Сандро из Чегема -
самое значи­тельное произ­ве­дение Фазиля Искандера.
Сборник новелл, объеди­ненных одним героем, сам автор относил к жанру плутов­ского романа. В СССР роман впервые был напе­чатан в журнале «Новый мир» в 1973 году. Но произ­ве­дение было подверг­нуто жесто­чайшей цензуре. Автор согла­сился на публи­кацию лишь потому, что были опре­де­ленные финан­совые труд­ности, а еще он понимал, не пойди он на уступки, ничто из напи­сан­ного им так и не увидит свет. Но то, что сделали редак­торы с его романом, долго не давало ему покоя после издания. Текст «Сандро из Чегема» был, по словам Искан­дера, «чудо­вищно истоптан». Он даже написал письмо в редакцию, в которой требовал вернуть рукопись.
Роман «Сандро из Чегема» был напе­чатан полно­стью лишь в конце семи­де­сятых, начале вось­ми­де­сятых годов известным амери­кан­ским изда­тель­ством «Ардис», созданным Карлом и Элен­деей Проффер и специ­а­ли­зи­ру­ю­щимся на издании русско­язычной лите­ра­туры, которой издаться в СССР было либо невоз­можно, либо она изда­ва­лась с серьез­нейшей цензурой. Там изда­вали Набо­кова, Аксе­нова, Брод­ского и многих других. Именно в изда­тель­стве «Ардис» были опуб­ли­ко­ваны два тома «Сандро из Чегема». Всего книга состояла более чем из 800 страниц, для срав­нения - в том «Сандро из Чегема», что издали в СССР, было лишь 240 страниц. Впослед­ствии роман был пере­веден на многие языки мира.

– Что случи­лось с русскими?
– с каким-то недо­уме­нием и горечью время от времени вопро­шали чегемцы, сколько я их помню.
Я думаю, вопрос этот впервые прозвучал, когда чегемцы узнали, что Ленин не похо­ронен, а выставлен в гробу в особом поме­щении под назва­нием «Амав­золей».
Предание покой­ника земле для чегемцев настолько важный и неукос­ни­тельный акт, что нрав­ственное чувство чегемцев никогда не могло прими­риться с тем, что мертвый Ленин годами лежит в поме­щении над землей, вместо того чтобы лежать в земле и слиться с землей.
Вообще чегемцы к Ленину отно­си­лись с зага­дочной нежно­стью. Отчасти, может быть, это чувство вызвано тем, что они о жизни вели­кого чело­века узнали впервые тогда, когда услы­шали о его смерти и о неспра­вед­ливом непре­дании его праха земле. До этого о суще­ство­вании Ленина, кроме дяди Сандро и еще, может быть, двух-трех чегемцев, никто не знал.
Я думаю, так возник чегем­ский миф о Ленине. Чегемцы про него гово­рили, что он хотел хоро­шего, но не успел. Чего именно хоро­шего, они не уточ­няли. Иногда, стыдясь суеслов­ного употреб­ления его имени и отчасти кодируя его от злого любо­пыт­ства темных сил природы, они не назы­вали его, а гово­рили: Тот, кто Хотел Хоро­шего, но не Успел.
По пред­став­лению чегемцев, над кото­рыми в моё время моло­дежь втихо­молку посме­и­ва­лась, Ленин был вели­чайшим абреком всех времен и народов. Он стал абреком после того, как его стар­шего брата, тоже вели­кого абрека, поймали и пове­сили по приказу царя.
Его старший брат не соби­рался стано­виться абреком Он соби­рался стать учителем, как и его отец. Но судьбе было угодно другое. Оказы­ва­ется, в Петер­бурге в те времена, как и в Абхазии, тоже бывали всена­родные скачки. И вот старший брат Ленина, увле­ченный скач­ками, не заметил, что слишком высо­вы­ва­ется из толпы и мешает царю Николаю проехать к своему почет­ному месту, чтобы любо­ваться скачками.
Брат Ленина не хотел оскор­бить царя, но так полу­чи­лось. Люди царя не подо­спели вовремя, чтобы очистить дорогу перед царской лошадью, а царь на то и царь, чтобы, не оста­нав­ли­ваясь, ехать к своему почет­ному месту. И когда царь Николай, одетый в белую черкеску и сидя на белой лошади, доехал до брата Ленина, а тот, увле­ченный скачу­щими всад­ни­ками, его не заметил, царь при всем народе стеганул его камчой, спле­тенной из львиной шкуры, и поехал дальше.
С этого все нача­лось. Оказы­ва­ется, род Ленина был очень гордым родом, хотя люди этого рода всегда бывали учите­лями или метили в учителя. Брат Ленина не мог вынести оскорб­ления, нане­сен­ного ему при народе даже царем Николаем.
