Сено и солома

Однажды, уже в Вашинг­тоне, прогу­ливая в садике на Коламбиа-роуд своего щенка Ушика, я позна­ко­мился с хозяйкой сенбер­нара Джулией – дамой, приятной во всех отно­ше­ниях. Она жила непо­да­лёку, на одной из маленьких улиц, пере­се­ка­ющих Коннек­тикут-авеню. С того дня мы встре­ча­лись нередко, наши собаки стали друзьями, и в конце концов Джулия пригла­сила нас с Майей на ужин.
Мы пришли в ее элегантную квар­тиру и нашли там весьма симпа­тичное обще­ство, персон эдак около пятна­дцати. Старшим там был муж Джулии, красавец с седыми кудрями и плав­ными движе­ниями. Если бы не роко­чущая амери­кан­ская речь, его можно было бы отнести к извест­ному россий­скому типу адво­ката-крас­нобая. Кстати, он и оказался адво­катом, как потом выяс­ни­лось. Гости были моложе хозяина дома, нам почему-то пока­за­лось, что это в основном друзья Джулии по универ­си­тету, хотя мы и понятия не имели, училась ли она когда-нибудь в универ­си­тете. В общем, это был народ от трид­цати пяти до сорока, красивый, одетый небрежно, лица неор­ди­нарные, жесты свободные, однако без кинош­ного нахаль­ства. В общем, они были похожи на людей нашего круга в Москве, если исклю­чить из него заве­домых стукачей.
Очевидно, они давно не видели друг друга. Каждого ново­при­быв­шего встре­чали весё­лыми воскли­ца­ниями. Разговор (пона­чалу за коктей­лями) шёл довольно сумбурный и внут­ренний, нас он мало касался – что-то о пере­менах в работе, в жилье, в семьях, все как будто принад­ле­жали к тому типу, что нынче назы­вают «яппи» [От YP – young professionals – интел­лек­ту­альная молодёжь.].
Потом вдруг стала мель­кать тема Саль­ва­дора. Кто-то из них, оказы­ва­ется, там недавно побывал, делал какое-то иссле­до­вание для какой-то частной орга­ни­зации. Вот, кажется, повод вста­вить пару слов, чтобы не сидеть тут чучелом в каче­стве «хозяина друга нашей собаки».
«Саль­вадор, – сказал я глубо­ко­мыс­ленно, – это очень серьёзна».
Все со мной охотно согласились.
«Очень уж близко к дому», – углубил я свою мысль.
Все вновь с энту­зи­азмом поддер­жали меня. Саль­ва­дор­ская тема разго­ре­лась. «Близко, очень близко, слишком близко уж к нашему дому…» – гово­рили гости, как вдруг я заметил, что они совсем не то, что я, имеют в виду. Я-то имел в виду, что вот-вот еще одно тота­ли­тарное марк­сист­ское госу­дар­ство возникнет на этот раз слишком близко к амери­кан­скому дому, а они, гости Джулии, вели речь о том, что Пентагон и ЦРУ втяги­вают страну в «новый Вьетнам», на этот раз слишком близко к амери­кан­скому дому.
Дальше – больше. Мы вовле­ка­лись в разговор, и раз за разом наши ремарки оказы­ва­лись по меньшей мере неумест­ными в этой компании. Кто-то из присут­ству­ющих, например, упомянул имя сена­тора К., а меня будто кто за язык потянул. «Третьего дня, – говорю, – этот К. напугал меня до смерти».
Несколько человек повер­ну­лось ко мне: как так?
– Да вот, – говорю, – проснулся утром, включил теле­визор и сразу увидел сена­тора К., и первая фраза, которую он произнёс, то есть первая фраза, которую я услышал в то утро, звучала так: «Если я стану прези­дентом США, первое, что я сделаю, позвоню Юрию Андро­пову!» Согла­си­тесь, господа, можно перепугаться.
– А почему же? – недо­уменно спросил близко сидевший ко мне молодой почти красавец в рубашке с галстуком и в ковбой­ских сапожках.
– Ну ведь это все равно, господа, что услы­шать, будто кто-то соби­ра­ется звонить Берии, – сказал я.
