Из цикла «Рассказы стро­гого реала»

   — Обычно люди в Марцане не умирают, — баба Нюра нало­жила мне полную тарелку варе­ников с вишней. — Когда приходит их время, они стано­вятся на лыжи и уходят в Бран­ден­бург­ские леса.
Я взял со стола вилку и воткнул в один из варе­ников. Прыснул вишнёвый сок. Странная старушка, попро­сившая назы­вать её бабой Нюрой. С ней было что-то не так, но я ещё не мог понять, что именно. Она села напротив меня, украдкой пере­кре­сти­лась и добавила:
— А вот Никитич умер. Лёг прямо у себя в квар­тире и умер. Не наш он был, не местный.
Я отправил в рот вареник и стал жевать. Горячий сок обжигал небо, и было жутко вкусно, как сто лет назад.
— Баба Нюра, чёрт с ним, с Ники­тичем, — сказал я. — Вы мне всё-таки про вашего соседа расска­жите. Который из окна выпал. Как вы сами думаете, убили его?
Баба Нюра нахмурилась:
— Да кому он нужен, убивать-то? Говорят, сам из окошка сиганул.
— Уже говорят? — удивился я. — Кто?
— Люди говорят, дорогой.
Я положил в рот второй вареник, раскусил, зажмурился.
«Охре­неть…, — подумал я чуть ли не вслух, раску­сывая это слово вместе с варе­ником, но тут же сам себя одёрнул: — Не расслаб­ляйся! Всё же не у бабушки в горах».
Проглотил и спросил:
— А почему у него на спине был вырезан кусок кожи?
— Ох ты ж бедный, прости господи! — Баба Нюра снова пере­кре­сти­лась и внезапно пода­лась ко мне через стол, сказав громким шёпотом: — Так ведь он негр был, ты знаешь?
— Знаю, баба Нюра. Только не негр, а темно­кожий. Так надо сейчас говорить.
— Ты мне эти штучки брось! — сказала она сердито. — Темно­кожий у меня внучок летом, когда дочь с ним из Италии приле­тает. А Ромка негр был. А у негров всё не как у людей. Может, он своих нарко­тиков обку­рился и сам себе ремень на спине вырезал. А потом из окна вышел.
— Баба Нюра, ну ведь ерунда это, — сказал я и с сожа­ле­нием положил вилку на край тарелки.
На дне тарелки под варе­ни­ками стояла лужица крас­ного вишнё­вого сока в пузырьках сливоч­ного масла. «Как в детстве…» — подумал я и вспомнил вкус, когда выпи­ваешь эти остатки после того, как распра­вился с варениками.
— Может, и ерунда. А может, и нет. Ты есть-то ещё будешь?
— Спасибо, баба Нюра. Очень вкусно, правда, но я ведь сказал, что не могу есть с утра.
Она вздох­нула, взяла мою тарелку и поста­вила на пол у холодильника.
— Кис-кис-кис!
— Баба Нюра, ещё один вопрос. Может быть, вы слышали что-нибудь необычное в последние дни? Или видели кого-нибудь, кто к нему заходил?
— Никого не видела. Я с ним вообще не води­лась. И не знакома была. Один раз только он ко мне приходил сифон под рако­виной проби­вать. Варе­ники вон тоже ел. Вдвоём с Ахма­диком они были.
— Значит, вы всё-таки были знакомы?
Баба Нюра упёрла руки в боки:
— Дорогой мой, может, ты думаешь, это я его укокошила?
— Нет, ну что вы, конечно, нет…
— Аньку спроси, напротив меня живёт. Они, вроде как, втроём дружили. А сюда больше не ходи. Езжай назад. Никого ты тут больше не сыщешь, только время поте­ряешь. Да и себя тоже.
Большая чёрная кошка, виляя бёдрами, зашла на кухню и села рядом с холо­диль­ником, уста­вив­шись на меня жёлтым взглядом. Затем равно­душно пере­вела глаза на хозяйку и громко сказала:
— Мааа?
— Чего орёшь, милая? Жри давай! — Сказала хозяйка и ногой в клет­чатом тапке подви­нула к кошке тарелку с варениками.
— Пойду я, баба Нюра, — сказал я. — Спасибо вам большое.
— Да ладно тебе! — сказала она вдруг резко, но тут же снова изме­нила голос. — Ахма­дика найдёшь — не обижай. Это не он. Любили они друг друга очень.
— Хорошо, — сказал я. — Надеюсь, что найду.
Я ещё раз изви­нился, попро­щался и вышел на лест­ничную площадку. Позвонил в дверь напротив, постоял минуту, прислу­ши­ваясь к тишине, и пошёл вниз. Двена­дцать этажей. И ещё один выше. А лифт рабо­тает через раз. Такое ощущение, что именно меня он возить не хочет. Каза­лось бы, Германия, Берлин, двадцать первый век, но вот такая ерунда.
