---

«СЕРЬЁЗНЫЙ РАЗГОВОР».

Стено­грамма разго­вора Сталина с режис­сером Эйзенштейном

Осенью 1929 года группа совет­ских кине­ма­то­гра­фи­стов во главе с режис­сером Эйзен­штейном выехала в Голливуд, где они должны были озна­ко­миться с техникой звуко­вого кино и поста­вить фильм для компании Paramount Pictures. Однако Эйзен­штейн и продю­серы Paramount не пришли к согла­шению о сценарии.
В это время амери­кан­ские и мекси­кан­ские друзья, в том числе Диего Ривера и Давид Сикейрос, писа­тели Теодор Драйзер и Эптон Синклер, пред­ло­жили группе Эйзен­штейна инте­ресную идею и финан­си­ро­вание. Идея была в том, чтобы снять полно­мет­ражный фильм о жизни Мексики. Были собраны 25 тыс. долларов — по тем временам внуши­тельная сумма. Картина полу­чила название «Да здрав­ствует Мексика!

Однако после того, как было отснято 75 тысяч метров, режиссер полу­чает теле­грамму от Иосифа Сталина с «пред­ло­же­нием» вернуться обратно. Страна нужда­лась в своем кино, в идео­ло­ги­че­ском, и в то время снять его мог только Эйзенштейн.
Мог ли Сергей Михай­лович отка­заться, не вернуться обратно, проигно­ри­ро­вать слова вождя? Конечно же нет. Он слишком хорошо знал о безгра­ничных и крайне ради­кальных возмож­но­стях бесприн­цип­ного Сталина, и при желании «случайно зате­ряться», его найдут и расстре­ляют, как преда­теля Родины и врага совет­ского народа.
По правде говоря, для свое­вре­мен­ного и безна­ка­зан­ного возвра­щения были и другие причины — Эйзен­штейн был одним из немногих, кому давали рабо­тать. Его талант, опыт и знания, мягко говоря, сберегли его…
Сберегли даже несмотря на то, что — во-первых, он был евреем, а во-вторых, пого­ва­ри­вали всерьез о его нетра­ди­ци­онной сексу­альной ориен­тации. А отно­шение Иосифа Сталина к евреям и к лицам нетра­ди­ци­онной ориен­тации было широко известно.
Впрочем, сам Эйзен­штейн себя к гомо­сек­су­а­ли­стам не относил. Близкая подруга режис­сера Мари Сетон пишет, что Эйзен­штейн сказал ей однажды:
«Наблю­дения привели меня к заклю­чению, что гомо­сек­су­а­лизм во всех отно­ше­ниях – регрессия, возвра­щение в прошлое состо­яние деления клеток и зачатия. Это тупик. Многие говорят, что я – гомо­сек­су­а­лист. Я никогда им не был, и я бы вам сказал, если бы это было правдой. Я никогда не испы­тывал подоб­ного желания, даже по отно­шению к Грише, несмотря на то, что у меня есть неко­торая бисек­су­альная тенденция, как у Баль­зака и Золя, в интел­лек­ту­альной области».
Однако, меньше всего хочется подробно оста­нав­ли­ваться на личной жизни выда­ю­щихся, великих людей, потому продолжим…
И все же, судьба Эйзен­штейна сложи­лась более-менее удачно. Он возвра­ща­ется, зани­ма­ется любимым делом — снимает кино, пишет сценарии. До конца своей жизни он будет считаться самым востре­бо­ванным режис­сером совет­ской эпохи.

