---

Расска­зы­вает биограф Анатолия Глади­лина Дмитрий Петров

Иван Толстой: Среди наиболее известных отте­пельных фигур моло­дого лите­ра­тур­ного поко­ления был писа­тель Анатолий Тихо­нович Гладилин, автор «Хроники времен Виктора Подгур­ского», «Вечной коман­ди­ровки», «Песен золо­того прииска». Как и перед многими другими, идео­ло­ги­че­ские обсто­я­тель­ства 60-х поста­вили перед Глади­линым целый ряд барьеров, что выну­дило его эмигри­ро­вать. Но тут, по иронии судьбы, он обрел куда большую трибуну для само­вы­ра­жения (правда, не совсем писа­тель­скую), – радио. На «Свободе» Гладилин прора­ботал дюжину лет. Осенью 2018-го он траги­чески ушел из жизни в Париже.

Обо всем этом пишет большую биогра­фи­че­скую книгу мой сего­дняшний собе­седник писа­тель и журна­лист Дмитрий Петров.

Вы зани­ма­е­тесь Анато­лием Глади­линым, его биогра­фией, его твор­че­ством. Вы соби­ра­е­тесь, веро­ятно, писать о нем книжку?

Дмитрий Петров: Так и есть. Я обещал это сделать его вдове, его семье. 24 октября 2018-го Анатолий Тихо­нович скон­чался. Через несколько дней мы с женой прие­хали прощаться с ним, и в его каби­нете, где это случи­лось, я обещал его вдове Марии Яковлевне, что я напишу книжку о нем.

Сейчас не принято гово­рить слово «благо­де­тель», это исто­ризм, редко­упо­тре­бимое слово, тем не менее Анатолия Тихо­но­вича я спокойно и легко называю именно так, потому что мало кто помог мне в моих первых работах с биогра­фиями русской интел­лек­ту­альной эмиграции, как он. Прежде всего, с биогра­фией Василия Павло­вича Аксе­нова, с которым мы много лет дружили. Гладилин с 1976 года был за границей, Аксенов еще оста­вался в СССР, и Гладилин до самого начала 80-х годов был факти­чески офици­альным его пред­ста­ви­телем в Европе. Это была огромная дружба, полная откры­тости, он очень много мне расска­зывал совер­шенно удиви­тельных историй об их отно­ше­ниях. Так что мало кто мне помог так много и так хорошо с первыми моими книгами о Василии Павло­виче. Потом мы много раз встре­ча­лись, вели много разго­воров о том, что хорошо бы расска­зать о шести­де­сят­никах как-то так, как не рассказал о них пока еще никто. Эти разго­воры продол­жа­лись до тех пор пока год назад, как раз я был в Праге, в Карловом универ­си­тете, в Инсти­туте между­на­родных иссле­до­ваний, я не узнал из ТАСС утром 25 октября, что Анатолий Тихо­нович «умер», как там было напи­сано. И только в Париже я узнал, что случи­лось на самом деле.

он очень много мне расска­зывал совер­шенно удиви­тельных историй

Иван Толстой: Я думаю, что мы не будем забе­гать вперед и расска­зы­вать о том, что же случи­лось, а надеюсь, в конце нашего разго­вора станет понятно, почему случи­лось то, что случи­лось, если вы это пони­маете. Начнем, давайте, с самого начала. Как вы заин­те­ре­со­ва­лись этой фигурой?

Дмитрий Петров: Удиви­тельным образом, но Анатолия Тихо­но­вича после его отъезда из СССР упорно и настой­чиво забы­вали. Конечно, «удиви­тельно» – здесь это сарказм, потому что дела­лось это целе­на­прав­ленно, осмыс­ленно, логично и резонно, с точки зрения власти, поскольку Гладилин, как тогда назы­вали, с «еврей­ским билетом» покинул СССР, уже рабо­тает на Радио Свобода, публи­ку­ется в журнале «Конти­нент», в «Русской мысли», в «Новом Русском Слове», в «Пано­раме», «клевещет» на Совет­ский Союз. Есте­ственно, его книги изыма­ются, журналы изыма­ются, оста­ются мало у кого. И потом, когда проис­ходит пере­стройка и поти­хоньку эмигранты 70–80-х годов начи­нают наве­щать сперва поздний СССР, потом новую Россию, их начи­нают публи­ко­вать, выходят книжки Глади­лина, но почему-то они какое-то время проходят мимо меня. Аксе­нова я всего прочи­тываю, знаком­люсь с ним, после смерти Василия Павло­вича начинаю делать о нем книжку в «ЖЗЛ», и тут всплы­вает фамилия Гладилин. Что-то мерцает у меня в памяти, какие-то детские книжки, «Секрет Жени Сидо­рова», но как это связано с Аксё­новым – совер­шенно непо­нятно. Я начинаю искать, это все оказы­ва­ется несложно, уже книги стано­вятся доступны, и тут я узнаю, что Анатолий Тихо­нович Гладилин жив, что он живет в Париже и, если я попрошу знакомых мне людей, то они устроят нам встречу. И вот я приезжаю в Париж, совер­шенно нагло ему звоню по теле­фону, говорю, что зовут меня Дима Петров, я пишу книгу о Василии Павло­виче Аксе­нове, я знаю, что они были друзьями, спра­шиваю, не мог бы он со мной встретиться.