«Это Марцан, детка», — сказал я сам себе и, прибли­жаясь к первому этажу, достал из кармана вязаную шапочку. Перед выходом я оста­но­вился и, помор­щив­шись, надел её на голову, пытаясь не испор­тить причёску. После чего поднял глаза и на желто­ватом пластике двери увидел нари­со­ванную чёрным маркером свастику. Я задум­чиво потёр её указа­тельным пальцем и перед тем, как открыть дверь наружу, посмотрел на Apple Watch:

10:30. Белый свет

ударил в глаза, заставил зажму­риться. Я прикрыл лицо рукой и из-под неё обвёл взглядом замо­ро­женное простран­ство. У подъ­езда начи­на­лись сугробы и расправ­лен­ными крыльями обхва­ты­вали мир, насколько хватало глаз. То тут, то там из сугробов торчали голые деревья и панельные высотки, облеп­ленные снегом и гулкой тишиной. В белом пейзаже на все стороны света были протоп­таны тропы. Сразу три из них вели через пере­лесок к широкой улице — Аллее Космо­навтов, — по которой с поту­сто­ронним скрипом двига­лись то сани на дере­вянных поло­зьях, то совре­менные авто­мо­били, а иногда, пока­чивая ржавыми рожками, сколь­зили трамваи цвета яичного желтка. Я застегнул куртку, поправил шарф и по одной из тропинок напра­вился сквозь пейзаж к трам­вайной оста­новке. Рядом с оста­новкой свети­лись окна шашлычной. Над ними ярким пятном сиял баннер: «Super Schaschlik Marzahn».
В одном из таких трам­ваев сегодня приехал я. И сейчас мне уже не вери­лось, что ещё утром я был в центре горя­чего лета с кача­ю­щимся маревом над асфаль­то­выми дорогами.
В восемь утра в часах пропел будильник. Из тягу­чего и клей­кого, как пот на коже, сна я выскочил под душ с солнеч­ными зайчи­ками. А через пятна­дцать минут на кухне уже гремела кофе­варка, наце­живая мне сразу две чашки эспрессо.
Одну я выпил тут же, уничтожая в голове остатки ночного кошмара, а вторую взял с собой на балкон. Я щурился от солнца, пил кофе и прома­тывал Фейсбук — котиков, пляжи, мемы. Пятна­дцать минут отдыха перед началом очередной спецо­пе­рации. Ещё через четверть часа я вышел из дома с тёплой одеждой и заря­женной «Гюрзой» в рюкзаке и напра­вился к метро. На метро я добрался до станции город­ской элек­трички, а из элек­трички пересел на трамвай, который увёз меня на край бывшего Восточ­ного Берлина. Так я в июне оказался посреди вечной мерз­лоты, из которой в зимнее небо прорас­тали кора­бельные сосны и ряды серых панелек, постро­енных ещё теми — бодрыми в своей зауныв­ности — совет­скими инженерами.
В шашлычной за столи­ками сидел какой-то русско­го­во­рящий народ в дублёнках и валенках, вкусно пахло от мангала, и мне страшно захо­те­лось хотя бы один такой шампур. Вгрызться в мягкое со сладким дымом мясо, прочув­ство­вать сок, бегущий по горлу снаружи и изнутри. Но для обеда было слишком рано. Я хотел было зака­зать кофе, но из напитков были только водка и «Тархун». Взял «Тархун», сразу заплатил, открыл бутылку и сел к боль­шому окну, глядя на зиму за стеклом. Стекло по пери­метру было покрыто ледя­ными узорами, какие я видел лишь в далёком детстве. Да и то, в действи­тель­ности, пожалуй, только в совет­ских сказках.
В голове снова возникла мысль о невоз­мож­ности суще­ство­вания всего этого посреди тёплой циви­ли­зо­ванной Германии, но через миг эта мысль привычно потуск­нела и пропала. Марцан суще­ствовал — его зиму, ледяные узоры и снег я видел собствен­ными глазами. А значит, Марцан с его русско­языч­ными жите­лями был такой же частью берлин­ской реаль­ности, как забро­шенные ветки метро в бывшем западном Берлине или пруд с чере­па­хами рядом с Рейхс­тагом. Хотя те, кто живут за грани­цами этого района, конечно, до конца не пони­мают, что он собой пред­став­ляет. Они пере­ска­зы­вают друг другу страшные сказки о Марцане, чтобы спокойнее спать в своих тёплых квар­тирах центральных районов.
Здесь не бывает ни весны, ни лета, ни осени. Трамваи, возвра­ща­ю­щиеся с границ Марцана, покрыты инеем и стре­лами, застряв­шими в наружной обшивке. Маши­нисты город­ской элек­трички, проез­жа­ющие сквозь ледяные квар­талы в те редкие недели, когда на путях не ведутся ремонтные работы, расска­зы­вают страшные и удиви­тельные вещи. Однако, всем известно, что маши­нисты проез­жают эти места, скрю­чив­шись на полу кабины, и никогда не выгля­ды­вают в окна. Но есть и те немногие, кто по каким-то своим странным делам действи­тельно доез­жают до центра Марцана и загля­ды­вают за покров тайны. Их видно по глазам. На вече­ринках они чаще молчат, прячась по углам, и умирают рано — седыми трид­ца­ти­лет­ними стариками.
А теперь и я добрался до этого района Берлина и пью «Тархун» в шашлычной. Я сижу на краю Аллеи Космо­навтов, как на краю реки, которая тянется через пол-Марцана, виляя и разветв­ляясь кривыми, напол­нен­ными черным ветром рука­вами. Я жду того, кто мне нужен, живого или мёрт­вого, и задаюсь вопросом — если мне уже за трид­цать, смогу ли я теперь умереть трид­ца­ти­летним стариком? Здесь — навер­няка да. Хотя я и понимаю, что поло­вину всех этих сказок сочи­нили сами жители Марцана. Вот, к примеру, — чего мне наго­во­рила только что эта баба Нюра? «Стано­вятся на лыжи и уходят в леса»? Ну ведь бред, бред!
Нужно быстрее разо­браться со всем этим и сваливать.
Я увидел, как по улице к шашлычной идут двое, и приготовился.
