­ва­ти­вами из мама­шиной аптеки. Презер­ва­тивы только-только входили в обиход куль­турных половых сношений и выда­ва­лись строго по талонам – две резинки на руки. Какая связь между презер­ва­тивом и руками, я тогда не понимал, и был уверен, что резинку нужно наде­вать на пальцы рук. Так я заблуж­дался до четыр­на­дцати лет, пока не достиг комсо­моль­ской зрелости и вступил в ряды ВЛКСМ. Кстати, первое, что я услышал от нашего комс­орга по дороге из райкома, где только что мне был вручён билет члена ВЛКСМ, -увле­ка­тельный рассказ о правилах приме­нения презерватива.
А тогда, пребывая в пионер­ском возрасте, мы развле­ка­лись тем, что надув презер­ва­тивы, превра­щали их в воздушные шары гофри­ро­ванной формы и выпус­кали со второго этажа на головы прохожих. Однажды такой воздушный шарик сел на голову мето­диста РайОНО Разы­кова, который направ­лялся в школу для проверки состо­яния учебной дисци­плины. Мето­дист устроил нашему дирек­тору педа­го­ги­че­ский разнос, а воздушный шарик прихватил домой. Днём с воздушным шариком играл его сынишка, а ночью мето­дист исполь­зовал его по прямому назначению.
Делёжка первой парты между Изотовым и Мифтя­ковым проис­хо­дила два раза в неделю. Дело в том, что к первой парте у окна примыкал учитель­ский стол, а за тем столом два раза в неделю появ­ля­лась Аннета Дави­довна Рубинчик – юная застен­чивая дама, выпуск­ница Ташкент­ского инъяза. Аннета вела у нас англий­ский. Стройная красивая брюнетка была застен­чива настолько, что не могла себя заста­вить вслух произ­нести англий­ское место­именье «ху». Пере­ро­сток Мифтяков в неё влюбился так, что та боялась в класс войти.
Изотов, в отличие от Мифтя­кова, в борьбе за парту у окна пресле­довал свой собственный, сугубо меркан­тильный интерес. Владея первой партой, он сдавал ее в аренду одно­класс­никам, оснащая ногу арен­да­тора специ­альным зеркальцем. Привязав зеркальце к ботинку, временный владелец парты мог в течение урока видеть все, что так таин­ственно скры­ва­лось под юбкой у Аннеты. Прокат такого зеркальца обхо­дился арен­да­тору в сорок пять копеек за урок – по копейке за минуту. Иметь такие деньги мог далеко не каждый. Лично у меня, по бедности, таких денег не води­лось, и я обхо­дился устным пере­сказом очевидцев.
Несмотря на разницу в летах (четыре года), откорм­ленный на дефи­цитной колбасе Изотов в своём физи­че­ском развитии ни в чем не уступал вечно голод­ному Кольке Мифтя­кову. Тем более, чтобы одолеть влюб­лён­ного Ромео, Изотов часто нанимал впод­могу братьев Цент­неров из 7-го «А», Илью и Михаила, трени­ру­ю­щихся у знаме­ни­того в Ташкенте боксёра Джек­сона. За свои боксёр­ские услуги братья щедро полу­чали колбасой. Вдобавок к отцов­ской колбасе Виталик пред­лагал боксёрам презер­ва­тивы из мама­шиной аптеки. Но на кой они были нужны боксёрам? Наду­вать воздушные шары?! Детская забава… Отбросив пред­рас­судки, братья по-мужски спро­сили у отца: нужда­ется ли он в презер­ва­тивах, или, в допол­нение к копчёной колбасе, презер­ва­тивы поме­нять на ливер? Смутив­шись, но в то же время оценив прак­ти­че­скую смётку сыновей, отец искренне ответил: «Ливер!».
Почему я так подробно рассказал о колбасе? Только потому, что именно с неё все и нача­лось. Дело в том, что юный бизнесмен Изотов кормил подпольной колбасой не только братьев Цент­неров, но и круг­лого отлич­ника Яшку Дрисмана, по прозвищу «Дристун». За кольцо копчёной колбасы (ливером Дристун гнушался!) Изотов списывал у Яшки все контрольные работы. Причём, колбасный гонорар выда­вался, как сказали бы сегодня, по пред­оплате: сначала колбаса, а уж потом – контрольная.
