Незна­комый Чуковский

Неизвестный Чуков­ский – это как неуло­вимый Джо. Его жизнь, в целом, - не секрет. Но для боль­шин­ства он автор «Мойдо­дыра», «Айбо­лита», «Мухи-цоко­тухи», авто­ма­ти­чески в подсо­знании прирав­ни­ва­ется к трёх­летним, и интерес к нему не то пропа­дает, а даже не возникает.
Поэтому ничего не стоит пора­зить собе­сед­ника простым сооб­ще­нием, что недавно вышло 15-томное собр. соч. К. Чуков­ского 5 томов там состав­ляют дневник и письма, а из 10 томов собственно сочи­нений детские зани­мают только 1/10 часть).
Не раз прихо­ди­лась слышать: «А что, Чуков­ский бывал в Одессе?» Есть авто­био­гра­фи­че­ская повесть, где место действия – Одесса. Есть мемо­ри­альная доска. С непра­виль­ными, правда, датами, но, не углуб­ляясь, все же можно узнать, что да, жил. Но, видимо, этого мало.
Поэтому, и поскольку коли­че­ство памятных мест неуклонно сокра­ща­ется, стоит на неко­торых остановиться.
Приехав в 1936 г. в Одессу Чуков­ский с женой обходит дорогие ему адреса и в днев­нике записывает:
«Был я на Ново­рыбной, там, где прошло моё раннее детство. Дом номер шесть. Стол­бики еще целы – каменные у ворот. Я стоял у стол­биков и они были выше меня, а теперь… И даже калитка та самая, которую открывал Савелий. И двор. Даже голу­бятня оста­лась…» На этом месте сейчас хрущёвка.
Назы­вает он и другой адрес – Канатный пер., 3.
«Как жаль, что в Одессе не посетил я Канат­ного пере­улка, где прошла моя мутная и раздре­бе­ж­жонная моло­дость. Дом Баршмана! Я заплакал бы, если бы увидел его! /…/ Там я прочёл Бокля, Дарвина, Маркса, Михай­лов­ского, там я писал первые стихи, там вообще наме­тился пунк­тиром я нынешний. /…/ В доме Баршмана я узнал все, что знаю сейчас – даже больше. Там я учился англий­скому языку».
Дом по красной линии в войну разбом­били, но квар­тира Корней­чу­ковых была во флигеле во дворе. Если она и сохра­ни­лась в каком-то виде, то она не уста­нов­лена. Но в остальном пере­улок уцелел. И когда Ч-й ходил по нему, он видел то же, что сегодня видим мы. Наконец, не так давно найдены доку­менты, подтвер­жда­ющие, что Ч-й жил в доме №14 по Панте­лей­мо­нов­ской. Это 1902-1903 г.г.
На этой улице еще в 2013 году был еще один важный адрес: д. №2.
Из той же днев­ни­ковой записи. «Тут /…/ Мария Бори­совна Гольд­фельд жила в “вели­ко­лепном” доме Тарно­поль­ского /…/. Мы здесь буше­вали когда-то любовью – мы, два старичка, произ­во­дящие какое-то дикое впечат­ление на прохожих…»
В 2014 г. этот дом (он еще был и памят­ником архи­тек­туры) с божьим благо­сло­ве­нием снесли.
С Марией Бори­совной Чуков­ской 26 мая 1903 г обвен­чался, и они уехали в Лондон. (Чуков­ского коман­ди­ро­вали спец. корре­спон­дентом от «Одес­ских новостей»).
М.Б. верну­лась в Одессу раньше. Она посе­ли­лась на Базарной, 4, кв. 10, где жили мать и сестра К.И.
20 мая 1904 г. родился сын Николай, в будущем тоже писа­тель. 20 июня его крестили в Скор­бя­щен­ской церкви.
К.И. , понятно, не присут­ствовал на крещении, но в этой церкви он бывал.
Осенью Чуков­ский приехал из Англии, как он пишет в днев­нике, «к маме и жене на Базарную улицу». Уже своей семьёй они пере­ехали в дом № 2.
На Базарной есть еще один дом, с которым связана инте­ресная история. Рассказал ее один из участ­ников – Н.М. Осипович. (В прошлом наро­до­волец, отбывший ссылку в Сред­не­ко­лымске, потом – эсер. По профессии – лите­ратор. В конце 90-х г.г., до пере­езда в Одессу, жил в Нико­лаеве. Его сочи­нения мало кто читал, но один эпизод из воспо­ми­наний стал известным. Он каса­ется Троц­кого. Все биографы расска­зы­вают, как во время встречи Нового года Троцкий рассо­рился с А. Соко­лов­ской, и она сказала: «Никогда не подам руки этому маль­чишке». Так вот, изве­стен этот эпизод из книги Осиповича.)