Парни зашли внутрь, на коврике у входа обто­пали снег с валенок и зака­зали две рюмки водки. Один из них был одет в чёрное пальто, у него на голове во все стороны торчали волосы, крашеные в красный и синий. Как будто в пальто наря­дили попугая. На втором была фуражка, длинные усы и странная, как взгляд пьяной женщины, улыбка. Сразу было ясно, что за фрукты.
Хотя вчера я сооб­разил не сходу.
Парни молча выпили, запла­тили и тут же вышли. Я акку­ратно отодвинул недо­питую бутылку «Тархуна», встал и пошёл за ними, на ходу глядя на часы:

10:45. Беско­нечная стена

огром­ного панель­ного дома уходила влево и вправо, и там, вдалеке, она слива­лась с плотным зана­весом пада­ю­щего снега. Парни, как и вчера, шли в сторону подъ­езда, из кото­рого я вышел пятна­дцать минут назад. Я держался на рассто­янии, но, когда они скры­лись в подъ­езде, в три прыжка добрался до крыльца и успел придер­жать дверь, чтобы щёлкнул замок. Выждал несколько секунд и вошёл внутрь. Подставил локоть, не давая двери за мной с шумом захлоп­нуться. Я слышал, как парни на площадке первого этажа, негромко пере­го­ва­ри­ваясь, дожда­лись вдруг снова зара­бо­тавший лифт и вошли внутрь. Лифт закрылся и загудел. И тогда я, как в прошлый раз, побежал наверх, хватаясь за перила и пере­пры­гивая через две ступеньки.
Перед последним пролётом я притор­мозил, расстё­гивая куртку, восста­нав­ливая дыхание и прислу­ши­ваясь. Парни вышли из лифта и пото­пали по метал­ли­че­ской лесенке к выходу на крышу. Дважды скрип­нула узкая дверца.
Теперь можно.
На этот раз я не стал прятаться, с размаху толкнул дверь и вышел вслед за ними под низкое небо. В этот момент они уже устро­и­лись на белых пласти­ковых стульях, стоявших возле выхода, и даже успели раску­рить косяк. Одному из них я влепил в усы, он пере­вер­нулся через спинку стула и влетел затылком в стену. Второй успел вско­чить, но я выдернул из кобуры «Гюрзу» и вставил ему дулом под дых.
— Курите тут, суки? — сказал я, придви­нув­шись к нему вплотную.
— Что случи­лось? Кто вы? — спросил он, глотая воздух, как рыба на берегу, но всё-таки вскинул руки к голове с пёст­рыми клоч­ками волос.
Вместо ответа я схватил этого попугая за шею и, все так же прижимая пистолет к его рёбрам, потащил к краю крыши.
— Твою мать! Ты тут продаёшь наркоту! — От волнения у меня проре­зался кавказ­ский акцент, но это было даже хорошо.
— Нет, — прохрипел он.
— Это не вопрос, — я нагнул его над пропа­стью. — Ты продаёшь наркоту. И вот в этом подъ­езде, в квар­тиру на трина­дцатом этаже. Там, где пидо­расы. Там тоже продаёшь?
Он промолчал. Молчание знак согласия.
— Ты знаешь, что вчера с одним из них стало? С негром.
— Нет, — сказал он.
— Его выбро­сили из окна. А знаешь, кто это сделал?
— Понятия не имею!
Попугай, видимо, начал оправ­ляться от шока, и в голосе его появи­лась упрямая нотка. Меня это насто­ро­жило, я отпу­стил его, сделал шаг назад и навёл «Гюрзу» ему на грудь.
— Где его дружок?
— Я не знаю, — сказал он. — И я не продаю нарко­тики. Травку курю. Друзьям приношу. Но не продаю. И никаких тяжёлых. Тяжёлые в Марцане не употребляют.
— С чего это? — озада­ченно спросил я.
— Волшебник не разре­шает, — сказал парень.
Я секунду помолчал, пытаясь сооб­ра­зить, кто такой Волшебник и насколько он мне интересен.
— Напле­вать, — сказал я, снова стараясь быть страшным. — Насрать на Волшеб­ника. И на травку твою тоже. Когда ты в последний раз видел кого-нибудь из этих?
Я указал дулом в пол.
— Ахмада и Ромыча? — спросил он.
— Да!
— Вчера. Но с обеда уже не видел. И где они сейчас, тоже не знаю. Они мне как-то гово­рили, что у них проблемы с наци­ками. Вы из них что ли?
— Нацики? Ладно, проверим. — Я проигно­ри­ровал его вопрос насчёт меня. — Как ты думаешь, попу­гайчик, кто может знать, где сейчас Ахмад?
— А вы у Волшеб­ника спросите.
— У Волшебника?
— Правда, вам он может и не ответить.
— На этом месте попо­дробнее, — сказал я. — Где найти твоего Волшебника?
Он посмотрел на меня удив­лённым взглядом, а потом вдруг повертел пальцем у виска. Я не верил своим глазам. Он просто изде­вался надо мной, стоя на краю крыши под дулом «Гюрзы».
— Я ведь тебя сейчас убью, — сказал я и направил пистолет ему в лоб. — Слышишь? Где найти Волшебника?
Он сделал шаг назад и бесшумно, как во сне, пропал за краем крыши.
— Идиот! — я подбежал к краю и увидел, как он, раскинув руки, лежит на белом сугробе. — Придурок!
Я со злостью засунул пистолет в кобуру и, застё­гивая куртку, пробормотал:
— А говорят, люди в Марцане не умирают.
— Он не умер.
Я обер­нулся. Сзади стоял второй. Его длинные усы были в кашице из крови и снега.