Дальше следует пауза, он долго не отве­чает мне по теле­фону на этот вопрос, потом говорит: «Хорошо, давайте встре­тимся, но я не могу сказать когда». Дальше уже возни­кает пауза длительная, разговор закан­чи­ва­ется – и я жду, когда мы свяжемся снова. Он мне звонит: «Хорошо, я подумал, давайте увидимся. Мы встре­ча­емся с ним в Париже, я пишу несколько часов его рассказов об Аксе­нове, а потом он мне говорит: «Слушайте, Дима, вы же сейчас возвра­ща­е­тесь в Россию, а в России очень давно, с 1960-го года не выхо­дила очень дорогая мне книга, которая назы­ва­ется «Песни золо­того прииска». Это журнал «Молодая гвардия», 1960 год. Очень инте­ресная, трога­тельная, роман­ти­че­ская повесть о золо­то­до­быт­чиках, при этом полная очень суровых откро­вений о жизни этих людей в совер­шенно безумных усло­виях на Колыме. Но это уже после всех лагерей, это уже в 60-е годы. Но где-то мерцает вся эта колючая прово­лока, столбы, бараки. И эти ребята молодые, по найму рабо­та­ющие, моющие там золото, живут своей суровой жизнью, о чем без особых прикрас, хотя доста­точно роман­тично пишет Анатолий Тихонович.

Я говорю: «Да, я читал эту повесть, чудная повесть, но я не знал, что она не пере­из­да­ва­лась». «Да, не пере­из­да­ва­лась. Вы не могли бы мне помочь что-то узнать, как-то ее издать?» У меня не такие хорошие связи с изда­тель­ствами, но тогда так сложи­лось, что у меня были свои отно­шения с Дальним Востоком и как раз золо­то­до­быт­чи­ками. Я тогда работал с благо­тво­ри­тельным фондом компании «Петро­пав­ловск», - золо­то­до­бы­ва­ющая компания, которая действи­тельно делала много добра на Дальнем Востоке, я к ним обра­тился, не к изда­телям. Они сказали: «У нас есть журнал «Петро­пав­ловск», там несколько тысяч экзем­пляров». А сейчас мы все знаем, что пять тысяч экзем­пляров для книги – это не очень плохой тираж, а для многих и очень хороший. А тут журнал в несколько тысяч экзем­пляров. Они в двух номерах делают репринт «Песен золо­того прииска», что встре­чает удиви­тельный отклик на Дальнем Востоке как среди золо­то­до­быт­чиков, так и просто среди жителей.

Мне было очень радостно узнать это, а Анатолий Тихо­нович был очень рад и благо­дарен. С этого момента наши отно­шения стали теплее и посто­яннее, всякий раз, когда он приезжал в Москву, мы встре­ча­лись, и когда я приезжал в Париж. А когда был вечер Василия Павло­вича Аксе­нова, который вел Гладилин, как раз тогда вышла моя первая книжка про Аксе­нова, это был 2012 год, он дал мне слово первому, хотя я был самый юный и самый неиз­вестный из тех мэтров и мэтресс, которых позвали в ЦДЛ на сцену. Это было, конечно, очень здорово, и мне пришлось объяс­нять, что было принято в русской армии в старину, что давали первому слово на военном совете самому млад­шему по званию и по возрасту, чтобы он выска­зался до того, как начнут гово­рить гене­ралы. Он мне дал три минуты, я не очень уложился, но это был с его стороны очень вели­ко­душный и милый друже­ский жест.

Уже в поза­про­шлом году вечер Аксе­нова вел я, он не смог прие­хать из-за болезни, но его жена прислала имейл, потому что он не поль­зо­вался интер­нетом прин­ци­пи­ально никогда, она писала все его письма, он ей диктовал. И вот она мне прислала то, что назы­ва­ется поздра­ви­тельной теле­граммой, которую я и зачитал на этом вечере, что было очень трога­тельно и здорово.

Иван Толстой: Что это была за фигура в отече­ственной куль­туре, каково ее место и значение, что он сделал, как бы его на этой громадной лите­ра­турно-исто­ри­че­ской карте поме­стить было бы правильно?

Дмитрий Петров: Сейчас боль­шин­ство людей, с кото­рыми я общался, которые знали его лично в самое разное время, и в 50-х годах, и те, кто позна­ко­мился с ним в пере­стройку и позже, сходятся на том, что Гладилин – это родо­на­чальник прозы шести­де­сят­ников, родо­на­чальник того, что принято назы­вать «испо­ве­дальной прозой», испо­ве­дальным жанром. С кем я только об этом ни говорил, от Алек­сандра Абра­мо­вича Каба­кова до Михаила Веллера, все на этом сходятся, и я им склонен дове­рять, потому что я сам так считаю. Действи­тельно, повесть «Хроника времен Виктора Подгур­ского», которая вышла в 1956 году в журнале «Юность», пере­вер­нула пред­став­ления очень многих и в чита­тель­ской публике, и среди молодых авторов о том, как можно писать. Алек­сандр Генис, на мой взгляд, совер­шенно спра­вед­ливо срав­ни­вает повесть Глади­лина с тем, чем стала для амери­кан­ской публики повесть Сэлин­джера «Над пропа­стью во ржи», когда внут­ренний мир подростка стано­вится главной темой и когда эта тема раскры­ва­ется через язык подростка, в котором очень много эмоций, очень много чувства. В отличие от Сэлин­джера, у Глади­лина нет жарго­низмов, это было бы невоз­можно в «Юности» 1956 года, но уже язык улицы там есть, язык класса, язык двора, язык домаш­него общения юношей и девушек. И это стано­вится очень важно.