Сама история. Аресто­вали сестру Житкова, Надежду. Осипович как-то зашёл в буфет ЛАО и услышал, как группа журна­ли­стов обсуж­дает это событие, а Чуков­ский говорит, что спро­во­ци­ровал арест Г.П. Хавкин, корре­спон­дент «Южного Обозрения». Якобы, со слов Житкова-отца, Хавкин забежал к Житковым, оставил какую-то бумажку, а следом пришли с обыском, бумажку нашли и Надежду аресто­вали. Осипович возму­тился тем, что Ч-й обви­няет в прово­ка­тор­стве наро­до­вольца, отбыв­шего 10-летнюю ссылку, и не где-нибудь, а на Колыме, отчитал Чуков­ского, преду­предил, что Хавкин - человек очень попу­лярный среди журна­лист­ской братии, и Чуков­ский поэтому сильно рискует. Действи­тельно, слухи об этом обви­нении быстро распро­стра­ни­лись, и один горячий репортёр уже пригрозил заре­зать Чуков­ского, и даже показал Осипо­вичу кинжал. А самого Хавкина в это время в Одессе не было. Он часто куда-то пропадал. И, наконец, когда страсти уже нака­ли­лись до предела, Хавкин вернулся. Он отка­зался бить Чуков­ского или вызы­вать на дуэль, а убедил всех, что самый правильный путь разре­шения этого, с его точки зрения, недо­ра­зу­мения – третей­ский суд.
«В два дня были наме­чены и выбраны судьи, со стороны Хавкина – Брагин­ский Марк Абра­мович, со стороны Чуков­ского – Жабо­тин­ский Владимир Евге­ньевич, а супр-арбитром, конечно, Наум Леон­тьевич Геккер. Я и студент Житков фигу­ри­ро­вали в каче­стве свидетелей.
И вот на Базарной улице в доме № 12, в квар­тире Геккера идёт суд.
Мне дума­ется, что за последние два деся­ти­летия не было такого свое­об­раз­ного судеб­ного разби­ра­тель­ства, которое, благо­даря блещу­щему остро­умию и искри­стой иронии обви­ня­е­мого /…/ прошло при таком сплошном хохоте судей, и свиде­телей, и самого истца-обви­ни­теля. Один лишь Хавкин не смеялся, а только улыбался чуть-чуть, одними глазами.
Правда, истец, К.Ч. , смеялся «с крем­нями», как опре­де­ляют подобный смех евреи, озна­ча­ющий каменный смех, т.е., когда тот, кто смеётся, пред­почёл бы прова­литься сквозь землю, нежели смеяться.
Финал суда был таков. К.И. Ч., буквально на коленях, просил у Григория Павло­вича прощения.
Тот без малейшей аффек­тации простил, просто протянул ему руку, и из «зала суда» они оба вышли так: рядышком, причём маленький толстенький Хавка обнимал за талию безмерно тощего и безмерно длин­ного Чуковского.»
После рево­люции выяс­ни­лось, что Хавкин действи­тельно был провокатором.
Осипович пишет, что супр-арбитром выбрали «конечно же, Н.Л. Геккера». В 20-е годы разъ­яс­нять, кто он, не было нужды. Сего­дняш­нему чита­телю из этого «конечно же» понятно только, что он был фигурой. Геккер – наро­до­волец, потом эсер. В 80-х г.г. на карий­ской каторге несколько человек покон­чили собой в знак протеста против телесных нака­заний. Геккер стре­лялся, выжил, но остался инва­лидом. Тоже журна­лист. Жабо­тин­ский упомянул его в романе «Пятеро» (пере­довик-народник). В одном жандарм­ском доне­сении гово­ри­лось, что «Геккер хоть и разбит пара­личом, но продол­жает деятельно рабо­тать на благо революции».
Броса­ется в глаза, что все участ­ники эпизода - активные рево­лю­ци­о­неры. Это не случайно. В окру­жении Чуков­ского были с-д, с-р, бундовцы, сионисты… Он и сам прикос­нулся к рево­лю­ци­он­ному движению. В жандарм­ских сводках он проходит как зани­ма­ю­щийся рево­лю­ци­онной пропа­гандой. В общем-то, увле­чение марк­сизмом и рево­лю­цией среди интел­ли­генции было тогда повальным. Но Ч-й, не разрывая связей, не пере­став сочув­ство­вать, помо­гать (и в Одессе, и в Куок­кале он прятал поли­ти­че­ских беглецов), сделал выбор в пользу литературы.