— Что ты имеешь в виду, баран?
— Его время ещё не настало, — он ткнул пальцем за край крыши.
Я снова повер­нулся и посмотрел вниз. Там, на дорожке рядом с сугробом стоял мой попу­гайчик и, задрав лицо, глядел на меня. Он ещё раз то ли покрутил пальцем у виска, то ли похлопал себя по лбу, опустил руку и, прихра­мывая, пошёл в сторону Аллеи Космо­навтов, раство­ряясь в киселе пада­ющих с неба хлопьев.
Какое-то время я, раскрыв рот, смотрел ему вслед, пока он совсем не скрылся. После чего я медленно выдавил из себя:
— Какого шайтана, мать вашу?
Но отве­тить было некому, крыша позади меня уже была пуста.
Я бросился к выходу на лест­ницу, загро­хотал ногами по ступеням, оста­но­вился, прислу­шался. В подъ­езде было тихо. И лифт все так же стоял на последнем, трина­дцатом этаже.
«Какого чёрта? — повторял я про себя. — Как он это сделал? Я правда не понимаю. Я уже совсем что ли дурак? Может, не зря он пальцем вертел? В чем тут подвох? Его время ещё не настало, да? А этот просто пропал? Ну-ну…»
Посреди лест­нич­ного пролёта я сел на ступеньку, посмотрел на Apple Watch и заду­мался, большим пальцем потирая края тита­но­вого корпуса. Часы пока­зы­вали без пяти один­на­дцать, а в голову ничего не лезло, кроме картинки, на которой Ахмада поймали местные нацисты и выжи­гали ему на лбу свастику. «Найти что ли этих нациков? — подумал я. — Чем чёрт не шутит! Вдруг они правда что-то знают…»
Я нахму­рился и снова посмотрел на часы — теперь было без четырёх.
Если ты хочешь хотя бы что-то успеть в этой жизни, нужны дисци­плина и умение делить время на отрезки. Чем меньше отрезки, тем больше успе­ваешь. Когда-то в бойне с русскими в Аргун­ском ущелье я впервые решил разбить день на кусочки по пятна­дцать минут. В конце каждого кусочка я должен был нахо­диться на новом месте, там, где меня никто не ожидал увидеть. Под коман­до­ва­нием Хаттаба вести свою собственную игру было опасно, но несложно. Мне было шест­на­дцать, я был роман­тичен и воевал, как позже выяс­ни­лось, за непра­вильную сторону, вслед­ствие чего и оказался за границей. Но привычка осталась.
Я покачал головой, встал с лест­ницы и спустился на этаж ниже. Подошёл к правой двери и позвонил. Постоял, вслу­ши­ваясь в тишину. Мне почу­ди­лось, что за дверью кто-то очень тихо двигался. Но возможно, это тоже была всего лишь какая-нибудь кошка.
Зато я отчёт­ливо услышал, как в двери напротив отодви­нули крышечку глазка. «Эх, баба Нюра, — подумал я. — Хоть бы ты мне объяс­нила, что здесь проис­ходит. Но ведь и ты только пургу несёшь». Крышечка глазка тихо закры­лась. Перед тем, как пойти вниз, я постоял ещё минуту, глядя на часы, пока время не смени­лось на

11:00. Свастика на двери

была не одна. Рядом с первой чернела вторая, больше и разла­пи­стее. Я провёл по ней указа­тельным пальцем. На поду­шечке пальца оста­лось тёмное пятно. Совсем свежая. Я толкнул дверь и вышел на улицу. Перед крыльцом стоял высо­ченный амбал — с большой лысой головой и в куртке-бомбер с раскрытым ворот­ником. Амбал смотрел на меня, улыбался и сжимал в руке чёрный маркер, словно охот­ничий нож.
«Вот те на!» — пронес­лось у меня в голове.
Я прикрыл дверь и медленно пошёл на него, осто­рожно расстё­гивая сначала одну верхнюю пуго­вицу куртки, затем вторую. Амбал всё так же, не двигаясь, смотрел на меня, но улыбаться пере­стал. Я запу­стил руку за пазуху и нащупал метал­ли­че­скую рукоятку.
— Давай знако­миться, — сказал я ему.
Он странно ухмыль­нулся, приот­крыл рот, но не ответил.
— Во-первых, тебе и твоим камрадам ссориться со мной не стоит. — Я оста­но­вился в паре метров от него. — Во-вторых, я ищу одного чело­века. Он живёт в этом доме. Мне кажется, ты тоже живёшь где-то здесь. И ты помо­жешь мне найти этого чело­века, правильно?
Амбал оска­лился. Не улыб­нулся, а именно оска­лился, как зверь. И сделал шаг ко мне. Он был на голову выше и, пожалуй, вдвое шире. Руко­пашной с ним мне не хоте­лось, поэтому я сжал руко­ятку «Гюрзы» под курткой и как можно спокойнее сказал:
— Стоять.
Как ни странно, он оста­но­вился. Но в этот момент я услышал, как позади меня щёлк­нула и начала откры­ваться дверь подъ­езда. Я изо всех сил прыгнул с крыльца, с силой толкнул амбала плечом, отлетел от него, как бильярдный шар от бортика, и на лету развер­нулся, доставая из-за пазухи пистолет. Амбал качнулся и сел на задницу.
Из подъ­езда вышла полная женщина с ярко накра­шенным ртом.
— Горе! — крик­нула она. — Горе луковое! Что же ты в снегу-то сидишь? Забо­леть решил?