С другой стороны, это первая книга за долгий срок, вышедшая в СССР, в которой подро­сток – просто подро­сток, не пионер или комсо­молец. Там на протя­жении очень длитель­ного периода сюжета вообще непо­нятно, что это совет­ский мальчик, там не присут­ствует ни один член парт­ор­га­ни­зации, ника­кого райкома комсо­мола нет почти до самого конца. Это совер­шенно нейтрально суще­ству­ющий в неко­тором своем, и при этом нашем, мире мальчик с его пере­жи­ва­ниями, с его любовью, с его стра­да­ниями, с его откры­тиями, с его прогул­ками, муче­ниями. Когда книга вышла, как сказал Алек­сандр Абра­мович Кабаков, многим стало понятно, что можно писать так. Правда, не рассказал как. Мне пришлось и прихо­дится своими словами. Это, конечно, очень важно, потому что эта книжка появи­лась за четыре года до «Коллег», до «Звезд­ного билета» Аксе­нова, которые принято считать книгами, которые открыли широкий путь испо­ве­дальной прозе и прозе шести­де­сят­ников. Но Гладилин был первым.

А потом была его книжка «Дым в глаза». Очень жесткая, я до сих пор не очень понимаю, как ее опуб­ли­ко­вали тогда в СССР, потому что она очень изде­ва­тель­ская, даже из сего­дняш­него времени она чита­ется как изде­ва­тель­ство над совет­ской действи­тель­но­стью конца 50-х годов. И в том, что каса­ется быта, и в том, что каса­ется взаи­мо­от­но­шений чело­века и властей, и в том, что каса­ется взаи­мо­от­но­шений чело­века и работы, и в том, что каса­ется спорта и совет­ских СМИ. Это удиви­тельно, как это полу­чи­лось, я не могу объяснить.

Это шло дальше и, конечно, когда это пришло к «Песням золо­того прииска», комсомол не мог не вмешаться, тем более что речь шла о Колыме, о Дальнем Востоке, и даль­не­во­сточные комму­нисты, на уровне не ниже обкома мага­дан­ского, засы­пали Москву пись­мами о том, что «так назы­ва­емый моло­дежный писа­тель» Гладилин в прекрасном журнале «Молодая гвардия» просто смешал с глиной и грязью труже­ников Даль­него Востока, труже­ников Севера и нашу прекрасную моло­дежь опорочил. Конечно же, не обошлось без первого секре­таря ЦК ВЛКСМ Сергея Павлова, который прямо сказал, что если кто ему и его сорат­никам мешает воспи­ты­вать правильно совет­скую моло­дежь, то это точно импе­ри­а­лизм США и «так назы­ва­емый моло­дежный писа­тель» Гладилин.

Иван Толстой: Что, на ваш взгляд, самое удачное, что лучшее из того, что Гладилин успел выпу­стить в совет­ские годы?

Дмитрий Петров: Я думаю, что это «Хроника времен Виктора Подгур­ского». Это, безусловно, первый случай, когда книга чело­века стано­вится главной книгой на много лет вперед. И за весь его совет­ский период, до 1976 года, она так и оста­лась очень важной, видимо, лучшей из того, что он написал. Очень хорошая книга «История одной компании», «Дым в глаза» прекрасная повесть. Было еще несколько, все они заслу­жи­вают внимания, все они инте­ресны и языком, и наблю­да­тель­но­стью автора.

Он безумно много путе­ше­ствовал, он там везде был, он работал на этом «Пром­при­боре», мыл золото. Он написал это не как журна­лист, который приехал в какую-то коман­ди­ровку от комсо­моль­ской газеты, он описывал свой личный опыт. Говорят, что «воду кто угодно придумал, а не рыбы», и в этом смысле сложно описы­вать свой личный опыт хорошо, как опыт других, но он с этим спра­вился. Уж если у комсо­мола полу­чи­лась такая реакция, то он точно с этим спра­вился. Поэтому его поездки по тогдаш­нему СССР дали ему очень четкое пред­став­ление о том, в какой стране он живет. А тогда это было очень не сложно, потому что он был самый молодой из принятых в Союз писа­телей проза­иков, ему легко выпи­сы­вали любые коман­ди­ровки. «Хочу поехать на Тикси!» – «Езжай на Тикси!» Он едет на Тикси, а в 1972 году в «Посеве» выходит его книжка «Прогноз на завтра». Если бы ее напе­ча­тали в СССР, он бы не отдал ее в «Посев». Там он описы­вает очень инте­ресные вещи, в том числе и жизнь совет­ского Севера. Поэтому книга выходит не в СССР, и с этого начи­на­ются его мытар­ства, потому что «Посев» – это очень серьезно.

И конечно, это писа­тель­ская среда, которая вызы­вает у него смешанные чувства. С одной стороны, глубокой друже­ской любви, потому что там все его друзья – Аксенов, Роберт Рожде­ствен­ский, Белла Ахма­дул­лина, Евгений Евту­шенко, до той поры его ближайший друг, не разлей вода, с которым потом проис­ходит чудо­вищный разрыв - когда Евту­шенко вбегает в зал ЦДЛ и с порога кричит: «Вон сидят Аксенов и Гладилин, это анти­со­вет­ские элементы, это Павлики Морозовы».

Тут бы поин­те­ре­со­ваться этим людям: как же так, что может быть более совет­ским, чем Павлик Морозов? А связано это с тем, что тогда они рассо­ри­лись из-за очень язви­тельной, едкой и недру­же­ской статьи, напи­санной Евту­шенко о книге его друга Аксе­нова «Джин Грин – непри­ка­са­емый», которую он написал в соав­тор­стве. В «Лите­ра­турной газете» в 1973 году выходит полоса, где Евту­шенко просто топчет эту книгу, изде­ва­тельски, с подко­выр­ками, очень нехо­рошим тоном изде­ва­ется, измы­ва­ется над своим другом. После чего их дружба закан­чи­ва­ется. А поскольку Гладилин был другом Аксе­нова, и поскольку не Аксенов совершил нечто, что тогда в писа­тель­ских кругах счита­лось (не хочу гово­рить слово «подлость») чем-то очень нехо­рошим, есте­ственно, их отно­шения с Евту­шенко закан­чи­ва­ются на долгий срок. Тем не менее, эта писа­тель­ская среда, которую он хорошо знает, которую он, с одной стороны, не любит а, с другой стороны, она дает огромную пищу для иронии, гротеска, сарказма, для пони­мания того, что это среда, где очень плохо обстоят дела с правдой, и это видно даже в совет­ских текстах Гладилина.