Да, несо­мненно, снимал он то, что от него требо­вали. Снимал по заказу Кремля. И возможно, будь его воля, из Америки он так никогда бы и не вернулся — из страны, которая на тот период по техни­че­ским возмож­но­стям и реше­ниям была самой благо­при­ятной для само­ре­а­ли­зации. А реали­зо­ваться режис­серу с таким именем — было бы делом времени. Но пред­ло­жение вернуться было воспри­нято «с должным пони­ма­нием» и неза­мед­ли­тельно, Эйзен­штейн возвра­ща­ется в СССР. Вернув­шись, режиссер снимет несколько кино­картин, но насто­я­щими исто­ри­че­скими шедев­рами будут считаться две — «Алек­сандр Невский» и «Иван Грозный». (Не считая, конечно же, драма­ти­че­ской кино­э­попеи «Броне­носец Потемкин», снятой еще в 1925 г.)
Известно, что Иосиф Висса­ри­о­нович в этих двух картинах выступал не только в роли заказ­чика, но и в каче­стве «продю­сера», «редак­тора», «сцена­риста», исто­рика, и глав­ного кино­кри­тика и цени­теля кино­ис­кус­ства. Трудно пред­ста­вить под каким давле­нием прихо­ди­лось рабо­тать режис­серу. Однако, в резуль­тате плодо­творной «совместной деятель­ности» режис­сера с властью, его имя в мировом кино­ис­кус­стве зазву­чало по-новому. Он стал всемирно известным. С тех самых пор и по сей день, Эйзен­штейн — это классик, легенда, гений, великий режиссер.
Есте­ственно, сам Сталин, в силу своей заня­тости, в полной мере отсле­жи­вать процесс создания картин не мог. Это процесс был доверен более компе­тентным людям. Для осуществ­ления креа­тив­ного контроля к Эйзен­штейну приста­вили сцена­риста Петра Павленко и соре­жис­сёра Дмитрия Васи­льева. Они от лица вождя и вносили самые необ­хо­димые правки. Самые значи­тельные косну­лись сценария. В версии Эйзен­штейна в финале Алек­сандр Невский отправ­лялся в Орду, где его преда­тельски убивал князь в услу­жении хана. Последней сценой должны были стать похо­роны. Такая концовка, разу­ме­ется, омра­чала победу над тевтон­цами и была вычерк­нута Сталиным.
«Не моей рукой была прове­дена каран­дашом красная черта вслед за сценой разгрома немецких полчищ. „Сценарий конча­ется здесь, — были мне пере­даны слова. — Не может умирать такой хороший князь!» — Сергей Эйзенштейн.

Картина полу­чила самые хвалебные оценки.
Правки косну­лись и «Ивана Гроз­ного». Первая серия вождю понра­ви­лась, а вторая была отправ­лена на дора­ботку. Сохра­ни­лась стено­грамма беседы Сталина и Моло­това с Эйзен­штейном и испол­ни­телем главной роли Н.Черкасовым. Беседа состо­я­лась в Кремле 26 февраля 1947 г. По воспо­ми­на­ниям «вызванных на ковер», разговор был мало­при­ятным. Стоит подчерк­нуть, что стено­грамма этой беседы сохра­ни­лась со слов Эйзен­штейна и Черкасова.
«Серьёзный разговор». Стено­грамма разго­вора Сталина с режис­сером Эйзенштейном
«Мы (С.М. Эйзен­штейн и Н.К. Черкасов. — Ред.) были вызваны в Кремль к 11 часам. В 10 часов 50 минут пришли в приемную. Ровно в 11 часов вышел Поскре­бышев прово­дить нас в кабинет. В глубине каби­нета — Сталин, Молотов, Жданов. Входим, здоро­ва­емся, садимся за стол.
Сталин: Вы писали письмо. Немножко задер­жался ответ. Встре­ча­емся с запоз­да­нием. Думал отве­тить пись­менно, но решил, что лучше пого­во­рить. Так как я очень занят, нет времени, — решил, с большим опоз­да­нием, встре­титься здесь… Получил я ваше письмо в ноябре месяце.
Жданов: Вы еще в Сочи его получили.
Сталин: Да, да. В Сочи. Что вы думаете делать с картиной?
Мы говорим о том, что разре­зали вторую серию на две части, отчего Ливон­ский поход не попал в эту картину и полу­чи­лась диспро­порция между отдель­ными ее частями, и исправ­лять картину нужно в том смысле, что сокра­тить часть засня­того мате­риала и доснять, в основном, Ливон­ский поход.
Сталин: Вы историю изучали?
Эйзен­штейн: Более или менее…
Сталин: Более или менее?.. Я тоже немножко знаком с исто­рией. У вас непра­вильно пока­зана оприч­нина. Оприч­нина — это коро­лев­ское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент свора­чи­вать свои знамена и уходить с войны, — обра­зо­ва­лась регу­лярная армия, прогрес­сивная армия. У вас оприч­ники пока­заны, как ку-клукс-клан.
Эйзен­штейн: они одеты в белые колпаки, а у нас — в черные.
Молотов: Это прин­ци­пи­альной разницы не составляет.
Сталин: Царь у вас полу­чился нере­ши­тельный, похожий на Гамлета. Все ему подска­зы­вают, что надо делать, а не он сам прини­мает решения… Царь Иван был великий и мудрый прави­тель, и если его срав­нить с Людо­виком XI (вы читали о Людо­вике XI, который готовил абсо­лю­тизм для Людо­вика XIV?), то Иван Грозный по отно­шению к Людо­вику на десятом небе.
Мудрость Ивана Гроз­ного состояла в том, что он стоял на наци­о­нальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проник­но­вения иностран­ного влияния.

