Вече­ринка у губер­на­тора «Всё было залито светом. Чёрные фраки мель­кали и носи­лись врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафи­наде в пору жаркого июль­ского лета». (Н. В. Гоголь. Мёртвые души». Т. I, гл.) Музей Имп.Александра III. П. П. Соколов.

Запо­рожец пишет россий­ским султанам

Николай Васи­льевич Гоголь создал трех­слойную лите­ра­туру, однако она была совсем не мармелад. Иногда может пока­заться, что мы имеем дело с двумя писа­те­лями. Мирго­род­ский «пись­менник», сочный, как арбуз, сладкий, как вишня, и само­до­вольный, как помидор, — это раз. При этом он незлобив и добро­душен, как тыква. Вот вам весь укра­ин­ский огород, игра­ющий самую заметную роль в мало­рос­сий­ском твор­че­стве Гоголя. В петер­бург­ском же своем твор­че­стве он создает город черно-белый, серый, дожд­ливый, а зимой — ледяной, безжа­лостный, бесче­ло­вечный. Нигде и ни на ком так не виден процесс создания Россий­ской империи, как на этом жизне­ра­достном парубке, явив­шемся поко­рять столицу, благо­уха­ющем горилкой и колбасой, но закон­чившем, однако, жизнь желчным невра­сте­ником, в порыве стыда и отвра­щения к собственной и мировой лжи сжига­ющим свое творение, вторую часть «Мертвых душ». Кстати, это еще один пара­докс его твор­че­ства. Души были мертвые, но лите­ра­тура — живая. Живая, великая, истинная лите­ра­тура о мертвых душах поко­ления, империи, страны.
А вот когда нечи­стая сила подвигла бедного писа­теля (поскольку нечи­стый прики­нулся попами, Синодом, клиром, анге­лами-храни­те­лями в виде слез­ливых дам-патро­несс) создать ходульную ложь о живой якобы душе высо­кого началь­ника, который пожелал «воззрить» и печа­литься о грешной душе Павла Ивано­вича Чичи­кова, который, однако, сам раска­ялся и пал пред стопы Его, такое нача­лось! Вот тогда-то и полу­чи­лась насто­ящая мерт­ве­чина. Мертвая лите­ра­тура о том, что якобы не всё поте­ряно, что какие-то души на этом клад­бище уцелели. Сооб­разив, что он создал кадавра, безды­ханный труп, писа­тель предал его кремации. Не все руко­писи не сгорают. Трудно пове­рить, что этот полу­безумный старик был когда-то веселым хлопцем. Вообще Мало­россия у Гоголя — это альтер­на­тивный мир. В этом мире можно запросто, заго­товив немного лапши для ушей довер­чивых слуша­телей, есть даром варе­ники «вели­чиной в шляпу», сало, курицу, галушки и прочие лакомства.
Укра­ин­ский мир беспечен, сыт, слегка ленив и слегка пьян. Это не очень похоже на Киев­скую Русь, да и на Мало­россию времен Гоголя — тоже. Похоже, что это гого­лев­ское несбыв­шееся, лири­че­ское время, голубая мечта, попытка создать себе оазис, этакие ванго­гов­ские подсол­нухи. И еще один пара­докс: Ромео и Джульетта Гоголя, его идеал любви и верности, оказы­ва­ется, вовсе не какие-то дивчины с черными очами и не хлопцы, добы­ва­ющие чере­вички черт знает где, аж у самой царицы. Эта любовь прехо­дяща, она зиждется на страсти, ей не хватает стажа. А вот старо­свет­ские поме­щики, два старичка, которые только и делают, что едят: завтрак, обед, ужин, ужин, завтрак, обед, — оказы­ва­ются самыми пламен­ными любов­ни­ками, хотя давно уже отка­за­лись от супру­же­ских объятий. Но именно глубокий старик, каза­лось, впавший в детство, умирает от любви. Петер­бург­ская скудость и бедность, так одоле­ва­ющие Акакия Акаки­е­вича, очень резко контра­сти­руют с мало­рос­сий­ским щедрым изоби­лием. Багряное море вишен, яхон­товое море слив… И воров­ство, вполне уже не мало-, а вели­ко­рос­сий­ское, которое всё никак не может подо­рвать благо­со­сто­яние наших милых старо­свет­ских поме­щиков, потому что благо­сло­венная земля всего рождает так много…
Укра­ин­ские сказки Гоголя (почти как итальян­ские у Горь­кого, хотя у Гоголя они талант­ливы, а у Горь­кого напы­щенны и бездарны, но суть, кажется, одна: мечта, оазис, тоска по яркой, возвы­ша­ющей роман­тике), в сущности, просты, как грабли. Ведьмы там — явление обык­но­венное и даже весьма милое, если, конечно, по ним в церкви не читать Писание, как попы­тался сделать бедный Хома Брут. На них можно пока­таться, с ними можно потан­це­вать на лугу, на них можно зара­бо­тать (как зара­ботал бы Хома на отпе­вании панночки, если бы не расте­рялся и вовремя плюнул ей на хвост, как сове­туют у Гоголя другие хлопцы из бурсы — большие авто­ри­теты по этим делам). Эка неви­даль — ведьмы! Бурсаки утвер­ждают, что в Киеве все бабы на базаре — ведьмы! У запо­рожцев тоже всё очень несложно. Они плохо отно­сятся не только к турец­кому султану, но и к поль­ским панам и даже к паненкам. Об отно­шении их к москалям в повести не сказано ничего: москали далеко, а поляки близко, и их можно бить и грабить всласть. Собственно, Тарас Бульба — не просто сепа­ра­тист, он еще и бандит, хотя очень колоритный.
