Памяти Сергея Довлатова

Борис Ройт­блат
Ноктюрн 

Жизнь требует смеха. Когда нет смеха, доброта стано­вится ярмом, а работа — пыткой. Лучший смех — это когда человек смеётся над собой. Так умели смеяться Чехов, Твен, Довлатов. Однако среди всех юмори­стов самый непре­взой­дённый — это Бог. Это самый большой знаток и цени­тель смеха. Иначе Он давно сошёл бы с ума.

Рисунок М.Беломлинского. Ленин­град 1975

Помню, как смеялся Довлатов. Однажды он расска­зывал, что в юности работал секре­тарём у старой, к тому времени, тяжело больной Веры Пановой. Ситу­ации были такими, что смеяться надо было над Пановой. Но Довлатов так обыг­рывал их, что в центре смеха неиз­менно оказы­вался он сам. Он всегда так расска­зывал. Люди смея­лись — и любили Довла­това. Его любили даже те, кто его ненавидел.

Я бы не стал назы­вать Довла­това мягким и застен­чивым чело­веком. Когда надо, он стано­вился твёрдым и реши­тельным. Но его смех был и мягким, и застен­чивым. Это нельзя сыграть. В такие моменты я думал: наверное, и сам Довлатов такой же, как его смех.

Я обра­щался к Довла­тову на вы. Мне было двадцать лет, ему — трид­цать два. Несколько раз Довлатов говорил мне: «Боря, мы же репор­тёры, давайте перейдём на ты». Я пробовал. Не получалось.

Нашим репор­тёр­ским отделом заве­до­вала Инна Гати. Мы сдавали ей свои мате­риалы. Довла­това она правила редко. Там и править-то было нечего: каждое слово — что кирпич в хорошей кладке. Уберёшь один кирпич — вся стена разва­лится. Работая в главной партийной газете Эстонии, Довлатов писал совер­шенно аполи­тичные репор­тажи. Их уровень был так высок, что это сказы­ва­лось и на уровне всего отдела. Однажды Гати сказала мне: «Неко­торые числа дели­катнее писать словами, а не цифрами. Возраст. Небольшие рассто­яния. Две комнаты. Четыре дерева. Цифры мель­кают перед глазами. Например, старикам проще читать их словами — не спеша». Ее логику я тогда не очень понял. Но про стариков — запомнил. С тех пор, где только можно, пишу числа не цифрами, а словами. С Довла­товым ей было проще. Он любил факты, но избегал цифр.

Иногда у Довла­това были крутые фантазии. Весной, когда я должен был идти в армию, Довлатов сказал мне: «Зачем вам служба? Пожи­вите месяц у подруги. Придут с повесткой — а вас нет. И вашей подписи нет. Призыв окон­чится — и про вас до осени забудут. Так можно тянуть, пока не кончится призывной возраст». «Серёжа, — сказала Инна Гати, — не толкай ребёнка на дезер­тир­ство». Сам Довлатов три года протрубил солдатом в лагерной охране на Севере. Но укло­ниться от службы — это была фикс-мечта его юности. Он ее так и не исполнил. Я тоже.

Армия не стала для Довла­това пустым звуком. Что видел он за три года лагерной службы — другим это в кошмарах не снилось. Он пришёл туда питер­ским интел­ли­гентом. Он был тогда маль­чиком с талантом. И только. Цени­тель Бёлля и Кафки, он прошёл через ад лагерной службы. Это окон­ча­тельно сделало его характер. Это сделало Довла­това таким, каким мы его знаем: добрым человеком.

Однажды, не от боль­шого ума, я сказал Довла­тову: «Серёжа, напи­шите произ­вод­ственный роман. Это деньги». «Я знаю многих людей, — ответил он. — Они уверены, что я поря­дочный человек. Поэтому я не пишу произ­вод­ственных романов». Я запомнил это, однако не принял. Года через три, не зная толком, что такое завод, я написал произ­вод­ственную повесть. Я хотел зара­бо­тать. Полу­чи­лось дерьмо. Это не напе­ча­тали. Но если бы напе­ча­тали, ника­кого стыда я тогда не знал бы. Мне просто надоела нищета. Довлатов так не умел. Теперь и я так не умею. Друзей, мнением которых я стал бы доро­жить, у меня нет. Но есть Бог, перед которым — стыдно. Когда я стал веро­вать в Бога, я стал пони­мать эти слова Довлатова.

Офици­ально я позна­ко­мился с Довла­товым осенью 1973 года. Но до этого я однажды разго­ва­ривал с ним. Я не знал, кто он такой. Он подошёл ко мне прику­рить. Рослый, крупный, в твидовом пиджаке. «Чем озабо­чены, юноша?» — спросил он. «Озабочен — как напи­сать сексу­альный рассказ», — ответил я. «Это хорошо, — сказал он. — В нашей стране этого жанра нет. Но кто-то должен это начать!» «Не напе­ча­тают», — заметил я. «Но хотя бы — начать!» — ответил он, прикурил и ушёл. Ника­кого секса я тогда не писал. Это я так ему сказал, для юмора. А теперь — пишу. И эротику, и секс. Моей детской прозе это не мешает. Мне нравится и то, и это. Такая странная полу­чи­лась история.