* * *

Уже в 60-х он сказал о рево­люции: «Нельзя было начи­нать такое в нищей, безгра­мотной, крестьян­ской стране. В стране, где мало было интеллигенции».
Чуков­ский считал, что куль­турный, просве­щённый человек делает жизнь лучше без потря­сений и рево­люций. «Вырас­тить два колоса там, где рос один – вот посильная работа для каждого».
Он охотно читал лекции сам, орга­ни­зо­вывал их среди, например, отды­ха­ющих сана­тория, если там оказы­ва­лись люди, способные расска­зать что-то инте­ресное по их специальности.
Любил прихо­дить в школы с лекциями, чтением своих произ­ве­дений. Внучка его расска­зы­вала, как он пришёл к ним на урок лите­ра­туры, когда они прохо­дили «Обло­мова». Послушал немного ответы прилежных девочек, а потом стал расска­зы­вать, к удоволь­ствию учеников и ужасу учитель­ницы, что Гончаров терпеть не мог Турге­нева, считал, что тот ворует у него сюжеты, и потому запирал от него на ключ ящики пись­мен­ного стола. Т.е., рассказал то, чего не прочи­тать в учеб­нике, что может заин­те­ре­со­вать и вызвать желание прочи­тать книгу, не преду­смот­ренную программой. Он нена­видел ученье «от сих до сих». И «он был убеждён, что знания, приоб­ре­тённые собствен­ными усилиями и выбором, прочнее и плодо­творнее тех, которые нам произ­вольно сооб­щают другие» (Л.К.)
Чуков­ский писал: «/…/ человек, не испы­тавший горя­чего увле­чения лите­ра­турой, поэзией, музыкой, живо­писью, не прошедший через эту эмоци­о­нальную выучку, навсегда оста­нется душевным уродом, как бы не преуспевал он в науке и технике. При первом знаком­стве с такими людьми я всегда замечаю их страшный изъян – убоже­ство их психики, их “тупо­сердие”».
Отвле­чённое тупо­сердие даёт совер­шенно реальные резуль­таты. Душев­ному уроду не объяс­нить (например) разницу между стариной и старьём. И снос дома Тарно­поль­ского, как и других памят­ников, - результат деятель­ности безусловных душевных уродов.
Просве­щение – это, в первую очередь, чтение. К концу 50-х годов у Чуков­ского вдруг появи­лись деньги. И он на своём дачном участке, за свои деньги построил библио­теку для пере­дел­кин­ских детей.