Она подбе­жала к амбалу и ловко натя­нула на его огромную лысину зелёную шапочку. Затем достала из кармана и быстро обер­нула вокруг его могучей шеи шарф в зелёно-красную клетку. Я прикусил нижнюю губу и молча смотрел. Потом осто­рожно убрал пистолет в кобуру за пазухой.
— Малыш, — причи­тала женщина, — Ну, чего ты, а? Ну, как же так? Снова без шапки и без шарфика на улицу. Кто так делает, а?
Амбал раскрыл рот и произнёс странный звук.
— Вот-вот! — сказала ему женщина. — Вставай уже, тютя моя!
Амбал ещё раз прогудел что-то из раззяв­лен­ного рта и попы­тался встать, но только завозил ногами по снегу. Женщина безуспешно тянула его за руку, потом огля­ну­лась на меня:
— Ну, помо­гите, пожа­луйста, чего стоите? — сказала она.
— Иду, — сказал я и подошёл.
Я взял его за вторую руку, и мы вместе подняли «тютю» на ноги.
Он стоял, опустив голову, и тихонько мычал.
— Вы знаете, что он рисует свастики на дверях? — спросил я.
Женщина вздохнула.
— Эх ты, малыш! — сказала она амбалу укориз­ненно и начала отби­рать у него маркер. — Отдай, горе ты моё. Вот так! Дело в том, что младший читает ему книжку про древнюю Индию. А в книжке на картинках эти свастики. Вот он их и рисует третий день. Сначала дома рисовал, а теперь вот в подъ­езде начал. Но я сегодня все отмою, не переживайте.
— Хорошо, — сказал я. — Я не переживаю.
Женщина попро­ща­лась, взяла «тютю» под локоть, и они пошли по тропинке между сугро­бами. Я остался у подъ­езда смот­реть им вслед.
«Вот тебе и нацики», — подумал я и тихо рассмеялся.
Но, сказать по правде, было не весело. Я вдруг понял, что попал в какой-то замкнутый круг, где всё, за что бы я ни брался, стано­ви­лось либо фанта­сти­че­ским, либо нелепым. Нелепо фанта­сти­че­ским. Я посмотрел на Apple Watch, но время тоже предало меня и пока­зы­вало, что прошло целых двена­дцать беспо­лезных минут. И за остав­шийся огрызок я уже вряд ли придумаю, что делать в следу­ющие пятна­дцать минут. Бегаю, как дурак, вверх-вниз, но кажется, не продви­нулся ни на милли­метр. Какая-то зацепка как будто нахо­дится рядом, но каждый раз ускользает…
Всё это было похоже на мой сего­дняшний сон. Мне снилось, что я стою посреди промёрзшей Аллеи Космо­навтов и будто бы не человек я уже, а дерево, на котором не оста­лось ни листьев, ни птиц. Стою с такой вот обна­жённой душой посреди марцан­ских снегов и пепла остывших кострищ, а ветер выду­вает из меня всю прежнюю жизнь, делая так, словно меня нет и не было никогда раньше. А вóроны кружат надо мной, и их крик волнами расхо­дится во все стороны, споты­ка­ется о границы Марцана и звериным рыком возвра­ща­ется назад. Во сне я понимаю, что раз я теперь дерево, то никогда уже отсюда не уеду, и начинаю плакать, а мои слёзы ледя­ными шари­ками скаты­ва­ются на трам­вайные рельсы.
За двадцать лет в Германии я не видел хороших снов. Либо вот такая жуть, либо сны про то, как я возвра­щаюсь в места, где жил в детстве, вижу живых роди­телей, бабушку, деда… И ещё неиз­вестно, что хуже, потому что после вторых уж точно хочется по-насто­я­щему разре­веться и повеситься.
«Сделаешь дело — прилетай. Девушки тебя снова любить будут. За одно только имя будут любить, дон!» — резкий трес­кучий, знакомый по ново­стям голос в теле­фоне. Всего месяц назад…
Я огля­делся и пошёл вдоль дома в сторону от подъ­езда — десяток шагов по тропинке. Затем полез в сугроб под домом, утопая по колено и проби­раясь сквозь пута­ю­щиеся в ногах верхушки каких-то давно умерших кустов. К серым панелям дома лепи­лись балконы, зако­ло­ченные горбылём. Сквозь щели то тут, то там наружу торчали черенки лопат и лыжные палки. Здесь, у стены между балко­нами намело выше всего. Куда-то сюда вчера вечером и упал Роман. Родив­шись под паль­мами и горячим солнцем Анголы, он отучился на инже­нера в России и умер в снежном сугробе в Германии. Инте­ресная, блин, судьба, даже если не считать того, что он был немножко рево­лю­ци­о­нером и очень много гомо­сек­су­а­ли­стом. За рево­лю­ци­онные взгляды он настра­дался от боевиков в Луанде, за гомо­сек­су­а­лизм — от гопников в Москве, а умер в Берлине, где хотел спря­таться от тех и от других. Не вышло.
Я увидел глубокую яму в снегу и понял, что нашёл то самое место. Инте­ресно, если в Марцане нет полиции, то кто его отсюда забрал? И куда забрали? Увезли на санях в Бран­ден­бург­ские леса? Или поло­жили в морг в ближайшей боль­нице? Боль­ницы-то здесь есть, я надеюсь…
«Никого ты тут больше не сыщешь», — вспом­ни­лось вдруг. Это сказала баба Нюра. Но что она имела в виду? Никого. Больше. Кроме того, кого уже нашёл, так что ли? Выходит, что так.