– Что же, вы против пере­го­воров, что ли? – спро­сила подруга почти красавца, совер­шен­нейшая красавица.
– Нет-нет, простите, я вовсе не имел в виду никаких пере­го­воров, я просто хотел сказать, что вот это желание позво­нить Андро­пову не отно­сится к числу тех эмоций, с кото­рыми хочется начи­нать день.
Те из гостей, что услы­шали этот разговор, пере­гля­ну­лись. «Кто этот человек с таким неопре­де­лённым акцентом?» – гово­рили их взгляды.
– Простите, сэр, мы здесь все друг друга знаем, – сказал почти красавец, – а вот вас видим впервые. Откуда вы?
– Из Совет­ского Союза, – сказал я, и тут уже чуть ли не вся гостиная повер­ну­лась ко мне с непод­дельным интересом.
Далее после­довал разговор с нарас­та­ющим коли­че­ством вопро­си­тельных знаков.
– Как вы очути­лись здесь?
– Меня выгнали из Совет­ского Союза.
– Выгнали из Совет­ского Союза?? За что???
– Ну, пони­маете, я писатель…
– Писа­тель, кото­рого выгнали из Совет­ского Союза??? За что???? On Earth??? [3десь – За какие же грехи?] – За книги.
– ???????
Тут вдруг поток вопро­си­тельных знаков иссяк; не пошел на убыль, а просто оборвался. Тема изгнания писа­теля из СССР «за книги» больше не разви­ва­лась, и на протя­жении всего ужина мне об этом больше не задали ни одного вопроса.
Я начинал дога­ды­ваться, что мы оказа­лись в обще­стве самых что ни на есть левых. Джулия во время наших прогулок в обще­стве взрос­лого сенбер­нара и щенка-спаниеля, видимо, как-то непра­вильно меня вычис­лила, почему-то решила, что я принад­лежу к «их кругу».
Инте­ресно, дога­да­лась ли Майя? Я оглядел комнату и увидел ее в дальнем конце. Разго­ря­чённая, она что-то дока­зы­вала хозяину, а тот как-то от ее доводов обмяк, седые кудри замо­ча­ли­лись. Красивой ладонью он как бы пытался разме­шать густоту Майиных аргументов.
– …Однако вы же не будете отри­цать, что он выда­ю­щаяся личность, – услышал я.
– Он выда­ю­щийся подонок! – атако­вала Майя. – Я там была и видела, как они, эти вожди, там живут, в какой роскоши посреди пустоты, я и его самого видела – наглый тиран!
– Они там ликви­ди­ро­вали прости­туцию, безгра­мот­ность, всем дали жилье… – говорил адвокат.
– Как в конц­ла­гере, – пари­ро­вала Майя с излишней, о, несколько москов­ской, пылкостью.
Речь шла об одном дикта­торе одной островной страны.
«Вечер может кончиться тем, что нам укажут на дверь», – подумал я и тут же сморозил еще одну бестакт­ность, выска­зав­шись по поводу марк­сизма, что он хорош только для уста­нов­ления диктатур на задворках мира, а в циви­ли­зо­ванных странах устарел…
Мне было бы неловко выска­зы­вать эти, с москов­ской точки зрения, общие места, если бы не изум­лённые взгляды гостей Джулии.
«Марк­сизм устарел?»
Нет, нас не выста­вили за дверь, однако несколько гостей довольно выра­зи­тельно посмот­рели на хозяйку дома (кого, дескать, привела?), и Джулии ничего не оста­ва­лось, как пожать плечами.
В даль­нейшем ужин проходил и завер­шился вполне светски. Употреб­ля­лись хорошие вина, креветки, сыры и салаты, обсуж­да­лись новые фильмы и книги; поли­тики, во избе­жание новых недо­ра­зу­мений, больше не каса­лись ни свои, ни чужие.
В свет­ской беседе, между прочим, выяс­ни­лось, что у доброй поло­вины этих амери­кан­ских интел­ли­гентов дедушки и бабушки, а то и роди­тели прибыли на этот материк из России. «В каком-то смысле, – подумал я, – их марк­сист­ские убеж­дения – вещь наслед­ственная. Дедушки и бабушки привезли с собой свою анти­им­пер­скую и анти­бур­жу­азную крамолу, и здесь она как бы закон­сер­ви­ро­ва­лась. Как же можно усомниться в марк­сизме, если и папа в него верил, и дедушка?»