* * *

В те времена, когда с день­гами у Чуков­ского было туго (а туго, или очень туго было всегда), он тоже посто­янно кому-то помогал.
В начале 20-х от голода он падал в обморок, зимой в Питере ходил в летнем пальто без перчаток и шарфа, в дырявых башмаках. Когда пред­ста­ви­тель АРА попросил его посо­дей­ство­вать в раздаче помощи писа­телям, Чуков­ский составил список самых раздетых и голодных, а в днев­нике записал: « А между тем больше всех нужда­ется жена моя, М. Б. У неё уже 6 зим не было тёплого пальто. Но мне неловко сказать об этом».
В то же голодные 20-е Чуков­ский как-то в изда­тель­стве услышал, что жене Тыня­нова отка­зали в авансе, а он нужда­ется. Он тут же попросил выпи­сать деньги для Ю.Н. из его собствен­ного аванса, и попросил никому об этом не говорить.
В Ташкенте, в эваку­ации школь­ники читали Ч-му свои стихи, среди них был Валя Бере­стов. Он заболел тяжёлой пеллагрой. К.И. устроил его в боль­ницу, потом достал путёвку в сана­торий. Бере­стов считал себя обязанным Ч-му жизнью.
Он протал­кивал чужие руко­писи, устра­ивал на работу, находил жилье. Просто кормил. И все это – не ожидая благодарности.
В октябре 1918 г. запи­сы­вает в дневник, как его пригла­сили к себе Мереж­ков­ские, были странно-любезны, а потом обра­ти­лись с просьбами.
«/…/ свести с Луна­чар­ским. Вот люди! Ругали меня на всех пере­крёстках за мой, якобы, боль­ше­визм, а сами только и ждут, как бы к боль­ше­визму прима­заться. Не могу ли я достать им письмо к Лорд­ки­па­нидзе? Не могу ли я достать им бумагу – охрану от уплот­нения квартир? /еще ряд просьб/ Я устроил ему все, о чем он просил, потратив на это два дня. И уверен, что чуть только дело боль­ше­виков прогорит – Мереж­ков­ские первые будут клеве­тать на меня».

* * *

Особая тема – помощь поли­ти­че­ским заклю­чённым. Если сразу после рево­люции засту­паться за аресто­ванных было в порядке вещей, то до чего дошла страна к 1937 году, тоже известно.
Люди боялись собственной тени. Сжигали семейные архивы. Вокруг оказав­шихся в опале обра­зо­вы­ва­лась пустота, с ним пере­ста­вали здоро­ваться на улице, не разго­ва­ри­вали по телефону.
Вдова секре­таря Орджо­ни­кидзе, Елиза­вета Гуревич, расска­зала, что когда ее и мужа в 37-м аресто­вали, от их 9-летней дочери отвер­ну­лись все родствен­ники, друзья и знакомые. Кроме Чуков­ского. Он разыскал девочку, ходил с ней хлопо­тать о Гуре­вичах в Проку­ра­туру СССР, ходил в ЦК партии.
Одна уважа­емая мему­а­ристка объяс­нила неуча­стие в помощи аресто­ван­ному поэту так: «Я тогда хлопо­тала о близком мне человеке».
Это обык­но­венно для боль­шин­ства людей: собственное горе отодви­гает чужие несча­стья на задний план.
Но не так у Чуковского.
В августе 1937 аресто­вали зятя К.И., выда­ю­ще­гося физика М. Брон­штейна. Чуков­ский пишет письма, соби­рает подписи, орга­ни­зо­вы­вает хода­тай­ства об осво­бож­дении от крупных учёных, ходит по учре­жде­ниям, ищет ходы к Ульриху, Вышинскому…
В сентябре забрали Т. Габбе и А. Любар­скую – подруг и сотрудниц Лидии Корне­евны (дочери К.И.) по редакции Ленде­т­из­дата. К.И. начи­нает хлопо­тать и о них.
В 1938–м аресто­вы­вают Н. Забо­лоц­кого. Чуков­ский вклю­ча­ется в его защиту.
Это не исчер­пы­ва­ющий пере­чень «подза­щитных».
И тут приходят за Лидой.
Ее мужу, Брон­штейну, дали «10 лет без права пере­писки». Было заме­чено, что когда мужу давали больше 8 лет, то прихо­дили за женой. Но если она успе­вала скрыться, то ее не искали. Л.К. повезло: когда за ней пришли она была в Москве. Т.е., ей нельзя было возвра­щаться в Ленин­град. Л.К., правда, верну­лась, но домой не пошла, а встре­ти­лась с К.И. и дочкой в Летнем саду. Они усло­ви­лись о конспи­ра­тивной пере­писке, и она уехала в Киев, к роди­телям мужа.
А Чуков­ский продол­жает хлопо­тать обо всех, понимая, что в любой момент могут забрать и его, и сыновей. Отсле­жи­вает, приходят ли по-преж­нему за Лидой…
И продол­жает рабо­тать. Потому что жизнь, какая она ни ненор­мальная, продолжается.