Иван Толстой: Какие взаи­мо­от­но­шения у него с совет­ской властью были? Как это скла­ды­ва­лось, какова его цензурная и изда­тель­ская история? Вы расска­зали о глади­лин­ской реакции на Евту­шенко, но Евту­шенко еще не вся власть, он еще и немножко писа­тель. А формально – с секре­та­ри­атом, с цензурой, с редак­циями? Сколько смог Гладилин напе­ча­тать в СССР?

Дмитрий Петров: Это очень сложные отно­шения, над кото­рыми он, насколько я могу понять, с того момента как они закон­чи­лись в 1976 году, все время горько смеялся, потому что, как он говорил мне, только чудо спасло его от тюрьмы, потому что тогда было ощущение, что сейчас он просто возьмёт эту пепель­ницу или пресс-папье и обяза­тельно этому редак­тору нанесет тяжелые физи­че­ские увечья. Потому что если знаме­нитая Озерова была к нему добра и именно благо­даря ей вышла «Хроника», вышла в «Юности» повесть «Дым в глаза», если Катаев, при всех тех претен­зиях, которые, может быть, кто-то хочет ему предъ­явить, был к нему добр и, несмотря на то что очень много правил и резал, он тем не менее публи­ковал его тексты без изде­ва­тель­ской полу­цен­зор­ской редак­туры, если даже Полевой, когда стал главным редак­тором «Юности», вел себя по отно­шению к нему доста­точно вели­ко­душно, потому что, скорее, не нена­видел и отвергал молодую прозу, а боялся своего началь­ства, то уже изда­тель­ства типа «Совет­ского писа­теля», «Молодой гвардии», других крупных изда­тельств СССР, если судить по его словам, это было наглое изде­ва­тель­ское принуж­дение к разре­занию его текстов по живому.

Как и любой другой автор, он свои тексты очень любил, он их жалел

Как и любой другой автор, он свои тексты очень любил, он их жалел, он считал, как это ни странно, каждое слово важным. Алек­сандр Моисе­евич Пяти­гор­ский, кстати, просто сурово запрещал править свои интервью, он любил свой язык, свои слова. То же самое здесь. Он любил свои тексты, но при этом он хотел, чтобы они вышли в печати, поэтому, видимо, во многом никого из своих много­чис­ленных редак­торов не ударил ничем тяжелым и тексты его выхо­дили, но совер­шенно не в том виде, в каком он хотел бы, чтобы они появи­лись в виде книг или в виде публи­каций в периодике.

Например, такая книжка как «Весная коман­ди­ровка» выхо­дила в «Совет­ском писа­теле» больше года. При этом вышла тиражом 15 тысяч, что тогда счита­лось очень малым, он даже не получил поти­ражных, а тогда тиражи были 50–100 тысяч, и это счита­лось нормальным. А здесь – 15, это насмешка. И так продол­жа­лось до «Еван­гелия от Робес­пьера», которое вышло в 1970 году в поли­т­из­да­тов­ской серии «Пламенные рево­лю­ци­о­неры», очень странном проекте, в которым было много удиви­тельных текстов напе­ча­тано, которые могли вполне не появиться в СССР, но появи­лись, тем не менее. Начиная с 1970 года до 1976 года длится период, когда это факти­чески внут­ренняя эмиграция, когда он ходит по редак­циям, по изда­тель­ствам и встре­чает везде простое объяс­нение: либо ты все это пере­пи­сы­ваешь, либо кладешь в стол. И когда он приходит с своей книгой «Прогноз на завтра», он встре­чает именно такую реакцию и отдает ее в «Посев».

Иван Толстой: У него были проблемы с властями после посе­вов­ского издания?

Дмитрий Петров: Да, его вызы­вали. Если считать секре­та­риат Союза писа­телей и все эти струк­туры властью, а они, конечно, были властью, только в очень специ­альном простран­стве, то, конечно, были очень серьезные проблемы. Его принуж­дали, как и Окуд­жаву в свое время, за выход сбор­ника на Западе, каяться в «Лите­ра­турной газете».

Я вообще сейчас ничего не говорю про критику, потому что критика газетная и журнальная была всегда к нему очень жестока, начиная с «Песен золо­того прииска» – тогда «Комсо­моль­ская правда» разра­зи­лась совер­шенно зубо­дро­би­тельной крити­че­ской статьёй, которую написал его хороший прия­тель и собу­тыльник, имени кото­рого мы сейчас не будем назы­вать. Часто проис­хо­дили такие странные мета­мор­фозы: вчера ты с этим чело­веком заку­сы­ваешь в Пестром зале ЦДЛ, а после­завтра выходит его зубо­дро­би­тельная статья, в которой он тебя просто распи­нает, и это было причиной его очень тяжёлых переживаний.