В показе Ивана Гроз­ного в таком направ­лении были допу­щены откло­нения и непра­виль­ности. Петр I — тоже великий госу­дарь, но он слишком либе­рально отно­сился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допу­стил иностранное влияние в страну, допу­стив онеме­чи­вание России. Еще больше допу­стила его Екате­рина. И дальше. Разве двор Алек­сандра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы.
Заме­ча­тельным меро­при­я­тием Ивана Гроз­ного было то, что он первый ввел госу­дар­ственную моно­полию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто ее ввел, Ленин — второй.
Жданов: Эйзен­штей­нов­ский Иван Грозный полу­чился неврастеником.
Молотов: Вообще сделан упор на психо­ло­гизм, на чрез­мерное подчер­ки­вание внут­ренних психо­ло­ги­че­ских проти­во­речий и личных переживаний.
Сталин: Нужно пока­зы­вать исто­ри­че­ские фигуры правильно по стилю. Так, например, в первой серии неверно, что Иван Грозный так долго целу­ется с женой. В те времена это не допускалось.
Жданов: Картина сделана в визан­тий­ском уклоне, и там тоже это не практиковалось.
Молотов: Вторая серия очень зажата сводами, подва­лами, нет свежего воздуха, нет шири Москвы, нет показа народа. Можно пока­зы­вать разго­воры, можно пока­зы­вать репрессии, но не только это.
Сталин: Иван Грозный был очень жестоким. Пока­зы­вать, что он был жестоким можно, но нужно пока­зать, почему необ­хо­димо быть жестоким.
Одна из ошибок Ивана Гроз­ного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять бояр­ских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смут­ного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее.
Молотов: Исто­ри­че­ские события надо пока­зы­вать в правильном осмыс­лении. Вот, например, был случай с пьесой Демьяна Бедного «Бога­тыри». Демьян Бедный там изде­вался над креще­нием Руси, а дело в том, что принятие христи­ан­ства для своего исто­ри­че­ского этапа было явле­нием прогрессивным.
Сталин: Конечно, мы не очень хорошие христиане, но отри­цать прогрес­сивную роль христи­ан­ства на опре­де­ленном этапе нельзя. Это событие имело очень крупное значение, потому что это был поворот русского госу­дар­ства на смыкание с Западом, а не ориен­тация на Восток.
Об отно­шении с Востоком Сталин говорит, что, только что осво­бо­див­шись от татар­ского ига, Иван Грозный торо­пился объеди­нить Россию с тем, чтобы быть оплотом против возможных набегов татар. Астра­хань была поко­рена, но в любой момент могла напасть на Москву. Крым­ские татары также могли это сделать.
Сталин: Демьян Бедный пред­ставлял себе исто­ри­че­ские перспек­тивы непра­вильно. Когда мы пере­дви­гали памятник Минину и Пожар­скому ближе к храму Василия Блажен­ного, Демьян Бедный проте­стовал и писал о том, что памятник надо вообще выбро­сить и вообще надо забыть о Минине и Пожар­ском. В ответ на это письмо я назвал его «Иваном, не помнящим своего родства». Историю мы выбра­сы­вать не можем…