Мрачно мате­рясь, я выбрался из сугроба, вернулся к двери и стал звонить по домо­фону в квар­тиру бабы Нюры, одно­вре­менно отря­хи­ваясь и топая ногами, чтобы сбить с ботинок снег. Она не откры­вала. Я начал нажи­мать на все кнопки подряд, и через минуту мне кто-то наконец открыл. Я побежал вверх по лест­нице, даже не попы­тав­шись вызвать лифт. Снова двена­дцатый этаж, ноги начи­нали гудеть. Подлетел к двери бабы Нюры, позвонил и тут же стал коло­тить в дверь кулаком. Часы на запястье показывали

11:23. Белый берет

на голове бабы Нюры делал её похожей на маленькую смор­щенную снегурочку.
— Я ведь тебе гово­рила, чтоб ты сюда больше не ходил, — сказала она.
Я изви­нился, отодвинул её в сторону и зашёл. На берете блестели капельки раста­яв­шего снега. На вешалке висело пальто в таких же капельках. Она явно только что выхо­дила, но куда? Ведь я все время был на лест­нице и у подъ­езда. Может быть, на балкон? Я снял шапку, расстегнул куртку и не разу­ваясь прошёл по квар­тире, загля­дывая в комнаты. Балкона у неё не было.
— Баба Нюра, мне кажется или вы от меня что-то скры­ваете? — спросил я, заходя на кухню и — на этот раз без пригла­шения — садясь на диванчик, с кото­рого встал час назад.
— Когда кажется, креститься нужно, дорогой.
— Хватит! — выкрикнул я. — Убит человек. Вы пони­маете? Убит! И мне нужно найти того, кто это сделал. Да, я не из полиции. Полиции в Берлине плевать на то, что у вас здесь творится. Считайте, что я был другом Романа и для меня это дело чести. Вы меня понимаете?
Баба Нюра села напротив меня и заулыбалась.
— А ведь не похож ты на голу­бень­кого! — хихик­нула она.
— О, господи! — выпалил я. — Что с вами всеми тут не так?
— Всё так, дорогой, — сказала баба Нюра, пере­стала улыбаться, вдруг всем телом потя­ну­лась ко мне через стол и спро­сила: — Зачем Ахма­дика ищешь?
— Я с самого начала думаю, что он может быть прича­стен к убийству.
Баба Нюра посмот­рела на меня взглядом, как будто с черно-белого порт­рета, и сказала:
— Я тоже с самого начала кое-что думаю. С чего ты взял, что Ромка умер?
— Что значит «с чего взял»? Я видел, как он упал…
И тут я понял, что она права. Ведь буквально только что я снова видел, как кто-то упал — с того же дома и с той же высоты, но остался вполне живой и пошёл себе дальше. Я поднял глаза на бабу Нюру.
— Ромка, оказы­ва­ется, очень боялся, — сказала она, глядя на свои руки на столе. — Что ты спустишься и прове­ришь. Но ты не проверил. Сделал своё грязное дело и уехал. А сегодня утром вернулся и как ни в чём не бывало заявился ко мне. Хорошо хоть спал-то, герой?
Я понял, что она всё поняла. Опустил глаза в стол, чувствовал, как полы­хают щёки, понимал, что она это видит — видит взрос­лого мужика, крас­не­ю­щего, как школьник, и от этого мне стано­ви­лось ещё ужаснее. Будь на её месте любой другой, я бы нашёл, что сказать. Но я с детства не мог грубить ни женщинам, ни старикам. Хотя бы в этом я был насто­ящий горец.
— Так зачем ты Ахма­дика ищешь? — снова спро­сила баба Нюра.
— Надо, — прошептал я.
— Убить хочешь?
Я кивнул.
— А Ромка, значит, не захотел тебе гово­рить, где Ахмадик? И ты его за это ножичком пытал, а потом в окошко сбросил, так?
Я пожал плечами, опуская голову ниже.
— Ушли они, — сказала она. — Втроём ушли, вместе с Анькой. Знала бы я, что они от тебя у Аньки прячутся, не сказала бы тебе про неё. А потом гляжу — ты никак не уймёшься. Так что подсо­била я им. Езжай домой, дорогой, не найдёшь ты их теперь.
Я, не глядя на бабу Нюру, поднялся и пошёл к выходу. В прихожей пере­шагнул через лежащую кошку, стараясь не насту­пить на её дёрга­ю­щийся хвост. На площадке обернулся:
— Баба Нюра, изви­ните, пожа­луйста, но всего один вопрос, и вы меня больше не увидите. Мне просто инте­ресно. Кто такой Волшебник?
Я глядел себе под ноги, но чувствовал, что она смотрит на меня — как на бездом­ного беше­ного пса, глупого и трус­ли­вого в придачу.
— Вот и Никитич всё тоже спра­шивал, — сказала она. — Говорю же, не местный он был. Как вот и ты. Езжай домой. Не нужен тебе Волшебник. Погулял и хватит!
Она захлоп­нула дверь.
Я остался на площадке между двумя дверьми, в которые уже поздно было звонить. Сначала я хотел пойти вниз, но пере­думал и побрёл наверх. Трина­дцатый этаж. Лест­ница в надстройку с выходом на крышу. Дверь, конечно, уже заперта. Я вспомнил, что в неко­торых домах ключи от чердаков и крыш хранятся у жильцов — главных по подъ­езду. Я подёргал ручку, налёг на дверь плечом, гнилой косяк не выдержал, и я вместе с дверью выва­лился на крышу.