Глядя на этих приятных людей, внешне вроде бы таких уж «наших», а на самом деле совер­шенно глухих к нашим проблемам (как, возможно, и мы кажемся им глухими к их проблемам), я думал о той хитрой ловушке, в которой оказа­лась интел­ли­генция всего мира, об этой пресло­вутой «левой – правой «прими­тивке, разде­лившей людей по дурацким кате­го­риям, о наглом ее давлении, как бы полно­стью исклю­ча­ющем всякую возмож­ность него­ри­зон­таль­ного движения.
В конце семна­дца­того века русский царь Алексей Михай­лович начал форми­ро­вание армии евро­пей­ского образца. Вдруг выяс­ни­лось, что рекруты, дере­вен­ские пареньки, не знакомы с такими поня­тиями, как «левое» и «правое». Что делать, как направ­лять движение марши­ру­ющих колонн? Какой-то фельд­фе­бель придумал: на левое плечо солдатам под погон засо­вы­вали пучок сена, на правое – пучок соломы. «Сено!» – кричал фельд­фе­бель, и рота пово­ра­чи­вала налево. «Солома!» – и рота исправно двига­лась в правом направ­лении. Таким образом абстрактные в контексте Вселенной понятия полу­чили веще­ственное напол­нение. «Левая» и «правая» в совре­менном мире лишены какого бы то ни было веще­ствен­ного наполнения.
Однажды в Вашинг­тон­ском между­на­родном научном центре имени Вудро Виль­сона мне случи­лось быть на докладе о поль­ской «Соли­дар­ности». Это было за месяц до воен­ного путча. Царил энту­зиазм. Докладчик, только что вернув­шийся из Варшавы, расска­зывал о руко­во­ди­телях удиви­тель­ного проф­союза, кто из них профессор, а кто сварщик, как они проводят дискуссии и просто как они живут, как одева­ются и т. д.
Я тогда задал вопрос: а кем они себя считают, левыми или правыми? Вопрос этот озадачил доклад­чика, ауди­торию да и меня самого.
В самом деле, кто они? Комму­ни­сти­че­ская пресса назы­вает их правой контр­ре­во­лю­цией. Стало быть, те, кто им проти­во­стоит, левые? Эти партийные бонзы, окру­жённые стражей, пере­во­зимые в брони­ро­ванных лимузинах?
Пока­жите на кампусе амери­кан­ского универ­си­тета и тех, и этих и задайте загадку: кто здесь левый? Не сомне­ваюсь, руки студентов потя­нутся к тем, кто похож на них самих, – к парням в замыз­ганных джинсах и парши­веньких свитерках, дерзко смею­щимся, с тради­ци­онной рогулькой «V» над головой.
Позвольте, позвольте, но какие же это левые? Молятся, кладут кресты, прича­ща­ются на коленях перед священ­ником… М-да-с, не вполне марк­сист­ской веры эти това­рищи… чем-то от них попа­хи­вает чуждым…
В центре Вудро Виль­сона разго­релся спор, в ходе кото­рого решили, что «Соли­дар­ность» все-таки следует считать левыми или, точнее, левыми правыми, хотя, может быть, и не столь левыми, сколь правыми по сути… и левыми… тоже по сути. Тут время дискуссии истекло.
В мире в виде фона для вполне отчёт­ливой и наглой поли­тики царит терми­но­ло­ги­че­ская, семан­ти­че­ская, линг­ви­сти­че­ская и эсте­ти­че­ская неразбериха.
В шести­де­сятые годы в СССР гуляла двусмыс­ленная песенка: «Левый крайний, милый мой, ты играешь головой» – вроде бы про футбо­листа. Проти­во­стояли нам сталинцы во главе с Коче­товым, Гриба­чевым, Софро­новым. Их почему-то назы­вали правыми, как бы объединяя таким образом с респуб­ли­кан­цами в США и с тори в Англии, как бы ставя рядом жутчай­шего банщика Гриба­чева и вполне прилич­ного сэра Антони Идена. Москов­скому левому обще­ству Софронов казался правее гене­ра­лис­си­муса Франко. Мало кому прихо­дила в голову абсурд­ность этой диспо­зиции, никто почему-то не думал, что для Франко сталинцы – левые.