Дальше Сталин делает ряд заме­чаний по поводу трак­товки образа Ивана Гроз­ного и говорит о том, что Малюта Скуратов был крупным воена­чаль­ником и геро­и­чески погиб в войну с Ливонией.
Черкасов в ответ на то, что критика помо­гает и что Пудовкин после критики сделал хороший фильм «Адмирал Нахимов», сказал: «Мы уверены в том, что мы сделаем не хуже, ибо я работаю над образом Ивана Гроз­ного не только в кино, но и в театре, полюбил этот образ и считаю, что наша пере­делка сценария может оказаться правильной и правдивой».
На что Сталин ответил (обра­щаясь к Моло­тову и Жданову): «Ну что ж, попробуем».
Черкасов: Я уверен в том, что пере­делка удастся.
Сталин: Дай вам бог, каждый день — новый год. (Смеется.)
Эйзен­штейн: Мы говорим, что в первой серии удался ряд моментов, и это нам дает уверен­ность в том, что мы сделаем и вторую серию.
Сталин: Что удалось, и хорошо, мы сейчас не говорим, мы говорим сейчас только о недостатках.
Эйзен­штейн спра­ши­вает, не будет ли еще каких-либо специ­альных указаний в отно­шении картины.
Сталин: Я даю вам не указания, а выска­зываю заме­чания зрителя. Нужно исто­ри­че­ские образы прав­диво отоб­ра­жать. Ну, что нам пока­зали Глинку? Какой это Глинка? Это же — Максим, а не Глинка. Артист Чирков не может пере­во­пло­щаться, а для актера самое главное каче­ство — уметь пере­во­пло­щаться. (Обра­щаясь к Черка­сову.) Вот вы пере­во­пло­щаться умеете.

На что Жданов заме­чает, что Черка­сову не повезло с Иваном Грозным. Тут была еще паника с «Весной», и он стал играть двор­ников — в картине «Во имя жизни» он играет дворника.
Черкасов говорит, что он играл боль­шин­ство царей и играл даже Петра Первого и Алексея.
Жданов: По наслед­ственной линии. По наслед­ственной переходили…
Сталин: Нужно правильно и сильно пока­зы­вать исто­ри­че­ские фигуры. (К Эйзен­штейну.) Вот, Алек­сандра Невского — Вы компо­но­вали? Прекрасно полу­чи­лось. Самое важное — соблю­дать стиль исто­ри­че­ской эпохи. Режиссер может отсту­пать от истории; непра­вильно, если он будет просто списы­вать детали из исто­ри­че­ского мате­риала, он должен рабо­тать своим вооб­ра­же­нием, но — оста­ваться в пределах стиля. Режиссер может варьи­ро­вать в пределах стиля исто­ри­че­ской эпохи.
Жданов говорит, что Эйзен­штейн увле­ка­ется тенями (что отвле­кает зрителя от действия) и бородой Гроз­ного, что Грозный слишком часто подни­мает голову, чтобы было видно его бороду.

Эйзен­штейн обещает в будущем бороду Гроз­ного укоротить.
Сталин (вспо­миная отдельных испол­ни­телей первой серии «Ивана Гроз­ного»): Курб­ский — вели­ко­лепен. Очень хорош Старицкий (артист Кадоч­ников). Он очень хорошо ловит мух. Тоже: будущий царь, а ловит руками мух!
Такие детали нужно давать. Они вскры­вают сущность человека.
Сталин говорит Черка­сову, что он умеет пере­во­пло­щаться и что, пожалуй, у нас еще умел пере­во­пло­щаться артист Хмелев.
Черкасов сказал, что он многому научился, работая стати­стом в Мари­ин­ском театре в Ленин­граде в то время, когда там играл и выступал Шаляпин — великий мастер перевоплощения.
Сталин: Это был великий актер.

