---

«Мы уцелели. Мы живы. Мы факт».

10 лет Колымы Елены Тагер

В 1922 году в Совет­ской России ещё не было приду­мано понятие «иностранный агент», но за связь с амери­кан­цами уже сажали. Поэта Елену Тагер отпра­вили в архан­гель­скую ссылку, обвинив в «эконо­ми­че­ском шпио­наже». Затем была Колыма, затем ещё один срок. В общей слож­ности – более десяти лет, вычерк­нутых из жизни, но не из поэзии.
В 1959 году на одном из засе­даний Ленин­град­ской писа­тель­ской орга­ни­зации Вера Панова, лауреат трех сталин­ских премий, заявила: «Хватит с нас возни с этими реаби­ли­ти­ро­ван­ными!». В ответ на эти слова Елена Тагер напи­сала одно из самых известных своих стихотворений:

Ну, правильно! Хватит с вас этой возни,
Да хватит и с нас, терпеливых,
И ваших плакатов крик­ливой мазни,
И книжек типи­чески лживых…
Задача для вас оказа­лась легка:
Дождав­шись услов­ного знака,
Добить Мандель­штама, предать Пильняка
И слопать живьем Пастернака.
Но вам, подпи­савшим кровавый контракт,
В веках не дано отразиться,
А мы уцелели. Мы живы. Мы факт.
И с нами придется возиться.

Русский ХХ век, он был то спаси­тель, то убийца, то нежный, то удуш­ливый, то зовущий к свободе, то уводящий в острог, то вдох­нов­ля­ющий, то унылый и беспро­светный. Он был полон край­но­стей, и его абори­гены, и его быто­пи­са­тели любили бросаться от одного макси­ма­лизма к другому. Часто так выходит, что за всеми этими мета­ниями, простран­ствен­ными и идей­ными, исче­зает сама жизнь – с её повсе­дневным обиходом, умением видеть красоту и натя­нутые нити между людьми, пони­ма­нием, что даже произвол, даже обре­чен­ность, даже война не отменят рассвета и заката, надежды и прими­рения, иссу­ша­ющей страсти и удовле­тво­рен­ного желания.

Я шла, как оглу­шённая, едва узнавая пустые неосве­щённые улицы

Конечно, большая история, тем более в инте­ресные времена, корёжит судьбы. Но самого себя у чело­века трудно отнять, если только он не попус­кает случиться этой беде.
В 1943 году Елена Тагер запи­сала стихотворение:

Присни­лось мне, что старые друзья
Опом­ни­лись, раска­я­лись, вернулись
И что ко мне, тревожа и дразня,
Привет­ливые руки протянулись.
И, друже­ские руки отстраняя,
Я говорю без гнева, без досады:
– Друзья мои, не трогайте меня,
Мне ничего ни от кого не надо.

