повесть

2.

Взгля­нуть на дело с конца не полу­чи­лось и теперь. Пределом, дальше кото­рого не удава­лось загля­нуть, было обещанное обре­тение жилья; момент вселения Захар Ильич много раз проиг­рывал в уме то ли как воспо­ми­нание о давнишнем кино, то ли как лёгкий цветной сон, в котором он подни­мался на лифте почти под крышу (тогда как в своём заяв­лении просился в нижний этаж дома дово­енной постройки) и входил в светлое пустое поме­щение, в котором солнце в сговоре с окон­ными рамами рисо­вало на свежем паркете чёрные кресты; вид оттуда был на сред­не­ве­ковый город. Он будто бы заранее знал, куда пред­стоит войти, но не мог себе пред­ста­вить, каким образом и зачем выйдет обратно.
В разго­ворах с Фредом он зарекался:
– Оттуда – только ногами вперёд, – нарочно умал­чивая о несча­стьях, какие могли бы прину­дить к отступлению.
Фаина о своём пребы­вании в деревне сказала зло: «Ссылка», – и Захар Ильич промолчал, про себя согла­шаясь с нею, но словно не имея сил выска­заться: им овла­дело непри­вычное безволие. Сейчас он жил, плохо понимая, что и зачем делает и где нахо­дится: его отвезли подальше от города – и он почти не мог оценить, насколько это хорошо или плохо. Раньше он при всяких прояв­ле­ниях посто­ронних сил пытался хотя бы что-то уяснить для себя или проте­стовал, не уяснив, а теперь принимал всё как должное.
В деревне между тем обна­ру­жи­лись свои прелести, и, рассла­бив­шись в празд­ности, Захар Ильич лишь случайно вспомнил, что ему ещё пред­стоит съез­дить – быть может, и не раз – в город, чтобы выпра­вить нужные бумаги. Дело это было срочным.
Поезд подошёл вовремя, но Захар Ильич засо­мне­вался, не для тури­стов ли пред­на­зна­чены эти алые двух­этажные вагоны с захо­дя­щими на крышу окнами. Народ садился, однако, без коле­баний; помедлив, пошёл и он, но, хотя вид сверху открылся бы навер­няка побо­гаче, не стал подни­маться, постес­няв­шись нена­роком угодить в первый, не по чину, класс, а вошёл в пустой салон первого этажа. Усев­шись, Захар Ильич обна­ружил, что перрон простёрся слишком близко перед глазами, а сам он сидит будто бы где-то между колё­сами, как в яме; одно это уже выгля­дело как-то непра­вильно, а тут ещё и поезд, тронув­шись, не пополз вдоль перрона со скоро­стью пеше­хода так, что кто-нибудь опаз­ды­ва­ющий мог бы, бросив­шись следом, вско­чить на ходу, а разо­гнался сразу, как легковая машина. Оттого, наверно, что Захар Ильич распо­ло­жился близко от земли, скорость поезда через минуту пока­за­лась ему совер­шенно бешеной; если же так было и в самом деле, то это нисколько не убав­ляло непра­виль­ности езды в много­этажном вагоне, в котором никак не удава­лось услы­шать привыч­ного пере­стука колёс. Не отде­лав­шись от впечат­ления нере­аль­ности, он напрасно внушал себе: «Смотри, смотри в окно: ты – за границей!» – напрасно, потому что вид на пере­гонах был самым заурядным.
Прибыв на место, он пошёл не вслед за прочими пасса­жи­рами, в боковую дверь, а, сверив­шись с остав­ленной ему фрау Фогель шпар­галкой, – в торцевую, парадную. Перед ним откры­лась пустая площадь, огра­ни­ченная с левой стороны желез­но­до­рож­ными путями, с правой – чередой разно­ка­ли­берных, случайно состав­ленных жилых домов, а впереди, где мест­ность собра­лась уходить под уклон – всего лишь какою-то будкой. Туда, вниз, ему и пред­стояло идти.
Нужную контору он нашёл без труда: вторая улица направо, третья налево, а там – через сквер. Назна­чившая ему встречу строгая чинов­ница с римской, на «ус», тотчас забыв­шейся фами­лией оказа­лась молодой женщиной с невин­ными, словно у греш­ницы, голу­быми глазами, странно беспо­мощ­ными в окру­жении белёсых ресниц.
– Где же ваша собака? – поин­те­ре­со­ва­лась она.
«Я, кажется, станов­люсь знаме­ни­то­стью», – усмех­нулся он, удив­ляясь этому больше, чем тому, что служащая заго­во­рила по-русски; он уже знал от Фаины, что здесь, в бывшей ГДР, русским владеют многие из чинов­ников – владеют, однако не хотят на нём говорить.
– Вы уже всё знаете!
– Сегодня у нас с вами много дел, – преду­пре­дила она.
– Пёс привык ждать.
Ждать тому пришлось действи­тельно долго. Когда его хозяин решил, что наконец осво­бо­дился, выяс­ни­лось, что можно ещё успеть в учре­ждение, название кото­рого Захар Ильич вольно перевёл как «жилотдел». Фрау Сато­риус сама отвезла его туда.
– Как же так, – сказал он, – я приехал на запад…
– На восток.
– … на запад, и вдруг увидел, что у вас всё устроено так же, как и в бывшем Союзе: запись в очередь, распре­де­ление, ордера. Неясно только, почему вы так торо­пите меня, почему так торо­пите – вы: я слышал, что можно по желанию посе­литься в любом городе.
– Подать заяв­ление можно в любом, но в нашем – обязательно.
– И в деревне…– уныло произнёс он.
Но в деревне не было соци­аль­ного жилья, фрау Сато­риус объяс­нила это без улыбки.
Орочко вернулся туда уже в сумерки.
Из распах­ну­того на втором этаже окна на него, подперев щёку рукою, смот­рела Фаина, и он посо­чув­ствовал ей: такая удобная позиция, тут бы и вести журнал наблю­дений – кто, когда, с кем, – а пропа­дает даром, оттого что здесь и «кто» может отно­ситься всего к одному чело­веку, беженцу Орочко, и вопрос «с кем» теряет смысл.