Сталин: Ну, что же, тогда, значит, вопрос решен. Как вы считаете, това­рищи (обра­ща­ется к Моло­тову и Жданову), — дать возмож­ность доде­лать фильм това­рищам Черка­сову и Эйзен­штейну? — и добав­ляет: пере­дайте об этом това­рищу Большакову.
Черкасов спра­ши­вает о неко­торых част­но­стях картины и о внешнем облике Ивана Грозного.
Сталин: Облик правильный, его менять не нужно. Хороший внешний облик Ивана Грозного.
Черкасов: Сцену убий­ства Стариц­кого можно оста­вить в сценарии?
Сталин: Можно оста­вить. Убий­ства бывали.
Черкасов: У нас есть в сценарии сцена, где Малюта Скуратов душит митро­по­лита Филиппа.
Жданов: Это было в Твер­ском Отроч монастыре?
Черкасов: Да. Нужно ли оста­вить эту сцену?
Сталин сказал, что эту сцену оста­вить нужно, что это будет исто­ри­чески правильно.
Молотов говорит, что репрессии вообще пока­зы­вать можно и нужно, но надо пока­зать, почему они дела­лись, во имя чего. Для этого нужно шире пока­зать госу­дар­ственную деятель­ность, не замы­каться только сценами в подвалах и закрытых поме­ще­ниях, а пока­зать широкую госу­дар­ственную деятельность.
Черкасов выска­зы­вает свои сооб­ра­жения по поводу буду­щего пере­де­лан­ного сценария, будущей второй серии.
Сталин: На чем будет кончаться картина? Как лучше сделать еще две картины, то есть 2-ю и 3-ю серии? Как мы это думаем вообще сделать?
Эйзен­штейн говорит, что лучше соеди­нить снятый мате­риал второй серии с тем, что остался в сценарии, в одну большую картину. Все с этим соглашаются.
Сталин: Чем будет у нас кончаться фильм?
Черкасов говорит, что фильм будет кончаться разгромом Ливонии, траги­че­ской смертью Малюты Скура­това, походом к морю, где Иван Грозный стоит у моря в окру­жении войска и говорит: «На морях стоим и стоять будем!»
Сталин: Так оно и полу­чи­лось, и даже немножко больше.
Черкасов спра­ши­вает, нужно ли наметку буду­щего сценария фильма пока­зы­вать для утвер­ждения Политбюро?
Сталин: Сценарий пред­став­лять не нужно, разбе­ри­тесь сами. Вообще по сценарию судить трудно, легче гово­рить о готовом произведении.
Эйзен­штейн говорит о том, что было бы хорошо, если бы с поста­новкой этой картины не торопили.
Это заме­чание находит ожив­ленный отклик у всех.
Сталин: Ни в каком случае не торо­пи­тесь, и вообще поспешные картины будем закры­вать и не выпус­кать. Репин работал над «Запо­рож­цами» 11 лет.
Молотов: 13 лет.
Сталин: (настой­чиво): 11 лет.