Когда он уже соби­ра­ется уехать, когда он уже имеет на руках этот «еврей­ский билет», согласно обычаю он должен пройти ритуал исклю­чения из Союза писа­телей. Соби­ра­ются в Секции прозы, в одном из поме­щений дубовой части ЦДЛ. И его сото­ва­рищи, совет­ские прозаики, грустно и томно рассуж­дают о том, что мы теряем заме­ча­тель­ного чело­века, как же так, все грустят, а Гладилин реша­ется на вызов. Он встал и спокойным и грустным голосом сказал: «Ну, что же вы здесь меня как будто хоро­ните, что же вы все такие унылые, такие погре­бальные? Может быть, мы еще с вами встре­тимся, может, мы расста­емся не навсегда». И тут сорвало, как сейчас говорят, крышу у одного из его друзей много­летних, который встал и, простирая руку, прокричал: «Вы слышите, что говорит Гладилин? Он говорит, что мы еще увидимся! Это значит, что совет­ской власти когда-нибудь не будет! Это слова врага!» На чем и закан­чи­ва­ется пребы­вание Анатолия Тихо­но­вича Глади­лина в рядах Союза писа­телей СССР.

Иван Толстой: Поехали в эмиграцию. Что наде­ялся увидеть в эмиграции Гладилин и что он получил?

Дмитрий Петров: Очень инте­ресная история. Дело в том, что с 1970-го и до 1976 года его факти­чески не публи­ко­вали в СССР. Публи­ко­ва­лись какие-то его очень небольшие вещи: заметки, выступ­ления на круглых столах, посвя­щенных прозе. Все это выхо­дило, но не выхо­дило его книг. Писал он в стол и с каждым днем все лучше чувствовал, что ему здесь не дадут ничего напе­ча­тать. В конце концов, он пошел к Андрею Дмит­ри­е­вичу Саха­рову, с которым был очень добрых отно­ше­ниях, чтобы посо­ве­то­ваться, стоит ли уезжать. Он был убежден, что уезжать стоит, что совет­ская власть навсегда, а значит, никогда того, что он хочет напи­сать, в СССР не опуб­ли­куют. Сахаров его не то чтобы отго­ва­ривал, но он ему сказал, что миссия интел­лек­туала во многом в том, чтобы дождаться тех времен, когда тот колос­сальный интел­лек­ту­альный труд, который сейчас проде­лы­ва­ется и уходит в стол, сможет увидеть свет в той стране, где вы живете сейчас. На что Гладилин ответил: «Нет, Андрей Дмит­ри­евич, это невоз­можно, потому что совет­ская власть еще на сто лет, ничего с ней не будет при таких запасах нефти, марганца и газа. Я хочу увидеть свои книги гото­выми в руках у чита­телей, поэтому я уеду». Поде­лился он и с Ката­евым, кото­рого он считал своим страшим другом, и Катаев ему сказал: «Толя, подо­ждите, я пого­ворю в высших инстан­циях. Видимо, проис­ходят какие-то чудо­вищные ошибки. Я попробую решить этот вопрос. Я вам позвоню, а до этого ничего не пред­при­ни­майте». Через две недели Катаев ему звонит и говорит: «Толя, они мерзавцы, они гады, они ничего не хотят. Посту­пайте так, как считаете нужным».

Гладилин с изра­иль­ским пригла­ше­нием отпра­вился в ОВИР и срав­ни­тельно быстро получил все разре­шения. У него была дого­во­рен­ность с главным редак­тором журнала «Конти­нент» Макси­мовым о том, что тот держит для него место. Он так и сказал ему в теле­фонном разго­воре, который произошел, когда Гладилин приехал с семьей в Вену: «Работы на Западе сейчас мало, но я держу для тебя место». Они были еще в Союзе очень близ­кими това­ри­щами. После чего Гладилин отпра­вился в Толстов­ский фонд, где ему делали фран­цуз­скую визу. Здесь надо напом­нить, что тогда не летели эмигранты в Израиль сразу из Москвы в Тель-Авив, они летели через Вену, где проис­хо­дила селекция этих людей. Те, кто хотел в Израиль, очень быстро отправ­ля­лись туда, проведя в Австрии несколько недель. Те же, кто видел изра­иль­скую визу дорогой на Запад, а в Израиль не хотел, обра­ща­лись в русские эмигрант­ские струк­туры, например, в Толстов­ский фонд, и дальше либо двига­лись в США, либо оста­ва­лись в Европе.

Гладилин с семьей решили остаться в Европе

Гладилин с семьей решили остаться в Европе, тем более что у них заранее были дого­во­рен­ности с Макси­мовым и журналом «Конти­нент». Толстов­ский фонд начал снаб­жать их книгами, и вся семья села читать книги, которые не могли их достичь в СССР. Очень серьезные непри­ят­ности грозили тому, кто провозил изданные на русском языке на Западе книги в СССР, не говоря уже о тех, кому они пред­на­зна­ча­лись, кто их читал. Кое-что до них доплы­вало, но огромное коли­че­ство этого знания оста­ва­лось вне их доступа. Поэтому они сели за книги и, как расска­зы­вала Мария Яковлевна, они читали два месяца, в остальное время они прогу­ли­ва­лись по Вене.

И вот пришло им время ехать в Париж, фран­цуз­ская виза была готова, они поехали через Мюнхен, потому что Радио Свобода пригла­сило Глади­лина высту­пить перед сотруд­ни­ками в штаб квар­тире «Свободы» Мюнхене. Он встре­тился там со своими знако­мыми по Москве, которые тогда уже рабо­тали на «Свободе». Например, Джон Лодезен, который был сотруд­ником амери­кан­ского посоль­ства в Москве, а тогда зани­мался «Свободой», с Френ­сисом Рональдсом, с Игорем Шенфельдом. Это были очень полезные для него встречи, потому что запад­ного опыта общения у него не было ника­кого, он был за границей только один раз, в Париже в начале 60-х годов, после чего в капстраны его не выпус­кали, потому что сопро­вож­да­ющий писа­тель­ской группы почему-то решил, что Гладилин точно хочет уйти, поли­ти­че­ское убежище искать. И вот, не имея ника­кого опыта западной жизни он обща­ется с этими людьми и поти­хоньку начи­нает его наби­рать. Потом они едут во Франк­фурт-на-Майне, едут в НТС, едут в изда­тель­ство «Посев», где встре­ча­ются с теми, кто делает эти книги, кто сделал его «Прогноз на завтра», и оттуда они уже едут в Париж, где на Восточном вокзале его встре­чает Марамзин. Или МарАмзин?