Старая песня: «Жили двена­дцать разбой­ников, жил Кудеяр атаман…» А насилия над ляхами, в том числе и над младен­цами и деви­цами, броса­е­мыми в огонь (не мино­вать бы в наши дни роман­тич­ному Тарасу Гааг­ского трибу­нала), — это всё дань очень старой и вечно новой моде: битве «за веру» с прокля­тыми като­ли­ками-ляхами, к чему так склонны у Гоголя (и не только) честные и прямые право­славные казацкие души. Да и евреям солоно прихо­дится, Гоголь назы­вает их так, как их назы­вали казаки Тараса Бульбы, и так же их назы­вали персо­нажи Бабеля в «Конармии». Тарас еще гума­нист, он одного недо­би­того его хлоп­цами еврея употреб­ляет куль­турно, в каче­стве лазут­чика и провод­ника. Вот оно, лицо дикой и свирепой воли, лицо запо­рож­ской демо­кратии: никаких оттенков и полу­тонов, никаких прав чело­века на выбор. Пере­бежал Андрий к полячке, так, значит, как в «Аиде» с Рада­месом: «Tragitor, morro» («Изменил, умрет»).
«Прекрасная панна тиха и бледна, распу­щены косы густые, и падает наземь, как в бурю сосна, пробитое сердце Андрия». Светлов оценил ситу­ацию. Инте­ресно, что Гоголь, с потря­са­ющей силой потре­бовав у «клятого Петер­бурга» (вот, кстати, и равно­весие: поганые ляхи и «клятые» москали, а запо­рожцы сами по себе, вроде буду­щего батьки Махно с третей­ским лозунгом «Бей красных, пока не побе­леют, бей белых, пока не покрас­неют») мило­сердия для Акакия Акаки­е­вича, никаких заме­чаний нрав­ствен­ного харак­тера Тарасу не делает. «Люди длинной воли», запо­рожцы, пребы­вают вне христи­ан­ской системы коор­динат и вообще вне логики, и это и есть непри­че­санная воля. Продол­жение истории Тараса в новые времена ищите у Эдуарда Багриц­кого в его «Думе про Опанаса». «Не прощай­тесь. За туманом сгинуло былое. Только птичий крик тачанок, только поле злое. Только запе­вают сабли, только мчатся кони, только плещется над миром черный рой вороний». Это детство, нерас­суж­да­ющее детство. Красота, «крутизна», отсут­ствие рефлексии. Гоголь повзрос­леет, уйдет от мало­рос­сий­ских соблазнов. Хотя сегодня его укра­ин­ские сказки вполне акту­альны, акту­альны как никогда. Андрий посмертно победил и увел-таки Мало­россию к поль­ским панночкам. И я знаю россий­ских депу­татов, которые хоть сегодня подпи­шутся под тем, что в Киеве все бабы — ведьмы, и не только на базаре, но даже на Майдане, и готовы попро­бо­вать старый бурсацкий рецепт: плюнуть ведьме на хвост.
А Гоголь, оказав­шись в Петер­бурге, попа­дает в созданное Пушкиным мощное силовое поле русской лите­ра­туры. Он войдет в Храм искус­ства и уверует, и не будет больше ни просто, ни красиво, а будет навеки запла­канная россий­ская действи­тель­ность, и придется уже не воспе­вать, а отпе­вать. Да, Пушкин был воис­тину ловцом чело­веков. Он поймал Гоголя на лету. «Шинель» — это продол­жение «Медного всад­ника», но только еще ближе к земле, только «один из малых сих», чиновник Акакий Акаки­евич, совсем уж жалкая и мелкая канце­ляр­ская крыса, последний из депар­та­мента, и никакой Параши у него нет, никакой любви, никаких идеалов. И так мало нужно бедняге: теплая шинель на вате, с кошкой, которую издали всегда можно принять за куницу. И даже этой малости он не получит. После един­ствен­ного счаст­ли­вого дня какой-то усатый бандит (и даже не Медный всадник, а просто мазурик) хищно сорвет с него долго­жданную шинель. И только после смерти бедного чинов­ника он преоб­ра­зится в гроз­ного мсти­теля и начнет срывать шинели — со всех подряд, даже и с отка­зав­шего ему в помощи генерала.