Все приходят к заклю­чению, что только длительной работой можно действи­тельно выпол­нить хорошие картины.
По поводу фильма «Иван Грозный» Сталин говорил, что если нужно полтора-два года, даже три года для поста­новки фильма, то делайте в такой срок, но чтобы картина была сделана хорошо, чтобы она была сделана «скульп­турно». Вообще мы сейчас должны подни­мать каче­ство. Пусть будет меньше картин, но более высо­кого каче­ства. Зритель наш вырос, и мы должны пока­зы­вать ему хорошую продукцию.
Сталин говорит, что режиссер должен быть непре­клонен и требо­вать то, что ему нужно, а наши режис­серы слишком легко усту­пают в своих требо­ва­ниях. Иногда бывает, что нужен большой актер, но играет не подхо­дящий на ту или иную роль, потому что он требует и ему дают эту роль играть, а режиссер соглашается.
Сталин: Артист Жаров непра­вильно, несе­рьезно отнесся к своей роли в фильме «Иван Грозный». Это несе­рьезный военачальник.
Жданов: Это не Малюта Скуратов, а какой-то «шапо­кляк»!
Черкасов говорит о том, что, к сожа­лению и к своему стыду, он не видел второй серии картины «Иван Грозный». Когда картина была смон­ти­ро­вана и пока­зана, он в то время нахо­дился в Ленинграде.
Эйзен­штейн добав­ляет, что он тоже в окон­ча­тельном виде картину не видел, так как сразу после ее окон­чания заболел.
Это вызы­вает большое удив­ление и оживление.
Разговор конча­ется тем, что Сталин желает успеха и говорит: «Помогай Бог!»
Пожи­маем друг другу руки и уходим. В 00:10 минут беседа заканчивается.
Добав­ление к записи Б.Н. Агапова, сделанное С.М. Эйзен­штейном и Н.К. Черкасовым:
Жданов сказал еще, что «в фильме имеется слишком большое злоупо­треб­ление рели­ги­оз­ными обрядами».
Молотов сказал, что это «дает налет мистики, которую не нужно так сильно подчеркивать».
Сталин говорит, что оприч­ники во время пляски похожи на канни­балов и напо­ми­нают каких-то фини­кийцев и каких-то вавилонцев.
Когда Черкасов говорил, что он уже давно рабо­тает над образом Ивана Гроз­ного и в кино, и в театре, Жданов сказал: «Шестой уж год я царствую спокойно».
Прощаясь, Сталин поин­те­ре­со­вался здоро­вьем Эйзенштейна.»
Запи­сано Б.Н. Агаповым со слов С.М. Эйзен­штейна и Н.К. Черкасова
Текст печа­та­ется в сокра­щенном виде.

*  *  *
После той беседы вторую серию продол­жили снимать с учетом правок и «поже­ланий» Сталина, но доснять серию с Эйзен­штейном у группы не полу­чи­лось. Болезнь и смерть Эйзен­штейна оста­но­вила работу над фильмом. В остав­шемся черновом вари­анте вторая серия вышла на экраны только в 1958 году.
Съёмки третьей серии также были прекра­щены по причине смерти Эйзенштейна.
Сергей Михай­лович умер от разрыва сердца, ночью, за рабочим столом, в ночь с 10 на 11 февраля 1948 года. Похо­ронен в Москве на Ново­де­ви­чьем клад­бище (участок № 4).
Режиссер Виталий Мель­ников вспо­ми­нает день, когда хоро­нили вели­кого режиссера:
Граж­дан­ская пани­хида была в зале Дома кино. Людей было мало — пригнали студентов. Киноз­на­ме­ни­то­стей мы тоже не заме­тили. В почетном карауле стояли только вгиковцы с младших курсов. Видимо, коллеги-режис­серы не реши­лись появиться у гроба. Министр Боль­шаков произнес речь. Он говорил громко, словно был на трибуне. Боль­шаков сказал, что мы высоко ценим Сергея Михай­ло­вича, «несмотря на допу­щенные ошибки». В разгар этой речи быстро вошел Николай Черкасов и встал перед Эйзен­штейном на колени. Боль­шаков подошел к Черка­сову и попро­бовал вежливо его припод­нять. «Отой­дите», — тихо, но отчет­ливо сказал Черкасов, и весь зал слышал его слова.

После смерти Эйзен­штейна что-то во ВГИКе изме­ни­лось. Как мне кажется, у нас исчезла точка отсчета. Прежде мы, стал­ки­ваясь с чем-то непо­нятным, требу­ющим ясного отно­шения или оценки, невольно спра­ши­вали себя, а как поглядел бы на это лоба­стенький? Он не был для нас учителем ни формально, ни по суще­ству, но авто­ритет его был так высок, что, нахо­дясь с ним под общей вгиков­ской крышей, мы чувство­вали себя защи­щен­ными, приня­тыми под его высокое покро­ви­тель­ство. Он был в наших глазах олице­тво­ре­нием поря­доч­ности, примером достой­ного служения профес­си­о­наль­ному долгу. Теперь такого чело­века у нас не было».

Источник: moiarussia.ru  Автор: Андрей Русский

---