Кстати, по абхаз­ским обычаям самое страшное оскорб­ление, которое можно нанести чело­веку, – это ударить его палкой или камчой. Такое оскорб­ление смыва­ется кровью и только кровью оскор­би­теля. Ударил камчой или палкой – значит, приравнял тебя к скоту, а зачем жить, если тебя прирав­няли к скоту?!
Кстати, удар камчой или палкой счита­ется нешу­точным оскорб­ле­нием, иногда приво­дящим даже к пролитию крови, и в том случае, если кто-то без разре­шения хозяина ударил его лошадь. Особенно возму­ти­тельно, если кто-то по неве­же­ству или из присущей ему наглости ударил лошадь, на которой сидит женщина. Конечно, если женщина промолчит, а никто из родствен­ников этого не заметил, все может обой­тись мирно. Но если ударивший лошадь вовремя не принес изви­нений, дело может кончиться очень плохо.
Бывает так. Каваль­када одно­сельчан едет в другое село на свадьбу или поминки. Вдруг лошадь, на которой, скажем, сидит женщина, заупря­ми­лась пере­хо­дить брод, то ли чувствуя, что всад­ница не очень-то уверена в себе, то ли еще что.
И тут может случиться, что едущий сзади сгоряча, не спро­сясь, стеганул эту лошадь, чтобы она шла в воду. И как раз в это мгно­вение обер­нулся кто-то из ее родствен­ников и видел всю эту картину во всей ее варвар­ской непри­стой­ности. Нет, тут он, конечно, промолчит, чтобы не разру­шать обще­ственное меро­при­ятие, в котором они прини­мают участие.
Но кристал­ли­зация гнева в душе этого родствен­ника уже нача­лась почти с хими­че­ской неиз­беж­но­стью. Однако всадник, легко­мыс­ленно ударивший лошадь, на которой сидела женщина, еще может все исправить.
Стоит ему подъ­е­хать к омра­чен­ному родствен­нику и сказать:
– Не взыщи, друг, я тут стеганул вашу лошадь невзначай…
– О чем гово­рить! – отве­чает ему тот с вполне искренним великодушием.
– Скотина, она на то и скотина, чтобы стегать ее. Выбрось из головы! Не мучься по пустякам!
Но мы отвлек­лись. А между тем царь Николай стеганул камчой брата Ленина, совер­шенно не подо­зревая, какие гран­ди­озные исто­ри­че­ские события повлечет за собой эта мгно­венная вспышка царского гнева.
Брат Ленина ушел в абреки, взяв с собой двух-трех надежных това­рищей, с тем чтобы кровью царя смыть нане­сенное ему на людях оскорб­ление. Но жандармы его поймали и пове­сили вместе с его товарищами.
И тогда Ленин еще маль­чиком дал клятву отомстить за кровь брата. Конечно, если бы царь Николай был таким же, как Боль­ше­усый, он тут же уничтожил бы весь род Ленина, чтобы некому было мстить. Но царь Николай был довольно добрый и слишком довер­чивый царь. Он не думал, что род учителей может оказаться таким гордым. И тут он дал промашку.
Ленин ушел в абреки, двадцать лет скры­вался в сибир­ских лесах, и жандармы всей России ничего с ним не могли поде­лать. Наконец он подстерег царя, убил его и пере­вернул его власть. По другой версии он его только ранил, а Боль­ше­усый позже его прикончил. Но так или иначе, царь уже не в силах был удер­жать власть, и Ленин ее перевернул.
Однако много­летнее пребы­вание в холодных сибир­ских лесах подо­рвало его здоровье, чем и восполь­зо­вался Боль­ше­усый. Правда, перед смертью Ленин успел напи­сать бумагу, где указывал своим това­рищам, что и как делать без него.
Первое, что он там написал, – Боль­ше­усого отогнать от власти, потому что он – вурдалак.
Второе, что он там написал, – не соби­рать крестьян в колхозы.
Третье, что он там написал, – если уж совсем не смогут обой­тись без колхозов, не трогать абхазцев, потому что абхазцу, глядя на колхоз, хочется лечь и поти­хоньку умереть. Но так как абхазцы хотя и мало­чис­ленная, но исклю­чи­тельно ценная порода людей, их надо сохра­нить Их надо сохра­нить, чтобы в даль­нейшем при помощи абхазцев посте­пенно улуч­шать породу других народов, гораздо более много­чис­ленных, но чересчур просто­ватых, не пони­ма­ющих красоту обычаев и родственных связей.
Четвертое, что он там написал, – за всеми госу­дар­ствен­ными делами не забы­вать про эндурцев и посто­янно пригля­ды­вать за ними.