– Ещё одна такая поездка, – признался он, глядя снизу вверх, – и меня не станет.
– Сашка где-то во дворе. Скажите, пусть поможет, кобеля выведет.
– В другой раз, спасибо. Сейчас это не полу­чится: надо подробно объяс­нить Фреду, где я пропадал. Не то как бы не обиделся.
Наутро, когда он, проспав дольше обыч­ного, только ещё думал, чем занять день (зная, что – нечем), в кори­доре зашу­мели, зато­пали множе­ством ног, потом мимо двери прота­щили что-то тяжёлое, и он понял, что прие­хали новые жильцы. Выхо­дить им навстречу было без толку: они изъяс­ня­лись на неве­домом языке, что озада­чило Захара Ильича, нака­нуне услы­шав­шего от Сато­риус, что обще­житие в деревне пред­на­зна­чено исклю­чи­тельно для еврей­ских эмигрантов. Вопреки этому сюда вторг­лось чужое племя, и Захар Ильич, ничего не имея против, всё же расте­рялся, не пред­ставляя, каким манером придётся общаться с ново­сё­лами; ему не пришло в голову, что если бы сюда так же нагря­нули немцы, он, сочтя взаимное непо­ни­мание само собою разу­ме­ю­щимся, совсем не робел бы. Чтобы не попасть в неловкое поло­жение в первые же минуты, но оття­нуть момент, он вышел из комнаты лишь когда всё затихло – и, шагнув за порог, столк­нулся с комендантом.
Одними глазами показав вглубь кори­дора, Орочко словно спросил, что за народ появился в доме, и в ответ услышал успокаивающее:
– Только до завтра.
Он пони­мающе кивнул: настолько то, на уровне «Martha und Mischa baden», ещё помни­лись школьные уроки.
Позже, возвра­щаясь, он встре­тился с одним из новых соседей: тот, заго­релый неопрятный мужчина, курил в дверях обще­жития и покло­нился первым, а затем и пред­ложил сига­рету, глянув при этом на громко пыхтя­щего от уста­лости буль­дога с явными опаской и брезг­ли­во­стью. Отка­зав­шись от курева, Орочко, и в самом деле неку­рящий, всё ж помешкал из вежли­вости, хотя и не доверял тем, кто чура­ется собак, но, не сумев ничего сказать толком, хотел было уже пройти наконец в дом, как сосед, хлопнув себя по лбу, достал из кармана газету. Скользнув глазами по заго­ловкам, Захар Ильич неожи­данно понял, что может прочесть самое меньшее четверть из них: это был какой-то славян­ский язык. Он повторил знакомые слова вслух, и оба рассмеялись.
Ему пришлось закрыть у себя окно: ново­сёлы жили шумно. Сейчас слыша­лись одно­вре­менно и нескон­ча­емый спор, и женское пение под гитару, и крики маль­чишек. Заглу­шить како­фонию было нечем: он только ещё мечтал о солидной стерео­си­стеме. Деньги на это у него были, и при поездке в город Захар Ильич всё высмат­ривал нужный магазин, чтобы прице­ниться к технике – только прице­ниться: бывалые друзья, провожая, предо­сте­ре­гали от дорогих покупок с налёту, и он с их слов поверил в подлый закон природы, согласно кото­рому, купив по вдох­но­вению дорогую вещь, ты назавтра непре­менно нахо­дишь у другого продавца такую же, но уже по поло­винной цене. Поэтому наш музы­кант положил себе долго ходить и присмат­ри­ваться, изучая предмет и рынок. Ни с тем, ни с другим в этот день ничего не вышло, зато по дороге от бюро Сато­риус к поезду он набрёл на нелепый куб концерт­ного зала, изучил афишу – и понял, что не пропадёт здесь.
Два пункта его музы­кальной программы стали теперь ясны, с третьим же нужно было пого­дить. Ещё давно Орочко пообещал сам себе побы­вать на могиле Баха, в лейп­циг­ской кирхе, в которой тот играл долгие годы, – может быть, даже послу­шать тот самый орган, но сделать это сейчас, живя в деревне, было бы нельзя, он не обер­нулся бы за день.
Смирив­шись с тем, что какое-то время придётся прожить без музыки, он хотел бы заодно обой­тись и без последних изве­стий, но их, хочешь, не хочешь, а добро­со­вестно пере­ска­зы­вала Фаина, не расста­вав­шаяся с дешёвым китай­ским приёмничком.
– Мы уехали, Фаина, – всякий раз напо­минал Орочко. – Теперь это каса­ется не нас.
– Кого же? – не пони­мала она.
Сегодня он заго­товил ответ: чужих людей. По крайней мере, у него самого там больше не оста­лось близких. Новости, однако, пришли не по радио: Фаина обычно не запи­рала дверь, но в этот раз пришлось посту­чать – и потом отпря­нуть от неожи­дан­ности, увидев у открыв­шего ему Саши изрядный фонарь под глазом, разбитую губу и засохшую кровь на майке.
– Это не дети, это же бандиты, – вместо привет­ствия заявила Фаина.
– Выходит, они позна­ко­ми­лись, – вывел Захар Ильич. – Что случи­лось, Саша?
Тот лишь махнул рукой, и сам уже не зная, о чём спорил с сосед­скими подростками.
– Пойду, пого­ворю с мужи­ками, – решил Захар Ильич, уже пово­ра­чи­ваясь к выходу.
– С тем же резуль­татом? – оста­но­вила его усмешкою Фаина. – Сидите уж.
– Может статься, я старше любого из них.
– Ладно бы язык знали, а то пойдёт «твоя моя не понимай». Глаз они Сашке всё равно не починят – да ведь само рассо­сётся. А мой тоже хорош: нет, чтобы сразу прийти домой, так он побежал на ручей – кровь, видите ли, смывать. Потом я ему лёд прило­жила, да поздно уже.