На Западе изгнан­ники с Востока нашли не так много друзей среди левых. Привычно из поко­ления в поко­ление и отчасти комфор­та­бельно в усло­виях демо­кратии сопро­тив­ляясь капи­та­лизму, эти люди морщи­лись, когда мы гово­рили о нашем жизненном опыте в анти­ка­пи­та­ли­сти­че­ском обществе.
Неужели западный левый интел­ли­гент уже частично втянут в систему тота­ли­та­ризма? Мы не хотели в это верить, не хоте­лось терять привычный роман­ти­че­ский образ свобо­до­мыс­ля­щего чудака, броса­ю­щего вызов пред­рас­судкам и фили­стер­ству. Все-таки в комплексе левизны, каза­лось нам, идея личной свободы и чистой совести должна преоб­ла­дать над идео­ло­ги­че­скими стереотипами…
Париж­ские «новые фило­софы» оказа­лись первыми среди тех, кто преодо­левал круг закли­наний. Все они пришли с баррикад Латин­ского квар­тала 1968 года для того, чтобы назвать себя «детьми Солже­ни­цына» и заяв­лять, что слово «спра­вед­ли­вость» для них дороже двух­мер­ного измерения.
А вашинг­тон­ские молодые консер­ва­торы?.. Строгие костюмы с хорошо подо­бран­ными галсту­ками, пуговки вниз, воло­сики на пробор, наслед­ственная «реак­ци­онная» мимика… правые, тут уже не ошибёшься, однако то, что движет сейчас этим направ­ле­нием ума, а именно отри­цание тота­ли­тар­ного цинизма, роднит наших preppies [Выпуск­ники частных школ. ] с париж­скими бунта­рями, да и с нами, изгнанниками.
Ситу­ация, может быть, слегка прояс­ни­лась бы, если бы стало ясно, что ЦК – КГБ не имеет отно­шения ни к левым, ни к правым. Ошибё­тесь, судари мои, если и к центру их отпи­шете. Они нахо­дятся в других изме­ре­ниях. Каза­лось бы, это очевидно, однако ситу­ация не проясняется.
Ситу­ация настолько темна, что поза­ви­дует театр абсурда.
Почему «левые» и «правые», а не «верхние» и не «нижние», не «внут­ренние» и не «внешние»? Почему мы всегда должны танце­вать от печки, то есть от распо­ло­жения кресел в каком-то старинном зале для засе­даний? Может быть, даже забытое сейчас деление на мате­ри­а­ли­стов и идеа­ли­стов внесло бы больше ясности. Пока что свиф­тов­ские остро­ко­неч­ники и тупо­ко­неч­ники спорят, а насе­ление спра­ши­вает – где же наши яйца?
С темой рево­люции в совре­менном мире ежегодно проис­ходят удиви­тельные пара­доксы, транс­фор­мации, пере­вёр­ты­вание идей, понятий, зрительных образов. Символ левого движения, вдох­но­венный лик Че Гевары (после пяти рюмочек дайкири на борту конфис­ко­ванной яхты) обора­чи­ва­ется растлённой физио­но­мией Муамара Каддафи или каба­ньим рылом Иди Амина. Посто­янно прихо­дится стал­ки­ваться с тем, что в амери­кан­ском языке с приятной точно­стью назы­ва­ется blockhead [Болван, дурень.]. Благо­родное слово «либерал» нынче изрядно испо­хаб­лено марк­сист­скими доктри­нё­рами. Стыдясь этого слова, левый интел­ли­гент бодро прошагал в область стройных обще­ственных теорий, от которых за версту разит если не конц­ла­герем, то казармой. В походке этого некогда свобод­ного чело­века заскво­зила солдатчина.
Вот, скажем, нобе­лев­ский лауреат Габриель Гарсиа Маркес, талант и левак, левее некуда. Левее, если пере­гнуться, можно увидеть только живот его личного друга Фиделя Кастро.