Пере­ска­зывая заве­щание Ленина, чегемцы неиз­менно обра­щали внимание слуша­телей на тот неоспо­римый факт, что Ленин перед смертью больше всего был озабочен судьбой абхазцев. Как же чегемцам после этого было не любить и не чтить Ленина?
Кстати, весть о заве­щании Ленина, я думаю, принес в Чегем некогда известный командир граж­дан­ской войны, дядя Федя, живший в Чегеме то у одних, то у других хозяев. Он иногда запивал с таин­ственной для Чегема длитель­но­стью. А так как в Чегеме все пили, но алко­го­ликов никогда не бывало, его запои чегем­цами воспри­ни­ма­лись как болезнь, присущая русским дервишам.
– Ему голос был, – гово­рили чегемцы, – поэтому он бросил все и пришел к нам.
Чегемцам это льстило. Подробнее о дяде Феде мы расскажем в другом месте. Это был тихий, мирный человек, в сезон варения водки сутками дежу­ривший у само­гон­ного аппа­рата и никогда в это ответ­ственное время не запивавший.
Он в самом деле был леген­дарным коман­диром граж­дан­ской войны, а потом, после победы рево­люции, стал крупным хозяй­ственным работ­ником. В отличие от многих подоб­ного рода выдви­женцев он откро­венно призна­вался своему началь­ству, что не разби­ра­ется в своей работе. Его несколько раз снижали в долж­ности, и вдруг в один прекрасный день он прозрел. Он понял, что в мирной жизни он ничего, кроме крестьян­ского дела, которым зани­мался в Курской губернии до герман­ской войны, делать не может.
Сопо­ставив эту истину с реками крови, проли­тыми в граж­дан­скую войну, с роди­те­лями и женой, заруб­лен­ными бело­ка­за­ками в родном селе, он не выдержал.
Гран­ди­озный алко­гольный цунами подхватил его, протащил по всей России, пере­волок через Кавказ­ский хребет, и однажды цунами схлынул, а герой граж­дан­ской войны очнулся в Чегеме с чудом уцелевшим орденом Крас­ного Знамени на груди.
Но о нем – в другом месте, а здесь мы продолжим чегем­скую легенду о Ленине. Значит, Ленин написал заве­щание, или бумагу, как гово­рили чегемцы, но Боль­ше­усый выкрал ее и сжег. Однако Ленин как мудрый человек, хотя и слом­ленный смер­тельной болезнью, успел прочесть ее своим родственникам.
После смерти Ленина Боль­ше­усый стал уничто­жать его родствен­ников, но те успели пере­ска­зать содер­жание ленин­ской бумаги другим людям. Боль­ше­усый стал уничто­жать множе­ство людей, чтобы прихва­тить среди них тех, кто успел узнать о бумаге. И он уничтожил тьму-тьмущую людей, но все-таки весть о том, что такая бумага была, не мог уничтожить.
И вот тело Ленина выста­вили в домике под назва­нием «Амав­золей», проходят годы и годы, кости его просятся в землю, но их не предают земле. Такое жестокое упор­ство властей не могло не найти в головах чегемцев понят­ного объяс­нения. И они его нашли. Они решили, что Боль­ше­усый, гордясь, что он победил вели­чай­шего абрека, каждую ночь приходит туда, где он лежит, чтобы насла­диться его мертвым видом.
И все-таки чегемцы не уста­вали наде­яться, что даже Боль­ше­усый наконец смило­сти­вится и разрешит предать земле несчастные кости Ленина. С великим упор­ством, иногда пере­хо­дящим в отча­яние, чегемцы годами и деся­ти­ле­тиями ожидали, когда это случится.
И если в Чегем кто-нибудь приезжал из города, куда они давно не ездили, или тем более из России (откуда приез­жали те, что служили в армии), чегемцы неиз­менно спрашивали:
– Что слышно? Того, кто Хотел Хоро­шего, но не Успел, соби­ра­ются преда­вать земле или нет?
– Да вроде не слыхать, – отвечал пришелец.
И чегемцы, горестно присвистнув, недо­уменно пожи­мали плечами. И многие беды, нака­ты­вавшие на нашу страну, они часто склонны были объяс­нять этим великим грехом, непре­да­нием земле костей покой­ника, тоску­ющих по земле.
И не то чтобы чегемцы день и ночь только об этом и думали, но души многих из них свербил этот позор неис­пол­нен­ного долга.
Бывало, с моты­гами через плечо идут на работу несколько чегемцев. Идут, мирно пере­го­ва­ри­ваясь о том о сем. И вдруг один из них взрывается:
– Мерзавцы!!!
– Кто – эндурцы? – спра­ши­вают у него опешившие спутники.