– Они назавтра сгинут – и забудем, – пообещал Захар Ильич и сник.

________

О своём поло­жении ему хоте­лось гово­рить так: завезли незнамо куда – и бросили, бедного. И пока он не разо­брался, на каком живёт свете, подлинные границы, приметы и гори­зонт – не имели значения. Важно было лишь то, что его оста­вили без помощи, одного в простран­стве, немого, вежливо разъ­яснив невоз­мож­ность побега – да он и сам видел, что шаг вправо, шаг влево никуда не приведут, и потому внял совету, как петух – меловую, не престу­пать чернильную черту: так и остался стоять, без собаки, в некоем квад­рате – нет, не в загоне, не во дворе, а внутри прямо­уголь­ника, начер­чен­ного чёрным по белому, по ватману – и тем не менее взаправ­даш­него, не выпус­ка­ю­щего чело­века прочь. Пред­ставляя себя со стороны, Захар Ильич видел не чело­ве­че­скую фигурку с непре­менной за нею тенью, а всего лишь точку, остав­ленную иглою циркуля, и не мог объяс­нить окру­жа­ющей белизны, столь навяз­чивой, что при ней и цвет неба за окном был несу­ще­ствен. Туда, в вышину, он мог вгля­ды­ваться только лёжа в постели (чтобы чита­тель не заблуж­дался, следует поскорее заме­тить, что спал Захар Ильич на брошенном на пол матраце), но стоило встать и подойти к окну, как глаза видели уже одну только светло-корич­невую с блёст­ками крошку, которой были покрыты или из которой состояли панели супро­тив­ного здания; собственно, и все дома в квар­тале были слеп­лены из того же мате­риала и похо­дили один на другой, словно в каких-нибудь совет­ских Черё­мушках, уезжая из коих он не мог пред­по­ло­жить, что загра­ницей посе­лится в корич­невом городе, пусть и более живом, чем родные, белые, а мечтал о виде из окна на шпили готи­че­ских кирх и терра­ко­товые крыши.
– Даже нельзя сказать, что мы соседи, – посе­товал он, указывая на полу­раз­ру­шенную башню вдалеке, видимую в просвете между панель­ными домами; где-то около неё стояло Мусино общежитие.
– В этом городе все соседи, – резонно возра­зила Муся.
– На моск­вичей, с их мерками, не угодишь.
Они только что верну­лись со склада Крас­ного креста, где Муся помогла Захару Ильичу выбрать нужную утварь. Там же они присмот­рели и подер­жанную мебель, доставки которой, однако, нужно было долго ждать.
– Привезут – и устроим ново­селье, – пообещал он.
– Ах, Ильич, не выду­мы­вайте. Привезут – и будете отды­хать и отдыхать.
– И Сашу позову. Он помогал, таскал кое-что.
– Где внук, там и баба Фаина. Маль­чику всё равно будет скучно с нами.
– Помимо всего, у меня есть своя корысть: вам, если придёте на моё ново­селье, потом неудобно будет не пригла­сить на своё.
– Ну что за счёты? Мы с вами, как-никак, одна семья – не забыли?
– А люди вокруг нас – разные. При том, что вокруг меня их пока и не заве­лось. Но я не то хотел сказать. Вот окон­чите языковые курсы, поды­щете себе квартиру…
– Не здесь, – отрез­вила его Муся.
– Как это?
– Не хочется оседать в гэде­эрии. Тут так и несёт совет­ским духом. За что нам такое?
– Как всегда, лучшее – враг хоро­шего. О «таком», как вы назы­ваете, пару лет назад мы с вами только мечтали, – возразил он, в своё время, впрочем, и сам расстро­енный вызовом не в западные земли, а в бывшую ГДР; тогда ему не удалось ничего изме­нить: в посоль­стве холодно посо­ве­то­вали разби­раться уже на месте.
– И тем не менее здесь мне не встре­ча­лось чело­века, который не мечтал бы пере­браться в ФРГ. Отчего бы и мне не попро­бо­вать после курсов?
– Это реально?
– Это против правил. Разве что найдётся работа в нужном вам городе. На это шансы нулевые, но говорят, что наши маклеры делают чудеса. Хотите, попы­та­емся вместе?
Он – хотел, и вздохнул:
– Лучше не привле­кать внимания к нашей будто бы семейной паре. Мы так удачно разде­ли­лись благо­даря Фреду!
– В одиночку вам туда не выбраться.
– Значит, не выбе­русь. Смешно старику искать работу. Учить немецкий – и то не взяли.
Он обсуждал это так спокойно, словно речь шла о воскресной поездке за город. В действи­тель­ности же, едва Муся упомя­нула о наме­рении пере­се­литься на другой конец страны, в уме всплыло навяз­чивое преду­пре­ждение: «Стакан воды подать будет некому». Он пани­чески боялся остаться один во время неиз­бежной болезни, в последние свои минуты, когда рядом не будет даже Фреда. Не ведая, кто из них двоих – человек или пёс – старше по своим природным часам, он знал только, что и Фред пропадёт, потеряв хозяина, и сам он не выживет без собаки. «Они жили счаст­ливо и умерли в один день», – вспомнил он услы­шанное где-то и подумал, что такое было бы хорошим исходом. При этом каза­лось совсем неважным, где настигнет их этот один день – во Франк­фурте на Майне или во Франк­фурте на Одере.
– Вам ли искать себе место? – восклик­нула она. – Я ни минуты не сомне­ваюсь, что вы станете давать уроки. То же возможно, конечно, и на западе, но это потом, потом: такую работу не засчи­тают для пере­езда. Впрочем, ту тему мы уже оста­вили, не правда ли – на время, хотя бы. Просто я думаю, что вы не сможете сидеть без дела. А дальше всё элемен­тарно: через город проходят целые толпы наших эмигрантов, и многие тут же и оста­ются жить – семьями, с детьми. Это всё – ваша клиен­тура. Я пого­ворю с нашими тётками – и у вас набе­рётся целый класс детей.
– У меня нет инструмента.