Осенью 1973 года я толкнул дверь какого-то каби­нета и вошёл. Это было в самой богатой партийной редакции Таллина. Мне сказали — тут можно зара­бо­тать. За столом сидел тот крупный человек в твидовом пиджаке. Я его не вспомнил. Я сказал, что хочу зара­бо­тать. «Сколько вам надо для полного счастья?» — спросил он. «Двадцать рублей», — ответил я. На мне были старые море­ход­ские штаны и чужая куртка. Я был небритый и смот­релся, как урка. Довла­тову и Гати на это было напле­вать. Моё голодное нахаль­ство им понра­ви­лось. Мне дали редак­ци­онное задание — напи­сать о портовых лоцманах. В тот вечер и всю ночь я выходил с лоцма­нами в море и залезал по шторм-трапам на паро­ходные палубы. Я написал про это два очерка и принёс их в редакцию. Один напе­ча­тали, а другой — про мою пьянку с капи­таном финского рудо­воза — нет. Мне дали стол в каби­нете, где рабо­тали Гати и Довлатов. Гати все устроила по началь­ству, а Довлатов ее попросил. Так я стал репортёром.

Я был тогда бездомный. Первое время ночевал на диване в каби­нете. Однажды, поздно вечером, Довлатов был дежурным по номеру. Я любил такие вечера — наедине с Довла­товым. Он говорил про лите­ра­туру. Я слушал. Ему прино­сили газетные полосы, он их просмат­ривал. Это был доклад Бреж­нева на каком-то съезде. «Боря, — вдруг сказал Довлатов, — если вы найдёте тут хоть одно живое слово, я дам вам шесть рублей». У него в кармане было как раз шесть рублей. Я взял полосу и стал читать. Ни одного живого слова не нашёл. Довлатов пожал плечами. Ему хоте­лось в ту ночь напиться. Но все уже было закрыто: и мага­зины, и бар на первом этаже. Потом он сдал дежур­ство и ушёл. Вряд ли он сумел напиться в ту ночь. У него было только шесть рублей. А ночные таксисты прода­вали тогда водку за десять.

Довлатов пил, но странно. Не алко­голик, не пьяница — в привычном смысле. Он мог неде­лями не пить. Или в баре опро­ки­нуть рюмку-другую, иногда. Вдруг — нападал запой. Довлатов не приходил в редакцию по нескольку дней. Гати умела покры­вать его прогулы. Редактор крутил носом, но молчал. Он боялся Гати. Она была в Таллине баро­нессой. Так ее назы­вали. Ее муж, хорват Гати, был большой человек в мини­стер­стве стро­и­тель­ства, имел связи. Редак­тору она гово­рила, что Серёжа занят очерком. А мне она гово­рила просто: помал­кивай. Я и так помал­кивал. Но вся редакция и так знала, что у Довла­това — опять запой. «Что это с ним? —спра­ши­вала дама из парт­от­дела. — Тоска?» Потом запой кончался — и Довлатов рано утром приходил в кабинет. Он был свеж, как молодой абрикос. Его глаза сияли. Он был гладко выбрит и кипел жизне­лю­бием. Запои были его разрядкой. Одних они делали алко­го­ли­ками. Других — сума­сшед­шими. Довла­това они делали опять свободным.

Про идео­логию — приме­ни­тельно к Довла­тову — гово­рить нет смысла. Он был от этого безна­дёжно далёк. Однако не могу сказать, что в редакции он работал только ради денег. Это не так. Репор­тёр­скую работу, в лучшем смысле этого слова, он любил. Он писал о том, как нашли старинный клад, как лечили просту­жен­ного тигра, и все такое. С таким же успехом он мог писать это и для «Нью-Йорк таймс» — и там опуб­ли­ко­вали бы. В пропа­ганду бессмертных идей Довла­това не вмеши­вали. Знали, все равно беспо­лезно. В редакции тогда было по-своему золотое время. Штатных бездарей, как и нештатных стукачей, терпели. Писать крамолу, конечно, не давали, да никто и не поры­вался. Но и оргвы­водов за крамольные анек­доты не делали. Гати гово­рила так: «Тут, в редакции, можно болтать про что угодно. Но — только тут!» Довлатов этим редко поль­зо­вался. Довлатов отно­сился к властям как аристо­крат — с брезг­ли­во­стью. Это был не страх. Это была именно брезгливость.