– Эндурцы само собой, – отве­чает, успо­ка­и­ваясь, тот, кто взорвался, – я о тех, что Ленина не хоронят…
– Так у нас же не спрашивают…
Или, бывало, уютный вечер в какой-нибудь чегем­ской кухне. Вся семья в сборе в приятном ожидании ужина. Весело гудит огонь в очаге, и хозяйка, чуть отклонив от огня котел, висящий на очажной цепи, поме­ши­вает в нем мама­лыжной лопа­точкой. И вдруг она остав­ляет мама­лыжную лопа­точку, выпрям­ля­ется и, обра­щаясь к членам семьи, жалост­ливо спрашивает:
– Так неужто Того, кто Хотел Хоро­шего, но не Успел, так и не предадут земле?
– Эх, – взды­хает самый старший в доме, – не трогай наш больной зуб, лучше готовь себе мамалыгу.
– Ну, так пусть сидят, где сидят, – с горечью воскли­цает женщина, берясь за мама­лыжную лопа­точку. И неясно, что она имеет в виду: то ли толсто­ко­жесть прави­телей, то ли много­тер­пе­ливую непо­движ­ность народа.
Однажды, стоя в кустах лещины, я увидел одино­кого чегемца, в глубокой задум­чи­вости прохо­див­шего по тропе. Порав­няв­шись со мной и, разу­ме­ется, не видя меня, он вдруг пожал плечами и вслух произнес:
– …Приду­мали какой-то Амав­золей… И скрылся за пово­ротом тропы, как видение. Или, случа­лось, стоит чегемец на огромном каштане и рубит толстенную ветку. И далеко вокруг в знойном воздухе разда­ется долгое, сирот­ское: тюк! тюк! тюк!
Врубив топор в древе­сину, распря­мится на минуту, чтобы, отки­нув­шись на ствол, пере­вести дух, и вдруг заме­чает, что далеко внизу по верх­не­че­гем­ской дороге проходит земляк. По его одежде он дога­ды­ва­ется, что тот идет из города.
– Эй, – кричит он ему изо всех сил, – идущий из города! Того, кто Хотел Хоро­шего, но не Успел, предали земле или нет?!
И прохожий озира­ется, стараясь уловить, откуда идет голос, чувствуя, что откуда-то сверху (не с небес ли?), и, может быть, так и не поймав взглядом стоя­щего на дереве земляка, он машет отри­ца­тельно рукой и кричит, вскинув голову:
– Не-ет! Не-ет!
– Ну так пусть сидят, где сидят! – сплюнув в сердцах, говорит чегемец, и неиз­вестно, что он имеет в виду: то ли толсто­ко­жесть прави­телей, то ли много­тер­пе­ливую непо­движ­ность народа. И снова, выдернув топор, – неиз­бывное, долгое, сирот­ское: тюк! тюк! тюк!
Или, скажем, заболел какой-нибудь чегемец, зале­жался в постели на полгода или больше. Приходят наве­щать его одно­сель­чане, родствен­ники из других дере­вень, приносят гостинцы, расса­жи­ва­ются, спра­ши­вают о здоровье.
– Ох! Ох! Ох! – стонет больной в ответ на вопросы о здоровье. – Что обо мне спра­ши­вать… Я давно мертвый, да вроде бедняги Ленина похо­ро­нить меня некому…
Смерть Сталина и водво­рение его в Мавзолей были воспри­няты чегем­цами как начало возмездия. И они сразу же стали гово­рить, что теперь имя его и слава его долго не продержатся.
Поэтому, узнав о знаме­нитом докладе Хрущева на Двадцатом съезде, они нисколько не удиви­лись. В целом одобрив содер­жание доклада, они говорили:
– Хрущит молодец! Но надо было покрепче сказать о вурда­ла­че­стве Большеусого.
И опять чегемцы удив­ля­лись русским.
– Что с русскими, – гово­рили они, – мы здесь, в Чегеме, и про бумагу, напи­санную Лениным, знали, и про все вурда­ла­че­ства Боль­ше­усого. Как же они об этом не знали?
Вопреки либе­раль­ному лико­ванию в стране, когда гроб с телом Сталина убрали из Мавзолея, чегемцы приуныли.
– Надо же было все наоборот сделать, – гово­рили они в отча­янии, – надо было Ленина похо­ро­нить, а этого оста­вить, написав на Амав­золее: «ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ВУРДАЛАК, ВЫПИВШИЙ НАШУ КРОВЬ». Неужели им некому было подсказать?
И, несмотря на все преврат­ности жизни, чегемцы упорно продол­жали ждать, когда же наконец предадут земле Того, кто Хотел Хоро­шего, но не Успел.