– Вам он не нужен. Не станете же вы давать уроки у себя: соседи немед­ленно настучат.
– Я и местечко ему присмотрел, – сокру­шился Захар Ильич, пока­зывая в угол, далёкий от батареи и окна и, наверно, закрытый для сквоз­няков. – Нет, ну что вы гово­рите? Всё не так. Я же смогу вдоволь музи­ци­ро­вать для себя! Роскошь, на которую дома никогда не хватало времени.
– Вот видите? Я рада…
– Беда в том, что всё это – опять мечты. Пианино мне не по карману. Всё, что я могу – это купить какой-нибудь элек­тронный эрзац. Это будет предел моего падения.
– Зато вы сэко­но­мите место. Не знаю, не пожад­ни­чали ли мы с вами на складе. Я не пред­став­ляла себе размеров квар­тиры, а теперь смотрю и не понимаю, куда вы всё это поста­вите. Вы же выбрали такие громоздкие вещи! И ещё пианино! Я узнаю, может быть, можно найти подержанное.
– Большие вещи – это славно: я люблю, чтобы дом был весь заставлен: я сам – маленький, меня в пустом поме­щении просто не заметишь.
– Придут ученики – и никого нет? – засме­я­лась Муся.
– Вы же только что сказали, что не придут.
______

– Не отпра­виться ли нам на большую прогулку? – как бы между прочим спросил Захар Ильич, и Фред глянул на дверь, не тронув­шись, однако, с места, потому что хозяин ещё не одевался. – Тебе повезло: по билету выход­ного дня я поехал бы в компании – и без тебя. А теперь – что нам оста­ётся? Давай осва­и­вать город в одиночку.
Повезло, он считал, и ему самому: компа­нией были бы не просто случайные люди, но, коли такие билеты прода­ва­лись на пятерых, то непре­менно (собственно, ему так и гово­рили) – две пары, при которых он оказы­вался пятым лишним.
Раньше Орочко сходился с людьми легко и охотно, а теперь с этим что-то не зала­ди­лось, знаком­ства застре­вали после первых же разго­воров, так что он знал многих – и никого и только посте­пенно понял, что всё дело в его жизни особ­няком. Обита­телям эмигрант­ских приютов не прихо­ди­лось искать обще­ства – напротив, некуда было деться друг от друга: днём никто не запирал дверей, все захо­дили ко всем без спросу, и обще­житие стано­ви­лось одной большой комму­налкой; он же счаст­ливо миновал эту стадию, пере­зи­мовав в деревне в компании с собакой (Фаину с внуком скоро отпра­вили в город, другие же посто­яльцы если и появ­ля­лись, то на двое трое суток, не дольше), и потом, не приве­ред­ничая, согла­сился на первую попав­шуюся квар­тиру, боясь, что если отка­жется, то после­ду­ющие пред­ло­жения будут всё скромнее и скромнее – то с печным отоп­ле­нием (а таких было немало), то с кухней без окна (таких – побольше), – и в итоге оказался ещё одиноче, нежели был. Любое из трёх город­ских обще­житий жило словно бы одной семьёю, а он во всякой такой семье появ­лялся всего лишь гостем. В его же новом доме никто не говорил по-русски.
Он поспешил согла­ситься ещё и потому, что и Муся пока жила непо­да­лёку: мало ли что могло случиться с пожилым чело­веком, а тут под боком была, как-никак, родная душа. О большей близости Захар Ильич и не мечтал – тем более, что вооб­разил, будто Муся успела найти себе пару; он, видимо, и не должен был огор­чаться этим. В его возрасте не следо­вало думать о женщинах: полтора десятка лет, разде­лявшие его с Мусей, виде­лись не просто ариф­ме­ти­че­скою разницей; их двоих словно ставили на клетки разного цвета на некой игровой доске, чтобы, раз уж ход конём исклю­чался, непо­вадно было сойтись – на одной. Между тем на разных (или даже – в разных) клетках и дума­лось по-разному: Муся, например, держала себя так, словно только сейчас и начи­нала жить, а Захар Ильич всё чаще подсчи­тывал остав­шиеся годы, недо­умевая, отчего это подобные мысли оказы­ва­ются сложнее прочих. «В действи­тель­ности, – думал он, – часто случа­ется просто: бросил учеников – и ушёл. А тут бросил – и пропала всякая действи­тель­ность… Но о чём это я?»
– Не бойся, Фред, – начал Захар Ильич, едва выйдя из дома, – если я умру раньше, ты не пропа­дёшь, я уже многим внушил, какая это радость – держать собаку и какая, в свою очередь, беда для тебя – попасть в приют. Да, да, в заме­ча­тельный немецкий приют, где животные ухожены и сыты и где ты не выжи­вешь, оттого что не пони­маешь по-немецки. Впрочем, я уже говорил об этом. Тебя возьмёт кто-нибудь из наших, я даже пред­по­лагаю, кто, но если первым уйдёшь ты, меня взять будет уже некому. В сущности, я приехал сюда умирать.
Говоря так, Орочко кривил душой: оста­вить старую собаку ему было реши­тельно некому. Саша был ещё мал (хотя не сию же минуту всё должно было свер­шиться), а просить Мусю, одинокую женщину, не хоте­лось. Поста­рав­шись отогнать мрачные мысли, он принялся описы­вать Фреду пред­сто­ящую дорогу – о которой и сам не знал ничего. Так они дошли до оста­новки трамвая. Захар Ильич успел пере­жить по дороге непри­ятный момент, когда, обходя оста­но­вив­шуюся на тротуаре группку девочек, едва не ступил на мостовую, и мимо него, не дальше, чем в полу­метре от кромки, промчался, обдав ветром, огромный грузовик.
– Э, Фред, – озада­ченно сказал хозяин своей собаке, – нам придётся забыть свои дере­вен­ские привычки и ходить по струнке. Не то – костей не соберёшь.