Тамару, таллин­скую жену Довла­това, я знал мало. Как и он, Тамара была высокая и красивая. Однажды у неё было омер­зи­тельное настро­ение. «Этот Серёжа! — в сердцах сказала она. — Боря, если бы вы знали, что такое Серё­жины запои, когда лежишь с ним в одной кровати! Это ужасно. Он пьёт вечером, пьёт ночью. Утром он просы­па­ется. Его глаза закрыты. Под кроватью стоит бутылка водки. Не глядя, он берет ее и отку­по­ри­вает. Откры­вает рот — и зали­вает в рот. Как из крана. Сует пустую бутылку под кровать — и опять спит!». Она была красивая женщина. Она его любила. Кажется, она была худож­ница. Когда запой у Довла­това кончался, Тамара была счаст­лива. Она шла рядом с Довла­товым, как царица бала. Хороший человек — Тамара. Славный человек.

В первый месяц армей­ской службы я получил от Довла­това два письма — коротких и шутливых. Больше Довлатов не писал мне. Потом у него был скандал с КГБ. Его уволили с работы. Он уехал домой — в Питер, там жила его мама. Две его книги, которые уже были набраны в типо­графии, не вышли. Шрифт рассы­пали. Я ничего про это не знал. Гати писала мне, но про Серёжу упомя­нула только один раз и мельком: что у него были непри­ят­ности. Когда я вернулся в Таллин, она коротко сказала мне: какие-то руко­писи, какой-то обыск. Она не хотела про это гово­рить. Утром в редакцию пришла Тамара с маленькой дочкой. Та была еще совсем крошка. Дочка Довла­това. Ее поса­дили на пись­менный стол. У неё были довла­тов­ские глаза. Пришёл редак­ци­онный фото­граф Ключик по прозвищу Замочек. Он сделал несколько снимков малышки. Это был един­ственный раз, когда я ее видел. И последний раз, когда я видел Тамару.

Я мыкался, болел, бедствовал. Мне гово­рили, что Довлатов часто рабо­тает из Нью-Йорка для радио «Свобода». В Нью-Йорк он уехал еще в конце семи­де­сятых. У меня был тран­зи­сторный приёмник, но сред­не­вол­новой. На другой не было денег. А когда, на короткое время, деньги появи­лись, я не стал поку­пать новое радио. Не помню, почему. Един­ственный раз я слышал голос Довла­това, когда приезжал к роди­телям на Украину. У отца был ВЭФ, он дал мне послу­шать. О чем Довлатов тогда говорил — тоже не помню. Я просто слушал его голос. Отец слушал Довла­това каждый вечер. В начале 1991 года, уже после смерти Довла­това, я купил его книжку — первую, изданную на родине. Я послал ее роди­телям. Весной 1994 года я последний раз говорил с отцом по теле­фону. Он сказал, что пере­чи­ты­вает ту книжку Довла­това. Так полу­чи­лось: последняя книжка, которую в земной жизни прочитал мой отец, была книжка Довла­това. Когда-то я наугад открыл дверь и вошёл в кабинет, где сидел Довлатов, и стал репор­тёром, и учился у Довла­това лите­ра­туре. А его первая посмертная книга стала последним чтением моего отца. Такое вот совпадение.

Про смерть Довла­това, в августе 1990 года, я узнал не по радио. В тот день, по дороге в столовую, я купил газету. Я ел картошку, просмат­ривал газету и вдруг увидел сооб­щение ТАСС: в Нью-Йорке умер писа­тель Сергей Довлатов. Я не верил своим глазам. Я не хотел в это верить. Серёже не было еще пяти­де­сяти. Я вышел на улицу. Был тёплый авгу­стов­ский день. А я все эти годы был уверен, что еще встречу Довла­това. То ли он, я думал, приедет в Таллин, то ли я сам когда-нибудь поеду в Нью-Йорк. Я хотел пока­зать ему свои рассказы. Он был един­ственный   человек, мнение кото­рого меня всерьёз инте­ре­со­вало. Я думал о Довла­тове — и мне было одиноко.

Когда Довлатов начинал что-то расска­зы­вать, в нашем каби­нете соби­ра­лась толпа. Репор­тёры, фото­графы, моряки, отставные боксёры, пьяницы — кто угодно. Расска­зывая, Довлатов почти не жести­ку­ли­ровал. Но мимика на его лице играла превос­ходно. Рассказчик он был фено­ме­нальный. Хохо­тать начи­нали, можно сказать, сразу. Хохо­тали — и просили других, тоже хохо­чущих: «Тише! Что вы так громко смеё­тесь! Не слышно!» Когда у меня больше не было сил смеяться, я залезал под свой пись­менный стол, и затыкал уши. Для паузы. Чтобы очухаться от смеха. Сам Довлатов почти никогда не смеялся. Его устные рассказы, как и лите­ра­турные, были всегда добрыми. Он ни разу ни на кого не злился. Никому не мстил. Никогда ни на кого не жало­вался. На его лице не было ни усмешки, ни иронии. Вместо усмешки — улыбка. Вместо иронии — сочув­ственный кивок. Такие люди, как Довлатов, рожда­ются — один на сто милли­онов. Я до сих пор уверен, что моё знаком­ство с ним — подарок судьбы. Неиз­вестно — за какие заслуги, и неиз­вестно — в счёт какого аванса. Просто подарок судьбы…

Борис Ройт­блат.
Геттинген. Германия.