Иван Толстой: А нужно запо­ми­нать так: Марамзин – это Карамзин эпохи маразма.

Дмитрий Петров: Марамзин встре­чает их на вокзале, они едут к Влади­миру Макси­мову домой, и начи­на­ется уже париж­ский период жизни Глади­лина. Что инте­ресно – он не попа­дает в тогдашний штат журнала «Конти­нент». И отправ­ля­ется к Виктору Ризеру на Радио Свобода, но не с пустыми руками, потому что уже к тому времени Кирилл Поме­ранцев делает с ним интервью для «Русской мысли», интервью, как все говорят, неплохое. Другое дело, что он его потерял. Поме­ранцев не довез это интервью до редакции, в ужасе позвонил Глади­лину: «Я не могу его найти! Такое прекрасное интервью мы сделали с вами, но я не могу его найти!» Он был в отча­янии, а Анатолий Тихо­нович его успо­коил как мог и сказал: «Я все это восста­новлю и пере­пишу». Сел и за два дня написал новое интервью, которое и отнес в редакцию. А попутно копию взял с собой на встречу с Ризером на авеню Рапп, в париж­скую студию Радио Свобода. А тот сказал: «Ну вот, у вас уже есть готовый скрипт, идите запи­сы­ваться, это ваше первое выступ­ление на Радио Свобода». Так впервые Гладилин попал в париж­скую редакцию Радио Свобода, впервые выступил по радио. Вот так забыв­чи­вость Поме­ран­цева привела его в эфир радиоголосов.

Иван Толстой: Дадим слово самому герою. Одно из первых выступ­лений Анатолия Глади­лина у микро­фона «Свободы». Впечат­ления от Запада. Фраг­мент из программы Марии Роза­новой «Мы за границей». 4 августа 1976 года.

Анатолий Гладилин: Ну, первое впечат­ление у меня несколько странное. Я могу объяс­нить почему. Так в Москве полу­чи­лось, что я выполнял функции домашней хозяйки, на мне лежали покупки и заботы о прови­анте, на мне лежали мага­зины. В Москве я знал, где, в каком месте я могу купить антре­коты, где, в каком месте иногда выбра­сы­вают колбасу. Ну, в общем, очень ориен­ти­ро­вался в мага­зинах, поэтому знал, когда можно за луком встать в очередь. Так что я в данном случае буду просто гово­рить не как писа­тель Гладилин, а как домашняя хозяйка. Так вот, самое первое впечат­ление было такое, что мне хоте­лось все мои огромные суммы, которые были у меня в кармане, срочно истра­тить в продо­воль­ственных мага­зинах и посы­лать посылки в Москву, посы­лать в Москву продукты. Это было самое первое впечат­ление. Вот это изобилие – раз, во-вторых – прекрасный выбор, ассор­ти­мент, в-третьих – деше­визна продуктов. Из Парижа тоже хочется послать, но все-таки прошло уже много времени, это уже как-то приту­пи­лось. Просто посы­лать по прин­ципу потому, что такой колбасы в Москве нет, такой ветчины в Москве нет, лука нет, апель­сины, которые так дороги… А здесь и черешня, и картошка, и яблоки разно­об­разные. Вот первое такое – продо­воль­ственный шок. Я понимаю, что посы­лать продо­воль­ственные посылки невоз­можно, как и вообще довольно сложно со всеми другими, но хочется, конечно. Такое ощущение, что имеешь ли ты право это есть, когда твои близкие и друзья, которые оста­лись в Москве, вот этого всего лишены. Причем я – коренной москвич, но я ездил, я видел весь Совет­ский Союз, и я знаю как с продо­воль­ствием в других городах.
На меня до сих пор самое большое впечат­ление произ­вело, когда я прилетел в Крас­но­ярск и увидел, что во всем городе, во всех мага­зинах на витринах, кроме бака­лей­ного отдела, где есть сахар, крупы и хлеб, во всех остальных отделах акку­ратно разло­жены лоте­рейные билеты. И все. Это огромный промыш­ленный город. И я привык к тому, что в Москве, особенно в субботу, около больших мага­зинов стоят авто­бусы с номе­рами Ярославля, Калуги, Костромы, Рязани, Влади­мира – приез­жают за продуктами.
Я могу просто расска­зать одну новеллу, что я еще уехал за границу долж­ником. Простите меня, но я остался должен Саха­рову курицу.

Иван Толстой: Гладилин прора­ботал на «Свободе» двена­дцать лет, а потом был уволен. Какова причина его увольнения?

Дмитрий Петров: Те люди, которые зани­ма­ются изуче­нием Радио Свобода (я знаю, что и вы ведете эти иссле­до­вания), часто упоми­нают о том, что на «Свободе» часто проис­хо­дили различ­ного рода реор­га­ни­зации. Это каса­лось и Мюнхена, и Парижа, и Америки. И эти реор­га­ни­зации нередко приво­дили к уволь­нению людей. При этом объяс­нить часто персонал себе не мог, а персо­налу руко­вод­ство это тоже особо не объяс­няло. И именно такой случай произошел с Глади­линым. До самого послед­него времени он так и не смог мне объяс­нить, и ни в одном из своих текстов не смог внятно объяс­нить, почему же произошло это уволь­нение. И в этом была причина его глубокой раны, это была очень страшная травма для него, потому что он любил Радио Свобода. Это удиви­тельно как можно любить радио, для многих это, может быть, вопрос как можно любить место своей работы. Тем не менее, он любил искренне Радио Свобода и, может быть, если бы руко­вод­ство взяло на себя труд как-то внятно объяс­нить или подго­то­вить его, как и многих других людей, к этой мере, которая могла быть продик­то­вана массой разных причин, в том числе сведе­ниями о возможной скорой пере­стройке в СССР, финан­со­выми вопро­сами или возрастным обнов­ле­нием кадров, но объяс­нения не было и это стало причиной большой травмы для него. Резуль­татом этой травмы стала книга «Меня убил скотина Пэлл», где он описы­вает очень подробно, с огромным коли­че­ством очень личных деталей и очень ясной личной инто­на­цией горькой описы­вает то, что произошло.