Между тем вести себя так, как пристало горо­жа­нину, оказа­лось непросто – не потому, что он одичал в своей, как опре­де­ляли и Муся, и Фаина, таёжной ссылке, а потому, что город казался нена­сто­ящим, хотя бы из-за скром­ности размеров: тут, где ни оста­но­вись, в конце перспек­тивы непре­менно виде­лись припод­нятые на холмах леса. Их то сегодня и соби­рался достичь Орочко.
Рельсы закон­чи­лись разма­ши­стой петлёй сразу за последним домом. Дальше безо всякого пере­хода начи­на­лась дикая мест­ность: кусты, несколько молодых дере­вьев, ещё не соста­вивших рощу, а за ними – ещё какая-то расти­тель­ность, уже до самого гори­зонта – до холмов и пред­горий. Город не имел окраины, един­ственным признаком её могло служить лишь трам­вайное кольцо, да и оно напо­ло­вину скры­ва­лось от глаз вечно­зе­лё­ными кустами; с одной стороны сюда дохо­дила улица со всеми её атри­бу­тами, такими же, как и в центре, с другой – не нашлось ни лачуг, ни свалки, ни вытоп­тан­ного пустыря, а немед­ленно начи­нался заго­родный чистый пейзаж. Улица же, не став тупиком, отво­ра­чи­вала вбок, оставив своё направ­ление пеше­ходной асфаль­товой дорожке, уводящей – не видно было куда; по ней то и двинулся Захар Ильич, соби­раясь наконец спустить собаку.
– Я понимаю, что тебе тяже­ло­вато бегать, – сказал он, – но посмотри, как ты разжирел. Вот и деревня не помогла. Давай, иди, не ленись, только не вздумай напа­дать на встречную живность (не пред­ставляю, кто тут может возник­нуть – белка, ёжик?), не опус­кайся до погони: ты её проиг­раешь. Надеюсь на твою британ­скую сдержанность.
Он улыб­нулся, пред­ставив себе фанта­сти­че­скую картину – своего буль­дога, дого­ня­ю­щего лохма­того неве­до­мого зверька; пёс же, послушно пере­ва­лив­шись с асфальта на траву, так и не отошёл далеко от хозяина.
– Говорят, собаки плохо видят, – продолжал Захар Ильич, – но тогда уж слушай. Не меня. Твой старый город считался зелёным, даже писали – «город сад», так скажи, когда ты в последний раз слышал там птиц. А тут – обрати внимание, какое много­го­лосие. И всё – новые песенки. Весна, дружище. Так что не тоскуй по недол­гому сель­скому счастью.
Едва произ­неся «песенки», он сооб­разил, что на здешних улицах до слуха ещё ни разу не донес­лось ни пения, ни живой игры на инстру­менте – хотя бы случайной нотки из раскры­того окна, – да не видел и самих раскрытых окон, разве что в обще­житии. «Ну пусть бы не Шопен, куда там, – подумал он, – а гаммы, пусть даже «чижик пыжик». Своим ученикам он обык­но­венно выго­ва­ривал – да и теперь не дал бы спуску – и за «Чижика», и за всякое музы­кальное балов­ство, по кото­рому теперь неожи­данно заскучал. По самой же работе он всё ещё не испы­тывал никакой тоски, и от этого ему было неловко перед самим собою; в первые недели такое было прости­тельно, даже есте­ственно – у него словно бы просто нача­лись кани­кулы, – но время шло, а его всё не тянуло к работе – то ли полю­би­лось бездель­ни­чать, то ли больше не нахо­ди­лось сил. «Пора, дедушка, на покой, – оправ­ды­ваясь, говорил он себе, – на заслу­женный отдых». Он, однако, и отдых пред­ставлял себе состо­ящим из распо­ло­женных ком-то по порядку звуков, но един­ственною музыкой, с какой он встре­тился тут вне дома, были старинные вальсы, которые наиг­рывал в подземном пере­ходе заезжий русский баянист.
Тот, каза­лось Захару Ильичу, никогда не поднялся бы из своего подзе­мелья на улицу, живущую в ином, нежели пеше­ходный туннель, ритме и довольную собствен­ными, прису­щими грузо­викам, трам­ваям и толпе звуками. Место, куда попали сейчас хозяин со своей собакою, видимо, не терпело ни музы­кантов, ни слуша­телей, странных там, где уже не строили жильё – где не только центральная, но и остальные улицы вдруг, разом, иссякли, словно захлеб­нув­шись на полу­слове, и где Захар Ильич с Фредом оста­лись совсем одни.
– Ну, дружочек, – сказал он, – насла­ждайся волей. Дыши, это хоть и не любезная тебе деревня, но и не такой город, в каком ты прожил почти весь свой век, вдыхая бензи­новый перегар, а то и кое-что похуже. Риточка забо­лела, скорее всего, из-за Черно­быля. Странно, что не я… Если нам с тобой так уж повезло, давай делать такие вылазки почаще, давай насла­ждаться жизнью – я расскажу, как, – а сейчас помолчим, пока не пройдут эти ребята: им совсем не нужно знать наши секреты.
Навстречу шли три подростка. Они заранее стали пере­стра­и­ваться гуськом, чтобы разой­тись на узкой дорожке со стариком, выгу­ли­ва­ющим буль­дога. Каждый произнёс своё «Guten Tag», – на что Захар Ильич, смешав­шись, ответил по-русски, а Фред, уловив инто­нацию, вильнул задом (впрочем, он знал, что здесь не заго­ва­ри­вают с чужими собаками).
Мест­ность мало-помалу меня­лась: дорожка шла вверх, и по мере подъёма кусты отсту­пали всё дальше, скудный бурьян и вовсе пропал и скоро, ничем не зате­нённая, откры­лась обширная долина, замы­ка­емая вдали синими холмами.
– Для первого раза доста­точно, – решил Захар Ильич, – Как никак, добрый час пешего ходу. Дальше не пойдём, тем более, что кто-то поза­бо­тился о нас: видишь скамейку?