Да, у гого­лев­ской шинели было два рукава, и мы вылезли на свет из обоих сразу. Гого­лев­ская Россия — это Россия чинов­ников. И это еще один слой гого­лев­ского пирога. Тупых мздо­имцев, непро­хо­димых воров, жалких лакеев своего босса: гене­рала, тайного совет­ника, столо­на­чаль­ника. Как это в «Мертвых душах» назы­ва­ется? Орел — для посе­ти­телей (без трешки в рукаве) и для подчи­ненных, куро­патка — для началь­ника. И даже рост и комплекция, тембр голоса и цвет лица меня­ются при обра­щении к началь­ству. Унтер-офицер­ские вдовы сами себя секут, а город­ничие всё берут и берут, и попе­чи­тели бого­угодных заве­дений берут тоже. И берут так, что даже Хлеста­кова могут за реви­зора принять. А храб­рость если и прояв­ля­ется, то спьяну или сдуру. Кура­жится храбрый хам Ноздрев, сует нам бруда­стую суку с усами, сильно напо­миная иных думских реак­ци­о­неров. Взды­хает томно мечта­тель Манилов, реши­тельно дума­ющий только о том, что реали­зо­вать никак невоз­можно, сильно напо­миная со своим мостом и чаепи­тиями бывших думских демо­кратов, люби­телей обещать «соци­ально ориен­ти­ро­ванную рыночную эконо­мику»; строит свою пира­мидку Павел Иванович Чичиков, пред­ше­ственник «Властелин» и Мавроди; руга­ется Соба­кевич, прототип наци­онал-патриота, который якобы любит Россию, но всех россиян находит мошен­ни­ками и христо­про­дав­цами, кроме одного поря­доч­ного чело­века, который, увы, свинья. Но все эти хари из Иеро­нима Босха, включая Плюш­кина, полного дегра­данта, — это только один рукав и один слой.
Да, русская лите­ра­тура, с Гоголя начиная, будет прези­рать и нена­ви­деть чинов­ника, «крапивное семя», хапугу и мздо­имца; будет прези­рать город­ничих и губер­на­торов, которые тоже «берут» и тоже заедают обыва­теля; обыва­телей, трус­ливых и неве­же­ственных, тоже не уважит русский писа­тель. Русская лите­ра­тура будет хлебать тоску, стыд и печаль полными ложками. Но есть и другой рукав у шинели, последний гого­лев­ский слой, и, жалея бедного Евгения, мы станем жалеть акакиев акаки­е­вичей за их бедность, несча­стья, ничто­же­ство и безза­щит­ность. Великий насмешник Гоголь, наш россий­ский Мольер, научил нас жалеть униженных и оскорб­ленных, бедных людей, без вины вино­ватых, пьянень­кого Марме­ла­дова, путану Сонечку, «убивца» Расколь­ни­кова. Без Гоголя не было бы у нас ни Чехова, ни Досто­ев­ского. Полно­водные реки их твор­че­ства берут начало от пушкин­ского водо­пада и гого­лев­ского родника.
В бедном Акакии Акаки­е­виче мы увидим своего брата. Это христи­ан­ская традиция, дове­денная в гого­лев­ском твор­че­стве до надрыва. У Гоголя была к этому пред­рас­по­ло­жен­ность, и это стало его посла­нием к россий­ским султанам: к город­ничим, к чинов­никам круп­ного калибра, к сильным мира сего. Ведь что объеди­няет печальную Русь и веселую Украину? Да Миргород Иванов Ивано­вичей и Иванов Ники­фо­ро­вичей, где имеется лужа, удиви­тельная лужа, прекрасная лужа, красоте которой дивятся домики, похожие на копны сена и которая зани­мает почти всю площадь. Лужа да свинья, из-за которой поссо­ри­лись два прия­теля, — это объеди­няет, и еще как объеди­няет, по Гоголю, и Малыя, и Великыя, и Белую Россию. Почи­таешь про Миргород с его лужей и свиньей и не скажешь, что Украина — не Россия. И при этом стано­вится понятно, почему птица-тройка тире Русь так бешено мчится и не дает ответа. Пустое простран­ство без всяких красот и досто­при­ме­ча­тель­но­стей, зани­ма­ющее полмира, движение без смысла и удержу, и ответа не знает никто, а может быть, и нет ответа. Отсюда и неис­це­лимая тоска, и возмож­ность заехать не в ту степь или вывер­нуться в первый же кювет. А на козлах — дурак Селифан, а в бричке — наш мошенник Чичиков. Теперь вы пони­маете, что другие страны и госу­дар­ства «посто­ра­ни­ва­ются» только из инстинкта самосохранения?

Публи­кация Николая Подосокорского