Здесь снова шёл снег. Два опро­ки­нутых пласти­ковых стула изрядно засы­пало. Стоя на четве­реньках, я поднял лицо к небу, и холодные хлопья радостно наки­ну­лись на щёки, полезли в глаза и ноздри. Я зачерпнул в ладони обжи­га­ющую снежную кашу и уткнулся в неё лицом, встал, огля­делся. Если двадцать минут назад здесь и были какие-то следы, то теперь они пропали. В обе стороны крыша уходила во мглу снего­пада, и каждые двадцать пять метров возвы­ша­лась надстройка с выходом в следу­ющий подъезд. Через какую из надстроек они спусти­лись, неиз­вестно. К тому же та самая дверь теперь навер­няка тоже заперта. Больше я уже действи­тельно никого не найду.
Я поднял один из стульев, стукнул им по второму, сбивая мокрый снег, и пошёл к краю крыши. Там я поставил стул, сел, отки­нулся на пласти­ковую спинку и вытянул уставшие ноги, сложив их на низкий бортик. За бортиком лежала пропасть, в которой Аллея Космо­навтов своими разветв­ле­ниями тяну­лась во все стороны Марцана, как крове­носная система. Мимо трам­вайной оста­новки ехал ГАЗ-52 со встро­енной уста­новкой для работы на дровах. В девя­но­стые у нас в аулах таких было пруд пруди. А здесь… Здесь вообще непо­нятно, что к чему. Но тоже, видимо, поль­зу­ются спросом. Взглядом я проводил грузовик, посмотрел на часы и закрыл глаза.

11:52. Волшебный мир

срав­нений. Например, мне кажется, что люди похожи на улицы. Все улицы направ­лены в разные стороны, у них есть начало и конец. Многие в какой-то момент превра­ща­ются в другие. Каза­лось бы, вот улица, она идёт от номера один через номера трид­цать и пять­десят к номеру семь­десят, но после семи­де­ся­того вдруг берет и умирает. А вместо неё в ту же сторону направ­ля­ется улица под другим назва­нием. Те же дома, тот же асфальт, но это уже совсем другая улица. Улица-сын. Или улица-дочь. А боль­шин­ство из них вовсе не улицы, а пере­улки, которые нужны только для того, чтобы запол­нить простран­ство между насто­я­щими улицами. А неко­торые — тупики. У них тоже есть смысл, но совсем небольшой, на несколько домов. Но есть улицы, которые тянутся далеко. Обычно они прямые, как стрелы, и летят через весь город. По ним можно долго ехать, не трогая руль, можно даже превы­сить скорость или заснуть от скуки, а если не оста­нав­ли­ваться и не свора­чи­вать, то по ним можно выехать за город и попасть совсем в другое место. Примерно так же и с людьми. Боль­шин­ство людей — это пере­улки и тупики. Они нужны для запол­нения простран­ства, чтобы не было пустот. Но есть такие… такие люди, которые могут вывести тебя из города, вырвать из пороч­ного клубка тупиков. Их совсем немного, но они-то и есть самые важные люди, соеди­ня­ющие простран­ство и время.
Один из таких людей Рамзан. Это не значит, что он идеальный человек. Возможно, совсем наоборот. Улицы к морали не имеют ника­кого отно­шения. Но этот человек взял в кулак всю Чечню, поставил своих людей в каждом селе, прикормил одних, расстрелял других. В итоге полу­чи­лось так, что в целой респуб­лике все решает он один. И в этом тоже нет ничего плохого. Если бы это было не так, к кому бы мне пришлось обра­щаться? Любой россий­ский суд меня тут же отправит далеко и надолго. Рамзан — не россий­ский суд. «Сделаешь дело — прилетай, — сказал он. — Сам тебя в аэро­порту встречу. Грозный покажу. Увидишь — не узнаешь, дон! Девушки тебя снова любить будут…»
Говорят, в Грозном теперь красиво. Небо­скрёбы, торговые центры, мечети, тротуары, широкие проспекты… Двадцать лет назад всё было не так. Тогда там и города-то ника­кого уже не было.
Я открыл глаза и стал смот­реть в небо. И не скажешь, что полдень — тёмные тучи висели прямо надо мной. Каза­лось, до них можно доплю­нуть. И ещё каза­лось, что это вообще никакие не тучи, а утренний туман в Аргун­ском ущелье.
Снег пере­стал. Последняя снежинка долго кружи­лась надо мной в воздухе, пока не шлёп­ну­лась мне на лоб. В этот момент я услышал голос. Он возник прямо у меня в голове. В самом центре, где-то между ушами:
— Привет, Хазаболат.
Я замер и выпучил глаза.
— Кто здесь? — шёпотом спросил я.
— Не пугайся, Хаза­болат, это я. Мне сказали, ты меня искал. Это забавно.
— Волшебник?
— Он самый. Великий и ужасный.
— Как мы с тобой говорим?
— Так же, как ты когда-то говорил с Аллахом. С той разницей, что Аллах тебе ни разу не ответил.
— Но ты ведь не Аллах, да?
— Нет, не Аллах. И вообще не бог.
— Тогда кто?
— Можно сказать, что я храни­тель Марцана. Хотя можно сказать, что я его созда­тель. А ещё я полиция, судья и адвокат в одном флаконе. А кто ты?
— В смысле, «кто я»?
— Ну, вот ты, удалой Хаза­болат, кто ты в действи­тель­ности? Ты ведь не тот, за кого себя выдаёшь, верно?
Я не знал, что ему отве­тить. За кого я себя выдаю? В последние дни выдавал то ли за поли­цей­ского, то ли за бандита. А до этого? За поли­ти­че­ского беженца? За студента-отлич­ника — пример идеальной инте­грации? За немец­кого бюргера? А главное, кем я все это время по-насто­я­щему являлся?