Он пожалел, что с языка сорва­лось «дальше не пойдём»: побо­ялся, как бы не накли­кать беду. Во всяком случае, произ­нося это, он не понимал не только как сможет пойти дальше, но и как одолеет остав­шийся до места привала десяток шагов. Давно он не чувствовал себя так плохо: зады­хался, его мутило, и окру­жа­ющие пред­меты каза­лись осве­щён­ными ярчайшим лучом золо­того прожек­тора. Пройти до скамейки по прямой, так, чтобы не ступить на обочину, оказа­лось невы­пол­нимой задачей. Упав наконец на жёсткое сиденье, он несколько минут лежал ничком с закры­тыми глазами. Когда его немного отпу­стило, он достал из наплечной сумки бутылку с водой, сделал жадный глоток сам и наполнил миску для Фреда.
– Тут мы и пере­кусим, – после долгой паузы объявил он, с удив­ле­нием обна­ружив, что дурнота странным образом вызвала острое чувство голода. – Не всё, однако, так радужно, как кажется или как я говорю. Впредь придётся гулять только по ровной мест­ности, как бы ни были живо­писны холмы, утёсы и провалы в тарта­рары. Как видишь, старик, жизнь полна неожи­дан­но­стей. Вот и моя поездка к Баху теперь под сомне­нием. Теперь? Что кривить душой – я знал это и раньше.
Распа­ковав бутер­броды, он предъ­явил их собаке: один – мне, другой – тебе. Фред привычно согла­сился с делёжкой.
– У нас один выход – умереть одно­вре­менно, – неожи­данно решил Захар Ильич, не пред­ставляя, как может случиться такая удача.
Пере­кусив, он долго не мог решиться встать. Обма­нывая себя, он несколько раз повторил, что пришёл сюда любо­ваться ландшафтом.
– Знал бы ты, как хорош вид отсюда! – произнёс он впол­го­лоса. – Жаль, что не с кем поде­литься этой красотой. Инте­ресно, ты, Фред – вы, собаки, – чувствуете ли красоту? Так, чтобы один пейзаж пред­по­честь другому? Или – соче­тания цветов? Или, хотя бы – красоту запахов? Чтобы не только узна­вать их, а восхи­щаться: тут, мол, такая гамма ароматов, такой букет? При том, что никто не умеет описы­вать словами запахи, как и я – музыку. Ты, наверно, заметил, что многие, услышав, чем я зани­мался, заго­ва­ри­вают о ней, а я молчу, потому что словами не расска­жешь даже о гамме: музыку нужно либо испол­нять, либо слушать, и – не петь же мне с ними дуэты.
______

Почта­льон, подкатив на вело­си­педе к подъ­езду, положил на ступеньку, придавив камнем, пачку газет. Потом протянул одну прохо­жему – пожи­лому чело­веку с собакой.
– Придётся отдох­нуть, – согла­сился тот, увидев рядом скамейку.
Захар Ильич напрасно пона­де­ялся на простоту газет­ного языка – не тут-то было, он не сумел прочесть даже заго­ловки. Оста­ва­лось лишь рассмат­ри­вать картинки да рекламу, в которой одной только и было что-то понятно, а вернее, нечего было пони­мать: йогурты, супы из паке­тиков, пыле­сосы, бюро путе­ше­ствий, концерт. На последней афишке он, преодолев скоп­ление непро­из­но­симых согласных, с изум­ле­нием узнал знакомую фамилию: альтиста Бориса Гедича он знал давно, со своих студен­че­ских, а того – школьных лет. Прия­те­лями они не были, но с ними то и дело случа­лись неча­янные встречи, тем более неожи­данные, что один разъ­езжал где-то с оркестром, а другой – не покидал школы.
Захар Ильич, раньше считавший Гедича посред­ственным музы­кантом, вдруг заго­релся жела­нием послу­шать: не так уж часто удаётся встре­чать старых знакомых в иностранной провинции. Он, к тому же, давно истос­ко­вался по музыке. В городе был свой симфо­ни­че­ский оркестр, дававший два подряд одина­ковых концерта в месяц, но Захару Ильичу не повезло, он пере­ехал как раз в последний из таких двух дней. Теперь он напрасно следил за афишами – на гастроли никто не приезжал, – и нынешнее скромное объяв­ление в газете пока­за­лось ему насто­ящим подарком.
Музыку – альт и форте­пьяно – пригла­шали слушать вовсе не в город­ской концертный зал, а в неве­домый дворец, отчего Орочко пона­чалу решил было, что вечер устра­и­вают для избранных, но, с трудом углядев потом внизу мелкую строчку, назна­чавшую входную плату в несколько марок, успо­ко­ился: и концерт был, видимо, обычный, открытый, и цена такова, что он не разо­рился бы.
На следу­ющий день Захар Ильич узнал, что ехать придётся далеко, в пред­ме­стье, и новое слово­со­че­тание «заго­родный дворец» заво­ро­жило его. Он немед­ленно наво­об­ражал себе особенную, изыс­канную публику, среди которой выглядел бы не белой даже, а голой вороной, и едва не отка­зался от затеи из-за того, что не имел смокинга. Ему невдомёк было, что в немецкой речи словом «дворец» обозна­ча­ются не одни лишь коро­лев­ские да княже­ские палаты, а почти всякие господ­ские дома в усадьбах; он был озадачен, увидев перед собою в вечернем парке скромный особняк. Соот­вет­ственно и публика – не блистала: женщины, словно сгово­рив­шись, все до единой демо­кра­тично пред­почли вечерним платьям кофточки и жакеты, а их спут­ники обошлись простыми пиджа­ками, так что Захар Ильич понял, что может, не стес­няясь, занять место в первом ряду – слева, чтобы видеть руки пианиста, немец­кого профес­сора. Многие пришли без галстуков (и хорошо, подумал он: его мутило от аляпо­ватых тряпок нового сезона), сам же он был, един­ственный в зале, при бабочке. Дома, в Союзе, он не посмел бы надеть такое укра­шение: пусть последние годы и назы­вали (робко, боясь сгла­зить) веге­та­ри­ан­скими, но Захар Ильич не мог забыть, как одного из его хороших знакомых когда-то исклю­чали из партии за появ­ление на службе в рябеньком твидовом пиджаке; привер­женные синему бостону боль­ше­вики сочли это вызовом. Вдобавок, купить бантик там было негде, а здесь, теперь, Захар Ильич взял его бесплатно в Красном кресте – вишнёвый в голубую крапинку. Публика пока не могла оценить его наряда – но и он не видел со своего места зрителей и поэтому сидел смирно, тупо уста­вив­шись на рояль. Зато его сразу заметил, выходя, Гедич и, сделав круглые глаза, поднял в привет­ствии руки.