Нобе­лев­ский комитет, награждая и опре­деляя заслуги Маркеса, заявил, что он всегда «поли­ти­чески на стороне бедных», а также «против внут­ренних репрессий и иностранной эконо­ми­че­ской эксплуатации».
Каза­лось бы, как тут не поап­ло­ди­ро­вать, а про увле­чение терро­ри­стами можно и забыть: мало ли чем может увлечься рома­нист? Хочется забыть… но, увы, вспо­ми­на­ется… экран москов­ского теле­ви­зора и на нем Г.Г. Маркес, полный провин­ци­аль­ного высокомерия.
– Я дал зарок, – вещал он, – ничего не печа­тать из своих худо­же­ственных произ­ве­дений, пока не падёт жестокий режим Пино­чета в Чили.
Апло­дис­менты. Кому приятна военная дикта­тура? И все-таки, товарищ Маркес, не лишайте чело­ве­че­ство столь боль­шого удоволь­ствия, как чтение ваших романов. Он улыба­ется. Даль­нейшее пока­зало, что зарок был не так уж твёрд.
В те дни десятки тысяч вьет­нам­ских беженцев, boat people, тонули в море, пытаясь спастись от новых комму­ни­сти­че­ских хозяев. Весь мир шумел об этом, и Маркес был спрошен москов­ским теле­ви­зи­онным человеком:
– А что вы скажете, товарищ Маркес, по поводу шумихи, разду­ва­емой буржу­аз­ными сред­ствами инфор­мации в связи с проблемой вьет­нам­ских беженцев?
(Не исключаю, между прочим, лукав­ства со стороны совет­ского теле­ви­зи­он­щика: они не так просты.)
У Маркеса на лице появ­ля­ются следы марк­сист­ского анализа. Он объяс­няет совет­ским телезрителям:
– Это есте­ственный процесс клас­совой рево­люции. Проиг­равший класс должен исчез­нуть, усту­пить своё место победителям.
Не правда ли, привле­ка­тельно звучит эта фраза в устах «поли­ти­че­ского сторон­ника бедных» и врага «внут­ренних репрессий»?
В Москве, помнится, многие тогда дали зарок ничего не читать марке­сов­ского до падения комму­ни­стов во Вьет­наме. В шутку, разу­ме­ется. К чести наших либе­ралов, надо сказать, что они еще не развили в себе марке­сов­ской «звериной серьёзности».
Все-таки нужно обла­дать какой-то особенной вуль­гар­но­стью для того, чтобы быть настолько забло­ки­ро­ванным дешёвой и уста­ревшей левой идеей. Увы, иногда такая вуль­гар­ность может соче­таться с худо­же­ственным талантом.
Досто­ев­ский сказал, что ради слезинки ребёнка можно пожерт­во­вать счастьем чело­ве­че­ства. Может быть, эта мета­фо­ри­че­ская «слезинка» как раз и есть то, что отведёт писа­теля наших дней и от левой и от правой самоцензуры.

Хлеба и зрелищ

Недавно мне удалось совер­шить путе­ше­ствие в неда­лёкое прошлое, а именно в милое всему нашему поко­лению деся­ти­летие шести­де­сятых годов. Увы, это были все-таки не наши, не совет­ские шести­де­сятые, а здешние, амери­кан­ские, но тем не менее все это было очень близко и даже лирично, напом­нило мне поездку в Англию осенью 1967 года и другие поездки на Запад.
Я говорю о массовом празд­нике с куклами, который каждый год устра­и­ва­ется на холмах Север­ного Вермонта и назы­ва­ется «Bread & Puppet Show», что, собственно говоря, в пере­кличку с римской тради­цией озна­чает «Хлеба и зрелищ». Народ сюда стека­ется со всей Новой Англии, из Бостона, Нью-Йорка и Вашинг­тона, можно заме­тить даже машины с номер­ными знаками далё­кого Юга и Даль­него Запада. Любо­пытно, что в толпе слышна не только англий­ская, но и фран­цуз­ская речь. Сначала я подумал, откуда здесь так много фран­цуз­ских тури­стов, потом дога­дался – это были канадцы из фран­ко­язычной провинции Квебек.