На 2-е марта у нас была назна­чена контрольная работа по мате­ма­тике. Согласно уговору, отличник получил колечко колбасы непо­сред­ственно перед звонком и тут же, на глазах у всех, плото­ядно распра­вился с подачкой.
Прозвенел звонок. В класс вошёл Рябуха, завуч нашей школы.
Если мы кого-то люто нена­ви­дели, так это завуча Рябуху. Матёрый чело­ве­чище, как сказал когда-то Ленин по другому поводу. А я добавил бы – большая сволочь. Завуча у нас прозвали «Гнус». Причём, кликуха эта шла от самих учителей. Я до сих пор, пугая внуков и жену, вскри­киваю ночью, когда мне снится этот завуч. По-кошачьи мягкая походка, размытые глаза, полу­во­енный френч, змеиная улыбочка и шест­на­дцать рыжих волосков, проло­женных вдоль лысины – от правого уха к левому виску. (Все шест­на­дцать волосков мы пересчитали!).
Как правило, Рябуха появ­лялся в классе в дни прове­дения контрольных и, в поисках шпар­галок, учинял тотальный обыск. Для опера­тив­ности розыскных меро­при­ятий Рябухе помо­гали старший пионер­во­жатый Хабибулин и завхоз старик Кара­петян. Когда завхоз отсут­ствовал (у него были больные ноги), подменял его учитель пения Козлов. О Козлове гово­рили, что он был стукач. Вполне возможно: голосом учитель пения похва­статься не мог, потому поющим я его не помню, а вот слухом обладал отменным.
Обыск проходил по всем законам шмона – до трусов. С особым рвением Рябуха потрошил ребят с еврей­скими фами­лиями. Был даже случай, когда завуч снял с Володьки Фишмана трусы. Этот безоб­разный инци­дент дошёл до город­ского коми­тета партии и получил там резко нега­тивную оценку. Рябуху обви­нили в грубейшем нару­шении осно­во­по­ла­га­ющих прин­ципов совет­ской педа­го­гики. А именно: унизи­тельная экзе­куция над Фишманом была прове­дена не в изоли­ро­ванном месте (учитель­ская, кабинет дирек­тора, комната партий­ного бюро, Красный уголок, бытовка), а непо­сред­ственно в учебном классе и в присут­ствии учащихся. Но, принимая во внимание особые заслуги завуча в период службы в органах НКВД, педагог отде­лался предупреждением.
Итак, 2-го марта, перед началом первого урока в класс вошёл Рябуха. Шеве­люра завуча была вскло­ко­чена, вид растерян, френч расстегнут, под глазами – траурные тени.
– Ввиду чрез­вы­чайных обсто­я­тельств, – объявил Рябуха, – обыска не будет, уроки отменяются.
Класс взорвался дружным лико­ва­нием. И только у Изотова сооб­щение Рябухи вызвало испуг. Он рванулся к Дрисману:
– Колбасу верни!
Дристун ехидно улыб­нулся, выплюнув непро­жё­ванную крошку колбасы. Крошка угодила колбас­нику на галстук.
От непо­пра­ви­мости свер­шив­ше­гося факта у Изотова навер­ну­лись слезы.
Рябуха по-отечески прижал его к себе:
– Крепись, сынок… – и, обра­щаясь к классу, злобно прокричал, – Отста­вить смех! Молчать!
В классе мгно­венно воца­ри­лась тишина.
Понизив голос, завуч скорбно произнёс:
– На страну обру­ши­лось большое горе…
Рябуха вынул из кармана носовой платок и принялся сморкаться.
Мы в упор смот­рели на Рябуху. Тот, собрав­шись с силами, наконец-то выдавил:
– Серьёзно заболел товарищ Сталин…
Все проис­хо­дило, как во сне: гробовая тишина, резкий звук упавшей с парты книги, звон трамвая за окном, молитва муэд­зина, доно­сив­шаяся со стороны райкома (мечеть нахо­ди­лась по сосед­ству), бледное лицо колбас­ника (то ли от прискорбной вести, то ли от загуб­ленной пона­прасну колбасы)…
А дальше нача­лось неве­ро­ятное. В единый узел пере­пле­лись трагедия и праздник: уроки отме­нили, но скор­беть по поводу вождя нам было велено в границах школь­ного двора.
– В этот трудный час вы должны быть под присмотром педа­гогов, – приказал Рябуха. – В городе возможны прово­кации. Само­вольная отлучка будет озна­чать побег. А любой побег кара­ется суровым наказанием.