— Ты сам не знаешь, правда? — услышал я его голос.
— Похоже на то, — ответил я.
— Мне это близко. Хотя это, наверное, звучит странно. Хочешь, я попробую расска­зать тебе, кто я на самом деле?
— Хорошо, — сказал я, расслаб­ляясь. — Расскажи.
— Когда-то давным-давно в России жил один писа­тель. Не то чтобы сильно известный, но доста­точно талант­ливый, чтобы напе­ча­тать несколько книжек и жить на гоно­рары. По крайней мере, он купил себе квар­тиру на Новом Арбате. В какой-то момент — я не знаю, в какой — он открыл в себе талант творить чудеса. Такие, знаешь, насто­ящие чудеса. Вообще всё, что захочет. По всей види­мости, он сам этого испу­гался и однажды сотворил своё последнее чудо. Он превратил себя в другого чело­века и забыл, что может творить чудеса. Он вообще всё забыл. Как будто умер. Такое вот было у него чудо. Но в резуль­тате чуда появился я. Я жил в Берлине, работал в офисе, но всё это было, как… Ну, как в театре, например. Герои ходят по сцене, говорят слова, но ты как зритель видишь, что всё это не по-насто­я­щему. Сначала я и был этим зрителем. И никак не мог понять, почему моя жизнь кажется мне бута­фор­ской и липовой, почему я смотрю на неё, как на пьесу в театре. А потом дога­дался, что у меня до тех пор вообще не было никакой жизни. Я был целиком приду­манный человек. Пред­став­ляешь, я помнил какие-то кусочки из прошлой жизни — чьи-то лица, запахи, двор детства. Но ничего этого не было на самом деле. Ника­кого детства, никакой юности, ника­кого двора. То есть какое-то детство было, но точно не это. Един­ственное, что у меня оста­лось от того москов­ского писа­теля, это возмож­ность творить чудеса. Вот с этим, как выяс­ни­лось, проблем не было.
— И тогда ты решил сделать что-то с собой? — спросил я. — Или прокру­тить всё назад? Вернуться в чужое детство, кото­рого никогда не было?
— Не совсем. Я сделал это с целым районом Берлина, в котором жил. Решил, что так проще. Ведь я не знал, куда именно мне нужно было возвра­щаться. Поэтому я начал экспериментировать.
— И никто ничего не заметил?
— Все заме­тили, конечно. Но я сделал так, что стран­ности Марцана люди стали игно­ри­ро­вать. Мысли об этом просто не задер­жи­ва­лись в их головах. Они стали воспри­ни­мать это как данность. По прин­ципу: да, странно, жуть какая-то, но на то он и Марцан, чтобы быть странным и ужасным.
— А что дальше?
— Знаешь, я не спра­шиваю себя, что дальше. Просто живу и даю жить другим. Мне нравится. И я думаю, остальные жители нашего района тоже вполне довольны такой жизнью. Более того, Хаза­болат, я думаю, понра­вится и тебе.
— Мне? Почему мне?
— Конечно, тебе. Пони­маешь, ведь твоя насто­ящая родина… её ведь тоже уже давно нет. Ты сейчас всеми силами пыта­ешься вернуться, но тебе некуда возвра­щаться. На этом месте уже давно совсем другая страна, другие города и чужие люди. Там нет ничего твоего. Я тебе рассказал свою историю, но в первую очередь это твоя история, Хаза­болат. И ты сам это знаешь. Ты знаешь, что пове­сишься в тот же день, когда увидишь родной аул. То, что от него там осталось…
Я молчал. Надо мной плыли куда-то тучи. Внизу по блестящим рельсам двигался, позва­нивая, жёлтый почти игру­шечный трамвай. На пере­крёстке ждал зелё­ного старинный амери­кан­ский мерседес. По краю маленькой рощи за дорогой несколько детей в цветных куртках бежали на лыжах. Всё это в один момент стало очень резким и отчёт­ливым, а ещё через секунду странно расплы­лось и потекло.

Аренс­фельд­ские холмы

На границе Марцана, там, где Ланд­сберг­ская аллея превра­ща­ется в Ланд­сберг­ское шоссе и стрелой уходит в Бран­ден­бург­ские леса, подни­ма­ются из земли Аренс­фельд­ские холмы — самая высокая точка Берлина. На одном из холмов стоит домик Хаза­бо­лата, потомка славных вайнахов. Стены дома смотрят на все стороны света, но ни в одной стене нет ни дверей, ни окон. На склонах холмов пасутся стада овец, пита­ю­щихся снегом и ледяным ветром. А в небе над холмами кружится стая ворон, и их крик сыплется вниз, как чёрное конфетти.
По вечерам Хаза­болат сметает с крыши дома вороний крик, улыба­ется в тусклый закат и заго­няет овец в овчарни. Бара­нину Хаза­болат продаёт в шашлычные и в русские мага­зины по всему Берлину, а овечье молоко пускает по ветру. Молоко подни­ма­ется вверх и превра­ща­ется в красивые белые облака, которые день и ночь живой шапкой клубятся над Аренс­фельд­скими холмами. Иногда в белых облаках на вершине можно увидеть отсветы костра. Хаза­болат жарит лучший в Берлине шашлык, смазы­вает салом крепкие само­дельные лыжи и поёт старинные песни, подыг­рывая себе на пóндаре — музы­кальном инстру­менте древних чечен­ских горцев, похожем на сплюс­нутую временем трёх­струнную гитару.

Берлин, 2020