Каза­лось бы, это мани­фест личного стои­цизма, созданный в годы великих испы­таний, один среди многих. Но особую силу ему придаёт контекст. Стихо­тво­рение появи­лось на свет в Мага­дане, когда 48-летняя Тагер, вырвав­шись из кошмара колым­ских лагерей, вновь полу­чила возмож­ность запи­сы­вать свои строки.
… Елена Тагер – коренная петер­бур­женка, младшая ровес­ница великой лите­ра­туры Сереб­ря­ного века, слом­ленной и пере­ко­рё­женной Октябрь­ским пере­во­ротом. Она роди­лась в русско-еврей­ской семье в 1895 году. Отец – желез­но­до­рожник, мать зани­ма­лась детьми.
«Её отец, еврей по крови, принял право­славие, чтобы жениться на русской. Елена выросла в право­славной атмо­сфере и в моло­дости во всяком случае была очень рели­ги­озной», – писал о Тагер в амери­кан­ском «Новом журнале» поэт и филолог Глеб Струве.
Ранние годы Елены – прак­ти­че­ская иллю­страция к хресто­матии по истории русской куль­туры начала прошлого века.
Училась в частной гимназии, потом на исто­рико-фило­ло­ги­че­ском факуль­тете Бесту­жев­ских курсов. Рано увлек­лась Пушкиным, зани­ма­лась в семи­наре Венге­рова. Именно там, у Венге­рова, позна­ко­ми­лась со своим будущим мужем, тоже стихо­творцем. Звали его Георгий Маслов.
Разу­ме­ется, девушка была хороша собой. Боль­шеглазая, быстрая. Разу­ме­ется, писала стихи. Разу­ме­ется, публи­ко­вала их под роман­ти­че­ским и несколько вычурным псев­до­нимом – Анна Регатт.
Как это часто случа­ется, двадца­ти­летние поэты не хотели послушно следо­вать за старшим поко­ле­нием и создали свой собственный поэти­че­ский кружок, гордо названный «Арионом». Они тогда думали стереть с лица земли симво­лизм и утвер­дить «новую прозрач­ность» русского слова.
Поэт Всеволод Рожде­ствен­ский вспоминал:
«Мы сходи­лись по вечерам то в студен­че­ских комна­тушках, то в благо­при­стойных буржу­азных квар­тирах. Ни один спор не обхо­дился без прекрасной Анны Регатт, девушки с тонким вкусом».
Мало кто мог пред­по­ло­жить тогда, что этот вспо­ми­на­тель, юноша с хорошей священ­ни­че­ской фами­лией, станет одним из главных свиде­телей обви­нения на ленин­град­ских лите­ра­турных процессах 30-х годов…
Но тогда, в разгар Первой мировой войны, о таких вещах никто даже и не думал. Самого слова «стукач», скорее всего, не существовало.
На счаст­ливую жизнь моло­до­жёнам были отпу­щены считаные дни
В самом конце 16-го года Маслов и Тагер поже­ни­лись. Новый 1917 год влюб­ленные встре­чали в знаме­нитом «Привале коме­ди­антов». Елена вспо­ми­нала потом:
«Нам никого не было нужно, нам нрави­лось одино­че­ство вдвоём. У нас не хватило денег на вино, но мы опья­нели от этой причуд­ливой обстановки».
В тот вечер Елена и Георгий впервые услы­шали Мандель­штама, который «пел свои стихи», не сдер­живая голоса.
«…И, веро­ятно, эти донельзя насы­щенные, эти предельно эмоци­о­нальные стихи невоз­можно было бы донести до слуша­телей иными сред­ствами. Прочи­танные обвет­шавшим «выра­зи­тельным» способом, эти стихи выгля­дели бы как пародия. У Мандель­штама они звучали как закли­нание. В ту ново­годнюю ночь он пропел нам стихи о войне – о евро­пей­ской войне, что длилась с ранней осени 1914 года и теперь гото­ви­лась захлест­нуть 1917-й…» – вспо­ми­нала Тагер спустя 45 лет, когда её воспо­ми­нания о том давнем поэти­че­ском вечере были опуб­ли­ко­ваны в эмигрант­ском «Новом журнале», выхо­дившем в США.
На самом деле это «невоз­можно донести до слуша­телей» – очень любо­пытное заме­чание. Всё, что кажется потомкам безусловным, совре­мен­ники воспри­ни­мают несколько иначе.
Впрочем, на счаст­ливую жизнь моло­до­жёнам были отпу­щены считаные дни.
В 17-м, после Февраль­ского пере­во­рота, молодые ребята, сочув­ство­вавшие эсерам, отпра­ви­лись в Симбирск, прини­мать участие в подго­товке выборов в Учре­ди­тельное собрание. Не исклю­чено, что хотели зара­бо­тать тем, что нынче мы назы­ваем поли­ти­че­ским пиаром.
Октябрь­ский пере­ворот и Елена, и Георгий встре­тили резко отри­ца­тельно. Елена к этому времени уже была бере­менна, но судьба страны важнее частной жизни – Маслов ушёл воевать в один из добро­воль­че­ских отрядов. Он умрёт от тифа в 20-м году, в колча­ков­ском тылу в Крас­но­ярске, так и не увидев свою дочь Арусю, названную в честь героини его поэмы – баро­нессы Авроры Шернваль-Демидовой–Карамзиной.
Век Аруси тоже будет короток. Она погибнет, не дожив и до 20 лет.
Между тем в 1918 году в Петер­бурге увидела свет анто­логия поэтов «Ариона», куда вошли сочи­нения Влади­мира Злобина, Дмитрия Майзе­лиса, Георгия Маслова, Николая Оцупа, Всево­лода Рожде­ствен­ского, Виктора Тривуса и Анны Регатт. На сборник сочув­ственно отклик­нулся Николай Степа­нович Гумилёв:
«Семерых поэтов, собранных в сбор­нике, – писал он, – объеди­няет молодая серьёз­ность чувства и решение войти в искус­ство через дверь, а не через окно. Хорошо, что они при своём выступ­лении не стре­мятся произ­вести шум, как это было принято ещё так недавно. Спокойный голос имеет все шансы быть услы­шанным в толпе буянов от искус­ства… Стихи Анны Регатт – хорошие, живые, по праву появив­шиеся на свет. Может быть, если бы не было Анны Ахма­товой, не было бы их. Но разве это умаляет их достоинство?»
Сама же Елена три года граж­дан­ской войны провела в Поволжье, боро­лась с голодом, рабо­тала в коми­тетах помощи голо­да­ющим. И, совершая крутой разворот в судьбе, в последний день 1920 года верну­лась в Петроград.
Она вспо­ми­нает: «Поезда ходили вне графиков и распи­саний, и никто не встретил меня. Извоз­чиков не было. На Москов­ском вокзале нашёлся бойкий гаврош с салаз­ками. Я привезла родным неслы­ханный дар: три пуда муки. Мой мешок улёгся на салазки, а я пошла за ними, направ­ляясь к Летнему саду. Я шла, как оглу­шённая, едва узнавая пустые неосве­щённые улицы с их глухо закры­тыми парад­ными, с их сугро­бами снега до вторых этажей».
В Петро­граде жизнь вроде бы стала нала­жи­ваться. Используя свой поволж­ский опыт, Тагер устро­и­лась пере­вод­чицей в Амери­кан­скую Ассо­ци­ацию помощи голо­да­ющим (АРА). Кто ж мог знать, что в те времена это было крайне опасное решение…
Первый раз её взяли в марте 1922-го. Чекисты припом­нили поэтессе и эсеров­ские увле­чения, и деятель­ность по спасению поволж­ских крестьян. Первый приговор оказался отно­си­тельно мягким. Тагер с маленькой дочерью на два года была выслана в Архангельск.
ХХ век показал, что у людей бывают разные реакции на насиль­ственные пере­ме­щения в простран­стве. Одни просто пере­жи­вают беду, лелея един­ственную надежду – вернуться в привычные места, к старым своим заня­тиям. Другие пыта­ются начать на новом месте с нуля, понимая, что иного времени и места может просто не случиться.
Елена Тагер принад­ле­жала ко второму типу. В Архан­гельске она жила насы­щенной жизнью, соби­рала наследие своего покой­ного мужа, дружила с мест­ными исто­ри­ками, публи­ко­вала крае­вед­че­ские очерки, соби­рала помор­ский фольклор, и уже после ссылки прожила на Севере три полно­кровных года. В 1925 году в Архан­гельске у неё роди­лась вторая дочь – Мария. И только в конце 1927-го она верну­лась в Ленинград.
…Скорее всего, конец 20-х – начало 30-х годов было для Елены самым благо­по­лучным временем в её совет­ской биографии. В 1929 году вышла первая книга стихо­тво­рений «Поясок» и сборник рассказов «Зеленый берег». Не поки­дала и тема Севера. В 30-х годах вместе с «Северной бригадой», куда входили Николай Чуков­ский, Сергей Спас­ский и Георгий Куклин, она объез­дила Коль­ский полу­остров и участ­во­вала в создании книги очерков о трудовых буднях Мурманска и окрестностей.
Никаких иллюзий по части совет­ской власти и совет­ских лите­ра­торов у Тагер никогда не было
Однако очень скоро вся эта совет­ская бога­дельня стала её сильно утом­лять. Уже в 31-м она гово­рила об «игру­шечных смыслах» и лите­ра­турной клоу­наде у «брига­диров», о том, что к реальной жизни подобные экспе­диции не имеют ни малей­шего отношения.
Участ­во­вала Тагер и в большой пере­вод­че­ской работе над поэзией народов СССР, которая стала тогда одним из знаков эпохи. Ко всему прочему, это был ещё один, при этом очень достойный источник дохода, никак не связанный с господ­ству­ющей идеологией.
Под эгидой извест­ного знатока Севера и пере­вод­чика Михаила Сергеева она зани­ма­лась пере­ло­же­нием якут­ского и долган­ского фольклора.
Разу­ме­ется, языков Елена Михай­ловна не знала. Пере­воды дела­лись с подстрочника.
Впрочем, никаких иллюзий по части совет­ской власти и совет­ских лите­ра­торов у Тагер никогда не было. Она писала: «… У Алексея Констан­ти­но­вича Толстого есть такие строки: «… как люди в страхе гадки! – Начнет как Бог, а кончит как свинья!» Конечно, и Пильняк, и Леонов, и Федин начи­нали далеко не как боги, но все-таки удачно, и продол­жали недурно, а вот уж кончают именно как свиньи».
Второй раз Елену Тагер аресто­вали в марте 1938 года. На сей раз она прохо­дила по делу Ленин­град­ской орга­ни­зации Союза писа­телей вместе с Нико­лаем Забо­лоцким. Главным фигу­рантом процесса должен был стать глава Ленин­град­ского Союза Николай Тихонов, но Тихо­нова чаша сия каким-то образом мино­вала. Видимо, засту­пился кто-то из вель­можных покровителей.
Тагер же под пытками дала пока­зания. Правда в 1951 году, при следу­ющем аресте, она от них отка­за­лась, на что тоже требо­ва­лось немалое мужество.
На сей раз приговор был суров. Десять лет испра­ви­тельно-трудовых лагерей. Колыма.
Она оста­вила об этом страшном времени потря­са­ющее свиде­тель­ство, быть может, одно из самых важных в колым­ском сино­дике русской литературы:

Свер­кала морозная чаша,
Когда коче­вали вдвоем
Слепое несча­стие ваше
И зоркое горе мое.
Споткнуться на каменной глыбе ль,
В сугробы ли замертво пасть?
Лихая колым­ская гибель
Над нами рази­нула пасть.
Считаться родством мы не будем,
Считать мы не будем корысть;
Спасли вы, отпетые люди,
Мою пропа­давшую жисть.
По слову седого бандита
Меня усадили к костру;
Воровка ворчала сердито:
— Дай руки-то снегом потру!
Гулящие девочки чаем
Стара­лись меня отогреть:
— Вы пейте. Мы сроки кончаем,
А вам еще сколько терпеть!
И в беглом пустом замечанье
Горячая жалость была…
А звезды в великом молчанье
Смот­рели на наши дела.

Все равно, умру в Ленинграде

В 1943 году Елену Михай­ловну пере­вели в Магадан. Там околь­ными путями Тагер узнала, что роди­тели её умерли, но дочь Мария, прошедшая всю войну от звонка до звонка, жива и на свободе. И это было счастье.
Там же, в Мага­дане, в бараке на берегу Охот­ского моря, Тагер узнала о смерти Мандель­штама. Письмо, в котором сооб­ща­лось это изве­стие, было достав­лено адре­сату тайно. Годы спустя она вспо­ми­нала эту страшную лагерную ночь в своем очерке «О Мандельштаме»:
В подсле­по­ватом свете дежурной лампочки я разби­рала кружевной почерк Ю. Г. (Юлий Григо­рьевич Оксман – лите­ра­ту­ровед, также отбы­вавший заклю­чение на Колыме. – СР). Разо­брать было нелегко: прежде, чем дойти до меня, письмо побы­вало и в потных подмышках, и в грязных ботинках. Зловонный барак распи­рало от чело­ве­че­ских испа­рений. На двух­этажных нарах «вагонной системы» копо­ши­лись жалкие женщины, навя­занные судьбой мне в подруги. Они вели свои беско­нечные разго­воры, в которых каждое второе слово было проклятие, каждое третье слово – непри­стой­ность. А у меня из подспудной глубины сознания высту­пали бессмертные строки:

Ничего, голубка Эври­дика, Что у нас суровая зима!
Чтобы вечно ария звучала:
Ты вернешься на зеленые луга! –
И живая ласточка упала
На горячие снега
              О. Мандель­штам. «Пусть мерцает призрачная сцена»

Я хотела бы остаться в лагере

В книге «Крутой маршрут» Евгения Гинзбург, также отбы­вавшая срок на Колыме, вспо­ми­нает о своей встрече с Еленой Тагер уже после осво­бож­дения обеих:
«Было еще совсем темно, рассвет едва занялся, когда раздался робкий отры­ви­стый стук в нашу дверь. Это оказа­лась Елена Михай­ловна Тагер, знакомая нам по этапам и лагерям.
– Что случи­лось? Почему так рано?
– Осво­бо­ди­лась! – потря­сенным голосом отве­тила наша гостья и обес­си­ленно опусти­лась на табу­ретку. Мы начали было поздрав­лять, но вдруг заме­тили, что Елене совсем плохо. После ланды­шевых капель и холод­ного компресса на голову мы узнали наконец, в чем дело.
– Друзья мои, милые друзья… Не удив­ляй­тесь тому, что я сейчас скажу. И не возра­жайте… Это ужасно, но это факт. Дело в том, что я… Я не смогу жить на воле. Я… Я хотела бы остаться в лагере!
…За последние три года она достигла лагерной тихой пристани. Ее акти­ро­вали, то есть признали за ней право на легкую работу по возрасту, по болезням. И перед ней откры­лась вершина лагер­ного счастья – она стала дневальной в бараке западных укра­инок. Привыкла к несложным обязан­но­стям, одина­ковым изо дня в день. Печку топить, полы подме­тать. Полю­била девчат. Тем более что к тому времени родные ее умерли в ленин­град­скую блокаду. И девчата ее полю­били. Особенно тяже­лого делать не давали. Дрова сами кололи, полы мыли. Многие даже стали кликать Елену Михай­ловну «Мамо»…
Дважды за этот месяц она риск­нула выйти за зону и поис­кать себе приста­нища в этом непо­нятном вольном мура­вей­нике, где не дают чело­веку каждое утро его пайку, где нет у чело­века своего места на нарах. Ничего не нашла, никого из бывших това­рищей по заклю­чению не встре­тила. Верну­лась, изму­ченная, в лагерь. Вахтер по старой памяти пропу­стил. Девочки отха­жи­вали ее всю ночь, бегали в амбу­ла­торию за ланды­ше­выми каплями. За этот месяц ее уже не раз преду­пре­ждали, чтобы она уходила из зоны. «Нельзя вольным в лагере жить…»
Посте­пенно Елена Михай­ловна, как пишет Гинзбург, «опра­ви­лась от инерции бессилия», посе­ли­лась на Алтае, в Бийске. Разу­ме­ется, никакой, даже самой прибли­зи­тельной, работы по специ­аль­ности для неё там не нашлось. Она устро­и­лась табель­щицей на завод. Однако нашлись добрые люди, донесли, что началь­ство слишком гуманно к врагам народа. И её тут же пере­вели в чернорабочие.
В Бийске Тагер напи­сала ещё одно заме­ча­тельное стихо­тво­рение, пусть не прямо, но плотно вошедшее в историю отече­ственной словесности:

Все равно, умру в Ленинграде
И в пред­смертном моем бреду
К Воро­ни­хин­ской колоннаде
И к Исакию прибреду.
Будь музеем или собором,
Мавзо­леем или мечтой –
Все равно, косне­ющим взором
Различу твой шлем золотой.
Ветер Балтики, ветер детства
К ложу смерт­ному прилетит
И растра­ченное наследство
Блудной дочери возвратит.
И, послед­нему вняв желанью,
В неземное летя бытие,
Всадник Медный, коснув­шись дланью,
Оста­новит сердце мое.