Но, случи­лось то, что случи­лось, Гладилин ушел с Радио Свобода, с которым у него было очень много связано. Было связано общение с удиви­тель­ными людьми, с такими как Галич, Виктор Некрасов, кото­рого он нежно называл Вика и, как и многие другие друзья, искренне любил, очень ему помогал всегда и говорил, что пока он рабо­тает на Радио Свобода (а он был штатным сотруд­ником, в отличие от Некра­сова, который был фрилан­сером), уж кто кто, а Некрасов никогда не будет нуждаться, он сделает все для того, чтобы он получал гоно­рары по самой высшей ставке, и если он когда-то вообще будет вынужден выйти на пенсию и больше не рабо­тать, он добьется того, чтобы ему дали самую высшую пенсию, или как это называлось.

Случи­лось то, что случи­лось, Гладилин оставил Радио Свобода, пере­живал это до конца своих дней, но при этом у этого расста­вания был некий для меня очевидный плюс: он получил возмож­ность писать намного больше, чем та возмож­ность, которую он имел, работая штатно, потому что его беско­нечные разъ­езды по всей Европе, по США, подго­товка огром­ного коли­че­ства передач, беско­нечных скриптов на самые разные темы, пере­делка этих скриптов в стати, которые выхо­дили в самых разных пери­о­ди­че­ских изда­ниях, – это был колос­сальный труд. Я до сих пор не могу понять, как так вообще полу­чи­лось, как он мог столько сделать, но он был колос­сально рабо­то­спо­собным чело­веком, очень орга­ни­зо­ванным, исклю­чи­тельно дисци­пли­ни­ро­ванным, день кото­рого и жизнь кото­рого была разло­жена, как график, по полочкам, и который всю свою жизнь, насколько я могу судить, настолько чувствовал себя хозя­ином самого себя, что для него, скорее всего, это следо­вание жест­кому графику его жизни не было большим трудом.

Иван Толстой: Что самое главное, лучшее напи­сано Глади­линым на Западе?

Дмитрий Петров: Лучшее, что напи­сано Глади­линым на Западе, это, конечно, роман «Тень всад­ника». Я тут с ним согласен, он сам считал это главной книгой своей жизни. Это, по сути, его един­ственный полно­весный, полно­мас­штабный роман, потому что неко­торые книги и он иногда называл рома­нами, и неко­торое его друзья и критики, тем не менее, это действи­тельно его первая и последняя большая книга.

Он написал очень хорошую книгу на Западе, которая назы­ва­ется «Фран­цуз­ская Совет­ская Соци­а­ли­сти­че­ская Респуб­лика». Это сатира на расслаб­ленных евро­пейцев, готовых к поко­рению СССР. Вообще это не только ему было присуще, это было присуще и многим другим эмигрантам, которые, живя на Западе, посто­янно видели опас­ность, что Запад просто сдастся СССР, об этом очень многие писали. Этого не произошло, но он написал, на мой взгляд, очень инте­ресную, едкую сатиру.

Публи­кация этой книги, конечно, была ошибкой, потому что он восста­новил против себя кучу фран­цузов, фран­цуз­ских интел­лек­ту­алов, потому что несмотря на то что он был фран­цуз­ским граж­да­нином, эмигрантом, несмотря на то что Жорж Нива прекрасно знал его совет­ские мытар­ства и мучения, тем не менее тот же самый Жорж Нива отнесся к этой книге очень недоб­ро­же­ла­тельно, потому что для него это было изде­ва­тель­ство иностранца над Фран­цией, которая, как понимал Жорж и все остальные, не соби­ра­ется сдаваться СССР. Однако Гладилин этого боялся, книга эта вышла и, при всех ее очевидных каче­ствах, добрых и хороших, стра­те­ги­чески это была ошибка.

Очень хороша книжка «Репе­тиция в пятницу», я очень рад и горд тем, что мне удалось в сентябре прошлого года добиться того, что она вышла в изда­тель­стве ЭКСМО под одной обложкой с «Еван­ге­лием от Робес­пьера», которое не выхо­дило с 1970 года. Мне удалось дого­во­риться, и там вышли две его работы одним сбор­ником. Он сейчас доступен в Москве, его можно купить. «Репе­тиция в пятницу» – это книжка про то, что Сталин на самом деле не заму­рован в крем­лев­ской стене, а что он лежит глубоко в бункере в русской глубинке и по своему произ­во­лению может встать и выйти. Он встает, выходит и описы­ва­ется, что проис­ходит, когда он выходит. Тоже инте­ресное сати­ри­че­ское сочи­нение. Много рассказов, очень много публи­ци­стики, все это по своему инте­ресно, но три книги, которые мне близки больше всех, я назвал.

Иван Толстой: Что случи­лось с Глади­линым, когда пал Совет­ский Союз, насколько он смог вернуться как писа­тель к своему россий­скому чита­телю и был ли он удовле­творён своей изда­тель­ской судьбой в последние 25–30 лет?