В экстренном порядке в школьном вести­бюле уста­но­вили репро­дуктор и пове­сили портрет вождя. Под порт­ретом поста­вили цветы. Каждый час цветы меняли. Каждый час нас заго­няли в вести­бюль и, выстроив шерен­гами поклассно, прово­дили пере­кличку. Затем вклю­чали ради­о­та­релку, и в насту­пившей тишине разда­вался голос Леви­тана. Каждый час Москва пере­да­вала сводки о развитии болезни Сталина. Тогда впервые в жизни я услыхал о пульсе, о кровяном давлении, о частоте дыхания.
Я испы­тывал двой­ственное чувство. С одной стороны я, как и весь народ, искренне пере­живал за состо­яние здоровья люби­мого вождя, но в то же время, в глубине душе, боясь признаться самому себе, я ликовал от неожи­данно свалив­шейся свободы. Уроков нет, контрольные отме­нены, ходили слухи, что по итогам третьей четверти нам всем поставят отличные оценки.
Мы слоня­лись по школь­ному двору, сбива­лись в стайки и молча, как глухо­немые, тайком играли в лянгу. Многие из нас, кто раньше не курил, в знак соли­дар­ности дружно заку­рили. Смолили в глубине двора, прячась за уборной. Болезнь вождя нас здорово спло­тила: папи­роса шла по кругу, каждый делал по одной затяжке и честно отдавал бычок соседу.
Горе благо­творно повлияло даже на колбас­ника Изотова: после очередной прослушки Леви­тана о состо­янии вождя он вынул из-за пазухи все запасы колбасы и, как Иисус Христос, стал разда­вать ее бесплатно (кроме Дристуна, конечно, – тот получил уже своё). Что каса­ется презер­ва­тивов – было решено подбро­сить их нашим любимым педа­гогам физику Зиновию Наумо­вичу Пинскому и мате­ма­тику Соко­лову Николаю Алек­се­е­вичу (нам – балов­ство, а им – для пользы дела). Уже потом, когда я повзрослел, я понял, что в тот траги­че­ский момент им, членам партии, конечно, было не до половых утех. Хотя, спустя три года, когда ХХ съезд КПСС разоб­лачил культ личности вождя, они с полным правом могли достать из-под матраца те заветные резинки и, не опасаясь угры­зений совести и осуж­дения това­рищей по партии, с лёгким сердцем их употребить.
Пошли вторые сутки, как тяжко заболел товарищ Сталин. Судя по меди­цин­ским сводкам, состо­яние вождя час от часу ухуд­ша­лось. В пере­рывах между лянгой и ошич­ками, футболом и куре­нием в сортире нас исправно соби­рали в вести­бюле и сооб­щали о слабе­ющих ударах сердца люби­мого вождя. Помню, слово взял Рябуха. Встав перед порт­ретом, как партизан перед расстрелом, он обра­тился непо­сред­ственно к вождю:
– Дорогой товарищ Сталин! Ради вашего здоровья я готов отдать собственную жизнь!
Учителя много­зна­чи­тельно пере­гля­ну­лись. (Я говорил уже, что весь педа­го­ги­че­ский состав, за исклю­че­нием учителя по пению Козлова, Рябуху люто нена­видел, наградив его подпольной кличкой «Гнус»). О, если бы Рябуха исполнил обещание! Каким бы светлым празд­ником для каждого из нас явилась эта жерт­венная смерть!
И тут я неожи­данно поймал себя на подленькой мыслишке: а если, вдруг?! Вдруг, действи­тельно, Рябуха прыгнет под трамвай (туда ему дорога!), или пове­сится в учитель­ской на люстре – и свер­шится чудо: товарищ Сталин встанет с койки? Что тогда? Прощай, свобода, и снова – в нена­вистный класс?!… Ну, нет! Пусть Рябуха еще немного поживёт. Хотя б недельку. А там – черт с ним! Пусть лезет под трамвай, травится в буфете пирож­ками с начинкой из соба­чьей селе­зёнки, в каби­нете химии делает глоток соляной кислоты, под свалив­шийся кирпич подстав­ляет голову… В конечном счёте выби­рать ему, тут вари­антов много. И тогда попра­вится товарищ Сталин, и нас опять загонят на уроки.