Анна Ахма­това, очень ценившая лагерные стихи Елены Михай­ловны, навер­няка пока­зы­вала это стихо­тво­рение моло­дому Брод­скому. И все мы знаем его отзвук из другого поко­ления, другой эпохи – «Ни страны, ни погоста…»
В 1951 году за Тагер пришли в третий раз. На сей раз её отпра­вили «из Сибири в Сибирь», на спец­по­се­ление, в Северный Казахстан:

Отшу­мели алтай­ские сосны
Над бездомной моей головой;
Стелет степь ковер медоносный
И слива­ется с синевой.
Я совсем не любила степи,
И не трогал меня удел
Чингис­ха­новых великолепий,
Сала­ва­товых славных дел.
Мне сияли горные цепи,
Пело море, шептался лес…
Я совсем не любила степи
И не знала ее чудес.
Бирю­зовой ханской гробницей
Закруг­ля­ется небосклон;
Шелестя огромной страницей,
Древний ветер поет канон:
В мире нет дороги случайной —
Есть таин­ственный путь земной,
Чтоб последней земною тайной
Встал зеленый морок степной,
Чтоб не стон изра­ненной птицы
Трепетал на обломках гнезд,
А могучий голос орлицы
Доно­сился до синих звезд…

Осво­бо­дили Елену по амни­стии в 1954 году. Однако Москва и Ленин­град по-преж­нему оста­ва­лись для неё запре­щён­ными горо­дами. Она уехала к дочери в Саратов. На работу ее нигде не брали. Из Сара­това Тагер писала Констан­тину Федину, просила о помощи. Но он на письмо не ответил.
В 1956-м доку­менты о полной реаби­ли­тация все-таки пришли. Тагер, которой было уже за 60, посе­ли­лась в крохотной комнатке на Васи­льев­ском острове, которую ей предо­ста­вили власти.

Что ж, Душа? Мы пожили неплохо

Друзья пыта­лись издать её маленькую книжку из 49 лагерных стихо­тво­рений, но тщетно. Даже в хрущев­ском СССР это оказа­лось невоз­можно. Книжка разо­шлась в 8 маши­но­писных копиях.
Последние годы Елена Михай­ловна много писала, соста­вила воспо­ми­нания о Мандель­штаме и Блоке, пыта­лась вернуться к пушки­ни­стике, начала роман о декаб­ри­стах, сочи­нила детскую книжку о путе­ше­ствии за три моря Афанасия Ники­тина. Её издадут только через три года после её смерти.
В начале 60-х годов Тагер наконец дали отдельную квар­тиру на Петро­градке, по улице Ленина, 34. Но обжить её она прак­ти­чески не успела.
Елена Михай­ловна скон­ча­лась 14 июля 1964 года. О её смерти долго никто не знал. Она умерла одна. Двери пришлось взламывать.
В теле­грамме, которую Корней Чуков­ский послал в Союз писа­телей, было сказано:
«Скорблю о преж­де­вре­менной смерти Елены Михай­ловны Тагер. Живой укоризной встает перед нами обая­тельный образ этой благо­родной и талант­ливой страдалицы.
Корней Чуковский».
…Ещё в 50-х Ахма­това, даря Тагер первую свою после­во­енную книжку, в дарственной надписи пред­ре­кала стихам Елены Михай­ловны блестящую лите­ра­турную будущ­ность. Всё обер­ну­лось несколько иначе, но судьбы лите­ра­турных текстов сложны и причуд­ливы. Лучшие стихи Е. М. Тагер могут сделать честь любой словес­ности этого печаль­ного и вели­ко­леп­ного мира.

Что ж, Душа? Мы пожили неплохо;
Мы ли не слыхали соловьев
В ночь весен­него переполоха,
В час, когда бесчин­ствует любовь?
Мы ли не видали эту Землю
В зелени лесных ее кудрей,
В блеске Черных, Белых, Средиземных,
Синих и лазо­ревых морей?
Так, Душа! Земля звучала гордо;
Что-то скажет голубая твердь?
Неужели мы с тобой не твердо,
Не спокойно встретим эту смерть?

(Барнаул, след­ственная тюрьма, конец 1951 г.)

Андрей Полон­ский
https://www.svoboda.org/

---