* * *

Еще в 1936 г. Чуков­ский прини­ма­ется за авто­био­гра­фи­че­скую повесть, которая в первой редакции назы­ва­лась «Секрет».
В феврале 1938 г. она начи­нает печа­таться в журнале «Пионер».
Все, кому дово­ди­лось видеть книги и журналы, изданные до и во время «боль­шого террора», видели зату­ше­ванные имена редак­торов, или лиц, изоб­ра­жённых на груп­повых фото­гра­фиях. А сами лица сцарапывались.
Поэтому так удиви­тельно обна­ру­жить среди персо­нажей повести доктора Коппа и гимна­зиста Мейера.
Доктор Копп – реальное лицо. Это муж родной сестры Жабо­тин­ского – чело­века, чьё имя нельзя было упоми­нать. Эмигрант и сионист!
Мейер – тоже реальный знакомый Чуков­ского. Сначала с-д, после 1906 г. отдрей­фовал в христи­ан­ство. При Совет­ской власти был сослан на Соловки за принад­леж­ность к рели­ги­озно-фило­соф­скому кружку. Осво­бо­дился за два года до напи­сания «Секрета».
В том же 1938 г., уже под назва­нием «Гимназия», повесть выходит книгой и в неё введён еще один враг народа: одно­классник Кобецкий. Член РСДРП с 1903 г., 1920-21 г.г. – секре­тарь испол­кома Комин­терна при пред­се­да­теле Зино­вьеве, с 1924г. на дипло­ма­ти­че­ской работе. В 1937 г. расстрелян. А в 1938 его имя добав­ля­ется в повесть.
Этим отча­янным поступкам я не нахожу объяснения.
Кстати, когда с приходом Берии насту­пило крат­ко­вре­менное послаб­ление, Габбе и Любар­скую, благо­даря хлопотам Ч-го, выпустили.
А Лиде К.И. среди всяких кани­тели о лекар­ствах и дочкиных игрушках сообщил, что «Пётр Иванович осте­пе­нился и больше не охотится за чужими жёнами». Это озна­чало, что за ней больше не приходят, и она может вернуться.
В 1962 г. в оксфорд­ской речи Чуков­ский сказал: «Мне /…/ очень хоте­лось бы верить, что лите­ра­тура важнее и ценнее всего и что она обла­дает маги­че­ской властью сбли­жать разъ­еди­нённых людей и прими­рять непри­ми­римые народы. Иногда мне чудится, что эта вера – безумие, но бывают минуты, когда я всей душой отдаюсь этой вере».
Я думаю, что это спра­вед­ливо по отно­шению к тем людям, которые, говоря словами Чуков­ского, прошли через эмоци­о­нальную выучку горя­чего увле­чения лите­ра­турой. Поэтому мне хочется, чтобы люди читали как можно больше. В том числе, Чуковского.