Музыка привела Захара Ильича в заме­ша­тель­ство. «Боря подна­торел, – сказал он себе об игре Гедича, мягкой и смелой одно­вре­менно. – Не мастер, однако…» Профессор же был, на его вкус, ужасен: плохо слушая парт­нёра, проди­рался сквозь текст напролом, и там, где альт пел, рояль – бара­банил. За такую игру Орочко в своей школе ставил двойки.
Школь­ников Захар Ильич учил так же, как в неза­па­мятные времена учили его самого. Он до сих пор помнил своё детское недо­умение, когда от него, перво­клашки, ещё толком не знав­шего нотной грамоте, учитель, веля нажи­мать на одну какую-нибудь клавишу, доби­вался, чтобы «этот пальчик пел»; ребёнок всё не понимал, как может быть певучим един­ственный звук, а не мелодия – из нескольких. Но когда он и сам начал препо­да­вать, для него совер­шенно есте­ственным стало требо­вать от детей, чтобы «пел каждый пальчик», – и те тоже смот­рели непонимающе.
В пере­рыве Захар Ильич попы­тался подойти к Гедичу, но тот, окру­жённый седыми мело­ма­нами, только и сумел, что скоро­го­воркою назна­чить после всего встречу в буфете.
Там гости сидели за двумя круг­лыми столами: профессор – в немецком окру­жении, за столом же Гедича гово­рили по-русски.
– Теперь расскажи наконец, как ты сюда попал, – попросил Борис, наполняя бокалы.
– Расскажи и ты. Был такой анекдот. Выле­зает из пруда человек, весь в тине, в ряске, лягушка застряла в кармане, вода капает. Прохожие трево­жатся: «Что с вами? Как вас угораз­дило?» – а он уже устал отве­чать и с досадой отма­хи­ва­ется: «Да живу я тут!»
– И всё же? Надо пони­мать, ты приехал, как гово­рится, по еврей­ской линии. Как все. Мне, правда, посчаст­ли­ви­лось избе­жать пруда – пруда, но не воды: первое время мы жили на паро­ходе. Теперь я живу в Гамбурге.
– Где ты взял этого профес­сора? Он, кажется, только и умеет нажи­мать нужные клавиши в нужное время. Прямо какое-то меха­ни­че­ское пианино.
– Западная школа, – пожал плечами Гедич. – Пред­ставь, такая манера счита­ется интеллектуальной.
– Как же ты ужива­ешься? У нас были другие представления.
Он уже знал ответ наперёд::
– Деться некуда: знаешь, в чужой монастырь…
Что-то здесь было не так – возможно, сам он оказался старо­моден со своими необъ­яс­ни­мыми требо­ва­ниями. Немного собрав­шись с мыслями, Захар Ильич запо­до­зрил непри­ят­ность для себя: подумал, что попади его питомец в консер­ва­тории в класс к такому профес­сору – и ученику придётся нелегко. «Только испорчу ему карьеру, – подумал Захар Ильич. – Нет, пусть этим зани­ма­ется кто-нибудь другой».
Срав­ни­вать в уме досто­ин­ства разных форте­пи­анных школ было пустым заня­тием, он и не пытался, и не продолжил эту тему с Гедичем, но, придя к себе, долго не мог заснуть, думая, как будет жить дальше – теперь, когда в одно­часье потерял вкус к своей работе.
______

В деревне то было хорошо, что он получал письма – всего лишь коро­тенькие записки от Муси, содер­жавшие либо пере­пи­санные с доски казённые объяв­ления, либо пере­сказ слухов о том, кого из обита­телей приюта и куда соби­ра­ются послать завтра. То же могла бы писать и комен­дантша, и всё же, получая эти скупые посла­ньица, он не чувствовал себя брошенным. В городе, где Захару Ильичу от его порога до обще­жития было с четверть часа неспешной ходьбы, пере­писка поте­ряла смысл, и Муся пропала из виду.
После посе­щения Крас­ного креста они не виде­лись уже несколько дней. Собственно, Орочко так и плани­ровал – поте­ряться, разой­тись будто бы неча­янно, – но лишь после того, как сбли­зится с каким-нибудь кружком достойных людей; новых знакомств, однако, не заво­ди­лось. Проведи он пару дней среди обита­телей обще­жития – и его знали бы все; Муся, однако, к себе не приглашала.
– Живу на выселках, – сказал он Гедичу после концерта. – Торговые пути мимо дома не проле­гают, и в резуль­тате ни гости не заглянут, ни почта не придёт.
– Это вы уже сгущаете: смотря какая почта. Немецкая такова, что вечером я опущу конверт в Гамбурге, а утром вы его уже вскроете. А совет­ской – бывшей, бывшей совет­ской, простите, – считайте, и вовсе нету. Письма оттуда идут по две, по три недели, а в ту сторону – и вовсе пропа­дают: я слышал, что их вскры­вают, ищут, не вложены ли денежки, а потом выбра­сы­вают на помойку. Вам я бы посо­ве­товал поль­зо­ваться оказиями.
– Где ж их взять? У нас тут одно­сто­роннее движение.
– Просто вы ещё не огля­де­лись как следует. Ручаюсь, скоро вы и сами собе­рё­тесь завер­нуть в старый родной двор. Этак эффектно нагрянуть.