Мы отпра­ви­лись на праздник большой компа­нией: вермонт­ский житель, писа­тель Саша Соколов, его жена Карен, их соседи Барбара и Скип, изра­иль­тяне Нина и Алек­сандр Воро­нель и мы с женой. Прошу прощения, забыл упомя­нуть двух­лет­него спаниеля по имени Ушик.
Собак вообще было множе­ство, и вели себя они в толпе вполне непри­нуж­дённо. Еще более непри­нуж­дённо чувство­вали себя здесь крошечные дети. Иные из них ползали нагишом, ибо стояла жара. Собак кормили повсюду. Распол­за­ю­щихся детей пере­да­вали из рук в руки поближе к родителям.
В толпе преоб­ла­дали те, кого очень условно можно обозна­чить термином «левая интел­ли­генция». Все напо­ми­нало обста­новку подобных сборищ в конце шести­де­сятых и начале семи­де­сятых годов: джинсы, длинные волосы, значки, гитары… Уста­ревшие идейные хиппи, надо сказать, довольно живучи в США и благо­по­лучно сосед­ствуют с безы­дей­ными панками. Моло­дёжь, старе­ющая моло­дёжь и совсем уже старая моло­дёжь… Очень быстро возникла типичная для подобных ситу­аций обста­новка есте­ственных, так сказать, отно­шений. К нашему пикнику подошла девушка и сказала:
– У вас тут, братцы, я вижу очень много пива, а у нас не хватает. Можно я возьму несколько банок?
Пери­о­ди­чески прибли­жался некий стран­ству­ющий рыцарь и запросто, не спра­шивая, прикла­ды­вался к нашей галлонной бутыли крас­ного вина, одаривая окру­жа­ющих вслед за тем смутной улыбкой, поблес­ки­ва­ющей из заро­слей его лица. Хлеб здесь всей много­ты­сячной толпе выдают даром, эта традиция празд­ника, и хлеб, надо сказать, очень вкусный, дере­вен­ский, из муки круп­ного помола. Бесплатно выда­ётся также поджа­ренная кукуруза.
Празд­ники эти нача­лись как раз на стыке шести­де­сятых и семи­де­сятых, когда герман­ский кукольник Питер Шуман осел в Вермонте. За это время его труппа «Хлеба и зрелищ» приоб­рела даже неко­торую между­на­родную извест­ность. Они гастро­ли­руют и в Европе, и в Латин­ской Америке, и в Индии, но штаб-квар­тира их по-преж­нему оста­ётся на зелёных холмах Гловера, которые обра­зуют здесь как бы есте­ственный амфи­театр, в то время как подсту­па­ющие к долине рощи обра­зуют как бы есте­ственные кулисы.
Когда прибли­жа­ешься к месту действия и видишь эту долину, и много­цветную толпу, собрав­шуюся на склонах, и хвостатые флаги, расстав­ленные на шестах, невольно думаешь: вот так в средние века, должно быть, выгля­дело поле боя перед какой-нибудь битвой Алой и Белой розы.
Между тем то, что нас ждёт, по отно­шению к войне носит совсем проти­во­по­ложный характер. Кукольные пред­став­ления в Вермонте – это гран­ди­озная паци­фист­ская демон­страция. В устрой­стве ее прини­мают участие такие амери­кан­ские паци­фист­ские орга­ни­зации, как «Корни травы», «Зелёный мир», да и сама труппа Питера Шумана известна как активная паци­фист­ская колонна. Согласно разда­вав­шимся там инфор­ма­ци­онным листочкам, они как раз плани­ро­вали серию выступ­лений в Европе против разме­щения там «першингов» и «крузов».
Вначале была чисто развле­ка­тельная, идео­ло­ги­чески не нагру­женная программа. Римский цирк – импе­ратор, патриции, рабы, глади­а­торы, дикие звери, пляски масок, кувыр­кания, песно­пения, смешные декла­мации. Долина обла­дает удиви­тель­ными акусти­че­скими каче­ствами – без всяких микро­фонов немуд­рящие тексты разно­си­лись по огром­ному пространству.