Но, слава Богу, покон­чить с жизнью Гнус не торо­пился. В резуль­тате, медленно, но верно угасал товарищ Сталин, а мы по-преж­нему валяли дурака.
Пока не грянул страшный гром. Случи­лось это пятого числа.
Имеется ввиду не смерть вождя (Сталин так и не дождался обещания Рябухи). Беда в тот день свали­лась на меня.
Вот как это было.
В который раз нас собрали в вести­бюле, чтобы услы­шать утреннюю сводку о состо­янии вождя. И тут голос Леви­тана дрогнул. Мы замерли. Наконец, диктор произнёс:
– Сегодня ночью скон­чался Иосиф Висса­ри­о­нович Сталин…
Кто-то вскрикнул, кто-то зарыдал, у старика Кара­пе­тяна подко­си­лись ноги, и он рухнул на цементный пол.
А я подумал: вот и всё, свер­ши­лось. Закон­чи­лись вольные денёчки, пода­ренные Сталиным совет­ской детворе. Было грустно и до слез обидно, что со смертью Сталина всё так быстро кончилось…
И тут меня кто-то о с т о р о ж н о щ е к о т н у л. (Я с мало­лет­ства не пере­носил щекотку). Есте­ственно, я засме­ялся. Кто сыграл со мной такую злую шутку? Да еще в такой траги­че­ский момент?!..
Сегодня, с высоты прожитых лет, я часто размышляю: а не была ли это прово­кация со стороны Рябухи? Во всяком случае, я помню, как Рябуха, в период борьбы с евреями-врачами, на одном из пионер­ских сборов обронил в мой адрес: «Не твоя ли мама зале­чила това­рища Каюмова, завот­делом Кара­суй­ского райкома?». Когда об этом я спросил у мамы, та грустно улыб­ну­лась. «Сейчас мне трудно объяс­нить тебе, сынок, – сказала мама, – но, когда ты вырас­тешь, поймёшь». Дело в том, что мама была главным акушером-гине­ко­логом района и загу­бить това­рища Каюмова могла лишь только при одном условии – если райко­мовец Каюмов был скрытый трансвестит.
Явилась ли щекотка прово­ка­цией Рябухи, или чьей-то неук­люжей детской шало­стью, или резуль­татом стресса, который пережил я в тот траги­че­ский момент, – не знаю. Во всяком случае, тогда я не успел опом­ниться, как был повален на пол. Надо мной стоял Рябуха. Его лицо покры­лось пятнами цвета суточной мочи, у него плясали руки. Он издал истошный визг, схватил меня за шкирку и поволок в свой кабинет. Помогал тащить меня старший пионер­во­жатый Хабибулин. Затем к нему присо­еди­нился учитель пения Козлов.
– По чьей указке ты смеялся?! Говори! – брыз­гался слюной Рябуха.
– Я не хотел смеяться. Просто я боюсь щекотки… – проблеял я.
– Кто щекотал тебя?! Фамилии сообщ­ников?! – встрял Козлов.
Я стои­чески молчал. Да если б я и знал, ни за что бы не признался.
– Срочно приве­дёшь отца и мать! – приказал Рябуха.
– Будешь отпи­раться, станешь сиротой! – припугнул Козлов.
– Хабибулин, обыс­кать мерзавца! – приказал Рябуха.
Не обна­ружив ничего в карманах, кроме лянги и ошичек, Хабибулин одним движе­нием спустил с меня штаны с трусами.
– Ты погляди-ка, не обре­занный! – удивился Хабибулин.
– Маски­ру­ется, – сказал Козлов.
Рябуха плото­ядно засме­ялся. Во рту сверк­нула железная коронка:
– Ты не туда гляди, а выше. Ты на нос его гляди.
У меня отняли коже­ми­товый порт­фель, сняли пионер­ский галстук, вынули из брюк ремень. Отпра­вили домой срочно привести родителей.
В доме был пере­полох. Маме стало плохо, отец схва­тился за линейку и огрел меня по шее. Мама зарыдала…
Вы спро­сите, что было дальше.
К счастью умер Сталин, страна жила похо­ро­нами. Про меня на какой-то срок забыли. А когда вспом­нили, было уже не до меня. Оправ­дали убийц-врачей, аресто­вали Берию, ну и так далее. Не мне рассказывать…
А то, что так скоро­по­стижно умер Сталин, я до сих пор пере­живаю. Какие это были славные и безза­ботные деньки!..