– Не соску­чился пока ещё…
Удиви­тельно было – он и сам плохо понимал, как случи­лось, – что исчезли все связи. Они теря­лись посте­пенно: кто-то – одна пара, другая – уезжал за границу, кто-то умирал (в своём кругу он был самым молодым, да и то давно уже получал пенсию), телефон звонил всё реже, а Захар Ильич всё учил своей музыке, и настал день, когда вдруг оказа­лось, что рядом вместо старых друзей оста­лись лишь просто знакомые, пусть и приятные ему, но не близкие люди – настолько не близкие, что в иных разго­ворах с ними он пред­по­читал отмал­чи­ваться, а анек­дотов не расска­зывал вовсе. Правда, в это же время восста­но­ви­лось начавшее было увядать знаком­ство с Левиным – но ведь уезжал и Левин.
Сейчас он не стал бы писать никому из них, но у него и вообще не было такой привычки, он прежде никогда не вёл пере­писки: мог бы – только с женою, да этого так и не пона­до­би­лось, оттого что они всегда были вместе, кроме един­ствен­ного, оказав­ше­гося зловредным, случая, когда она поехала под Черно­быль пого­стить недельку у своей племян­ницы. В тот раз она, пожалуй, впервые послала ему весточку: мол, доехала благо­по­лучно (да и что там ехать, каких то четыре или три часа), целую, ах какая здесь мирная природа – так и напи­сала: «благо­по­лучно», – не ведая, как чудо­вищно это будет звучать потом.
Теперь ему прихо­ди­лось ждать изве­стий от чужой женщины, и он не назвал бы это состо­яние приятным. Она всё равно дала бы о себе знать не через два, так через четыре дня, и Захар Ильич внушал себе, что стоит терпеть – и воздастся сторицею; между тем всё, что ему было нужно – это чтобы Муся свела его с земля­ками, своими соседями.
Дом, где она жила, не имел ни двора, ни пали­сад­ника, ни скамейки где-нибудь у дверей, и праздные его жители, выйдя, не задер­жи­ва­лись подле, а сразу отправ­ля­лись по своим делам, и всё-таки однажды Захару Ильичу случайно повезло: он увидел на тротуаре у входа группу десятка в полтора человек и среди них – Сашу.
– Какими судь­бами в наши края? – небрежно поин­те­ре­со­вался Орочко, на самом деле обра­до­ванный. – И эти люди – ты их привёл?
– Наоборот, – серьёзно ответил мальчик. – Они едут в какой-то старинный замок и позвали меня. Нас с бабой Фаиной. Только её непросто выта­щить на улицу, а я всегда готов. Из нашего хайма вообще никто, кроме меня, не решился.
– Ты, я знаю, муже­ственный человек. В замке могут водиться приви­дения. Короче, потом расска­жешь. Жаль, что я не знал об этой затее. Хорошо, однако, вы живёте.
– Так поедемте с нами сейчас, – вмешался стоявший рядом обритый наголо толстяк. – Свободные места есть, я знаю.
– Я с собакой.
– Изви­ните, не подумал. Значит – в другой раз: это не последняя поездка. Если вы не в курсе – тут одна бойкая хохлушка то ли открыла своё, то ли наня­лась в чужое, неважно, экскур­си­онное бюро – и вот, не брез­гует нашим братом, возит – и берёт дёшево.
– Если бы только кто-нибудь меня извещал… Я живу на отшибе, новости до меня не доходят. Всерьёз боюсь одичать. Хотя такие занятия, как ваше нынешнее, – не для меня.
– Захо­дите при случае – номер сто один­на­дцать, легко запом­нить: три единицы, – и мы с женой обес­печим вас самыми свежими сплет­нями… пардон, послед­ними известиями.
Бритый наконец пред­ста­вился: Кузнецов, Павел.
– А по батюшке?
– Боюсь, наши отче­ства оста­лись в прежней жизни. И потом, вы постарше меня.
Постарше Захар Ильич был лет на двадцать. Пока он искал слова, чтобы пере­вести разговор, на улицу вышла Муся.
– И вы тоже ? – пора­зился он. – Без меня?
– Не волнуй­тесь, что вы, – успо­коила она, присев на корточки и лаская буль­дога. – Сию минуту я всего лишь иду в супер­маркет. Если угодно – с вами: прово­дите меня. А эта поездка вам была бы в тягость: пришлось бы ходить по холмам, подни­маться по жутким винтовым лест­ницам в башнях – всё это инте­ресно, да не всякому под силу.
Даже в моло­дости у него не было случая прове­рить, что он за турист. Долгие пере­ходы были не в его вкусе и уж тем более не во вкусе жены, да на них и не нахо­ди­лось времени, а в Германии, где он оказался не у дел, они стали недо­ступны, оттого что прихо­ди­лось считаться с буль­догом, с его одышкой. Сегодня при виде экскур­сантов у него не мельк­нуло и мысли присо­еди­ниться к ним – он лишь огор­чился тем, что его не позвали.
– Наверно, – сказал он Мусе, – потол­кав­шись в этой толпе, я, как выра­жа­ются мои ученики, «словил бы кайф»: столько разных людей – и все говорят по-русски.
Орочко был недо­волен тем, что на глазах у многих ушёл от обще­жития вместе с нею: ему каза­лось, что они со стороны некстати выгля­дели милой семейной парой на прогулке. Ясно было, что Мусю потом станут расспра­ши­вать, откуда взялся её прово­жатый: все тут были на виду, а этого малень­кого чело­вечка не знал никто.
– Не думала, что у вас это так серьёзно, – тихо прого­во­рила она. – В деревне вы не жаловались.
Тогда у Захара Ильича не было выбора, он только согла­сился с прави­лами – но для новой игры они не годились.
– Там я пришёл в себя, – неуве­ренно произнёс он.
– Что я могла бы для вас сделать?
– Быть, – серьёзно ответил он. –И посо­ве­туйте, как мне оказаться на людях.
Она лишь повто­рила то, что гово­рила и раньше:
– Давайте уроки.
Вспомнив о своём недавнем открытии, Захар Ильич только вздохнул.