Затем, когда солнце стало уже скло­няться к холмам, нача­лось основное, анти­во­енное действо. Из леса появи­лась процессия в белых одеждах. Она несла огромную, этажа в три, куклу, симво­ли­зи­ру­ющую как бы солнце, то есть мирную жизнь. Кукла была уста­нов­лена в центре амфи­те­атра, и вслед за тем фигурки в белых штанах и рубахах как бы улетали в соседнюю рощу. Из-за холма появился и спустился в ложбину большой духовой оркестр, тоже все в белом. В округе разли­лась мирная дере­вен­ская музыка, и на просё­лочной дороге появи­лась другая процессия, несущая гигант­скую супру­же­скую кровать.
В кровати, оказа­лось, возлежат Дед и Баба, трёх­этажные мирные пейзане. Мало-помалу эти фигуры-символы стали подни­маться из кровати и двигаться к центру долины, где белые фигурки уже уста­нав­ли­вали огром­нейший стол, стул для Бабы и кресло-качалку для Деда. Засим появился чугунок, вели­чиной с избу, в котором Баба начала варить Суп. Фигурки, танцуя, изоб­ра­жали картошку, лук, перец, порей, петрушку, пастернак, помидор, капусту и т. д. Все было мирно и чудно, когда нача­лось нечто зловещее – втор­жение абсурдных сил мили­та­ризма. Из леса вывезли стили­зо­ванное чучело сверх­зву­ко­вого истре­би­теля-пере­хват­чика, верхом на котором сидел стили­зо­ванный человек-робот, военный бандит. Вспом­ни­лась боевая совет­ская песня трид­цатых годов:
Там, где пехота не пройдёт,
Где броне­поезд не промчится,
Тяжёлый танк не проползёт,
Там пролетит стальная птица.
Символ войны прибли­зился к символу мира и вторгся в мирную жизнь. Самолёт и лётчик разго­ва­ри­вали друг с другом нераз­бор­чи­выми машин­ными коман­дами на непо­нятном языке. Задним числом это напом­нило демон­стри­ро­вав­шиеся в Совете Безопас­ности плёнки элек­трон­ного прослу­ши­вания, на которых ночные мазу­рики, пилоты СУ, прини­мают команду сбить пасса­жир­ский самолёт с двумя­стами шестью­де­сятью девятью мирными людьми на борту.
От втор­жения мили­та­ризма Дед заскучал, а потом упал носом на стол, как будто от хорошей бутылки само­гона. Бабка тоже отклю­чи­лась, и Суп (с большой буквы) протух. Наивно, но убеди­тельно, ничего не скажешь. Стальная птица продол­жала разго­ва­ри­вать сама с собой, никаких эмоций не выражая. В этом, кстати говоря, видна харак­терная черта совре­менных агрес­соров: захва­тывая какую-нибудь очередную страну, они даже как бы и не раду­ются, как будто знают заранее, что на пользу не пойдёт.
Злоде­яние завер­ши­лось как раз перед заходом солнца, но вот, едва оно зака­ти­лось за круглые холмы, в ранних сумерках появи­лись легко­крылые посланцы доброй воли – правильно, голуби мира! Один из них, как бы походя, сунул под стальную птицу толику огня, и чудо­вище сгорело, крякая, ухая и все еще продолжая отда­вать меха­ни­че­ским голосом команду самому себе.
Сумерки еще сгусти­лись, и тут начался апофеоз – ленты, шары, светя­щиеся мотыльки. Проплыл торже­ственный Ковчег, символ спасения человечества.