Дмитрий Петров: Вполне. Другое дело, что когда в 1991 году он впервые, по пригла­шению газеты «Изве­стия», открыто приехал в Россию и был триум­фальный вечер его в ЦДЛ, где были старые друзья: и Андрей Возне­сен­ский, и Белла, и Роберт Рождественский…

Иван Толстой: А та компания присут­ство­вала, в чьем кругу он сказал, что «мы еще увидимся»?

Дмитрий Петров: Да. И они обня­лись. Я не называю имен и, наверное, правильно делаю, но, как он мне говорил, они обня­лись. Есть люди, которых он так и не простил, это связано с другими пери­пе­тиями его жизни, но этих ребят, с кото­рыми было столько выпито и прого­во­рено, которые в ужасе перед властью кричали, что это речь врага, что он думает, что СССР когда-нибудь не будет, с ними он обнялся и они потом обща­лись. Потом интервью беско­нечные на теле­ви­дении, в газете «Изве­стия», вышло несколько книг его в России, вышла «Фран­цуз­ская Совет­ская Соци­а­ли­сти­че­ская Респуб­лика», вышел «Меч Тамер­лана» несколь­кими изда­ниями, вышла книжка «Тень всад­ника», вышла его попытка мему­аров «Улица генералов».

Сложно писать биографию чело­века, который уже сделал некую свою попытку мему­аров. Здесь надо очень много прояв­лять такта для того, чтобы ни в коем случае не повто­рить ничего, не дать повода никому запо­до­зрить тебя в том, что ты взял и списал вот этот абзац, просто чуть-чуть изменив его. Поэтому мне тяжело. Тем не менее эта книга – колос­сальная пища для размыш­ления, для пони­мания его судьбы. Все это было, все это прода­ва­лось, он посто­янно был на радио, на теле­ви­дении, очень много публи­ко­вался в пери­о­ди­че­ской печати российской.

Но вот, что произошло. Когда он пере­стал приез­жать в Россию, а с 2014 года он не приезжал, закон­чи­лось и его лите­ра­турное присут­ствие в Россий­ской Феде­рации, пере­стали выхо­дить книги, с ним престали делать интервью, пере­стали публи­ко­вать статьи. На два года Гладилин исчез из лите­ра­тур­ного россий­ского контекста. Он общался с людьми, пере­зва­ни­вался с друзьями, но не приезжал. И это исчез­но­вение или полу­ис­чез­но­вение привело к тому, что волны инфор­ма­ци­онные очень всерьез размыли имя Глади­лина в пред­став­ле­ниях россий­ского чита­теля и радиослушателя.

Иван Толстой: Всего за два года?

Дмитрий Петров: Да, сейчас все на удив­ление быстро проис­ходит, поэтому я так рад, что мне удалось помочь издать эти две его повести под одной обложкой, потому что я опасался, что меня спросят, кто этот человек, но мне повезло, таких вопросов не прозву­чало. Книжка эта вышла, книжка прода­ется в мага­зинах, но уже поку­па­тели спра­ши­вают: а кто это такой? А это о многом говорит. Печальная эта история, потому что два года болезни мешали Глади­лину приез­жать в Россию, он насла­ждался всякий раз, когда он оказы­вался в Москве или на «Аксенов-фест» в Казани, он насла­ждался своим пребы­ва­нием там, но никогда не задер­жи­вался надолго, потому что уставал, несмотря на то что эти визиты всегда были связаны с его воспо­ми­на­ниями о друзьях, о своей моло­дости, о своей карьере, о феери­че­ских приклю­че­ниях, которые они все вместе пере­жи­вали в 60–70-х годах, обо всей этой богемной жизни, взаимных находках и любви. Все эти воспо­ми­нания в какой-то момент наты­ка­лись на ту действи­тель­ность, на ту совре­менную россий­скую реаль­ность, которая была ему непо­нятна, он не мог ее во многом объяснить.

После 2014 года он говорил мне: «Я понимаю, почему вы так сетуете на то, что проис­ходит, на всю эту пропа­ганду, на все то, что творится в эфире россий­ском, я вас понимаю. Един­ственное, что могу сказать, что это проис­ходит везде в мире». Так он оправ­дывал, возможно, и себя в том числе, хотя он никогда не агити­ровал и не сказал ни слова нигде о Крыме или о Донбассе, как о победах и дости­же­ниях, тем не менее он, конечно, очень много участ­вовал в россий­ской СМИ-среде и в этом смысле посто­янно размышлял о том, что это значит и какие могут быть последствия.

Тем не менее, с 2016 года он в России не появ­лялся вообще, болезнь его была мучи­тельной и, самое главное, он почув­ствовал себя больше не хозя­ином самому себе. Это была одна из главных черт его харак­тера и одна из главных состав­ля­ющих его личности – быть хозя­ином самому себе всегда. Это его жизненная основа, фунда­мент. И тут он столк­нулся впервые в жизни с тем, что он вынужден подчи­няться болезни и, как говорят его близкие, а я говорил об этом и с его вдовой, и с его доче­рями Лизой и Аллой, которая живет во Франции, они говорят в один голос именно это, - что он не смог выно­сить свою подчи­нен­ность болезни, в этом причина его ухода.

Очень немного суще­ствует текстов, посвя­щенных его жизни и смерти, где гово­ри­лось бы об этом траги­че­ском финале. «Скон­чался», «умер», «ушел», «оставил нас», почти нигде не сказано, что он сделал это созна­тельно. Его семья не раз в беседах со мной подчер­ки­вала, что этого не стоит скры­вать, что это говорит о нем не как о слабом чело­веке, а как о сильной, мощной личности, и это был его последний мощный твор­че­ский шаг.

---