Толпа побрела к своим бесчис­ленным авто­мо­билям, запар­ко­ванным на несколько миль в округе. Все были довольны – и воздухом поды­шали, и искус­ством насла­ди­лись, и сами были как бы участ­ни­ками какого-то старин­ного действа, и посильный вклад внесли в дело предот­вра­щения войны. Мы смот­рели вокруг – неплохие в самом деле лица: ни жадности, ни хитрости, ни лукав­ства не напи­сано на них. Скип и Барбара встре­тили одного знако­мого из труппы «Бред энд паппит», моло­дого боро­да­того паренька. Паренёк был возбуждён. «Скоро едем в Европу проте­сто­вать против разме­щения „першингов“ и „крузов“, – сказал он. „А против других моделей ракет вы не соби­ра­е­тесь проте­сто­вать?“ – спро­сили мы его. Он несколько смешался, но потом сказал, что протесты против восточных типов ракет – это дело восточной обще­ствен­ности. „Мы на Западе проте­стуем против запад­ного мили­та­ризма, а восточная обще­ствен­ность проте­стует против восточ­ного мили­та­ризма, – сказал он. – В Совет­ском Союзе тоже суще­ствует большое движение сторон­ников мира“. Мы посмот­рели на его славное лицо и поду­мали, что от идеа­лизма такого рода в наши дни уже попа­хи­вает какой-то мерзо­стью. „Дорогой Ник, вы смело можете считать совет­ское движение сторон­ников мира частью вашего запад­ного движения сторон­ников мира, потому что оно никогда не проте­стует против восточных ракет и ядерных боего­ловок, а только лишь и всегда против западных ракет и боеголовок“.
Ник был поражён. Неужели в Совет­ском Союзе не суще­ствует неза­ви­си­мого паци­физма? Мы тоже были несколько удив­лены. Что же вы, Ник, дружище, газет не читаете? Ничего не знаете о «Группе за уста­нов­ление доверия», которую осме­ли­лась орга­ни­зо­вать москов­ская моло­дёжь вне рамок тота­ли­тар­ного и целиком подчи­нён­ного ведом­ству пропа­ганды Совета мира? Ничего не слышали, как нава­ли­лась на них каменным брюхом совет­ская поли­ти­че­ская полиция, как в течение корот­кого времени из полу­тора десятков осно­ва­телей несколько человек оказа­лись в психушке, несколько – в тюрьмах, иные принуж­дены были «раска­яться», иные – эмигрировать?
Молодой человек был обес­ку­ражен и подавлен. «Неужели никогда в Совет­ском Союзе не было вот такого, как наше, неза­ви­си­мого от прави­тель­ства, ралли?» – спросил он.
Не нужно было особенно напря­гать память, чтобы отве­тить на этот вопрос. Неза­ви­симые от прави­тель­ства ралли и митинги в Совет­ском Союзе немыс­лимы, как цветы на Северном полюсе.
Вдруг кто-то из нас воскликнул: «А ведь было однажды! Вспом­ните, братцы, сентябрь 1974 года и парк Измай­лово!» И мы все вспом­нили тут немыс­лимое событие в жизни Москвы, день, пробу­дивший столько надежд и вдохновений.
Тогда, после знаме­нитой «Буль­до­зерной выставки», на которой комсо­моль­ские дружины под охраной милиции жгли картины худож­ников-нонкон­фор­ми­стов, а буль­до­зеры в лучшем стиле сталин­ских танки­стов насту­пали на зрителей, власти вдруг усту­пили и разре­шили неза­ви­симую выставку на поле служеб­ного соба­ко­вод­ства в парке Измайлово.
Стоял блаженный день бабьего лета, и несколько тысяч человек – неофи­ци­альная арти­сти­че­ская Москва – собра­лись на зелёных холмах, слегка напо­ми­навших вот эти вермонт­ские, чтобы смот­реть картины, шутить и обод­рять смель­чаков художников.
Неза­бы­ва­емый день. Больше он никогда не повто­рился. Сейчас по крайней мере поло­вина тех худож­ников, устав от беско­неч­ного тупого пресле­до­вания, пере­се­ли­лись за границу, да и из толпы, наверное, треть отпра­ви­лась туда же. И все-таки нельзя забыть то удиви­тельное состо­яние доверия и надежды, что царило тогда в Измайлове.
Вот это, пожалуй, и был един­ственный истинный акт в защиту мира в Совет­ском Союзе, сказали мы Нику, хотя на нем не упоми­на­лись ни атомные бомбы, ни ракеты. Что же каса­ется всех этих тщательно разра­бо­танных и обес­пе­ченных целой армией стукачей и агентов маршей, митингов и вело­про­бегов, то они направ­лены на совсем проти­во­по­ложные цели – пере­хват пропа­ган­дист­ской иници­а­тивы и в конечном счёте – обман.
Вермонт… пейзаж… лица… что я могу этим людям дока­зать? Пара­докс в том, что без них Америка не была бы Америкой.