Нигилист Базаров сове­товал своему другу, прилич­ному маль­чику из хорошей семьи Аркадию, «не гово­рить красиво». На самом деле Аркадий не говорил красиво, он говорил пафосно, востор­женно, нелепо, неумно, с неуместным пылом неофита. А вот сам Иван Серге­евич Тургенев очень красиво писал. Умно, талант­ливо, печально, тонко. И красиво, необык­но­венно красиво. Прекрасно. Жил он по нынешним стан­дартам недолго, да и с Львом Нико­ла­е­вичем Толстым в долго­жи­тель­стве срав­няться бы не мог. Поду­маешь, всего 65 лет! С 1818 по 1883-й… Но в эти годы уместился век, Сереб­ряный век, ХIХ, на который так грешил Блок, обозвавший его «железным». Век восхи­ти­тельной, свое­об­разной, выхо­ленной и аристо­кра­ти­че­ской русской куль­туры, праздной, глубокой, интел­лек­ту­альной, вечной… И век, в который взошли семена русского бунта, возроп­тав­шего против этой русской куль­туры, бунта глубоко лите­ра­тур­ного, роман­ти­че­ского, свире­пого, кине­ма­то­гра­фи­че­ского, бессмыс­лен­ного, беспо­щад­ного, превра­ща­ю­щего жизнь даже не в пустыню, а в скучную серую казарму. Тургенев видел эту напол­за­ющую тень, он даже попы­тался ее иден­ти­фи­ци­ро­вать. Но его гармо­ни­че­ское золотое перо, его умная и печальная Муза не были приспо­соб­лены для изоб­ра­жения урод­ства, да и как было объяс­нить, что учёный и пылкий Рудин, поэти­че­ская Наталья, пламенная Елена, вдох­но­венный фанатик Инсаров, робкая, ищущая цели и идеала Мари­анна из «Нови», и нелепый, неук­люжий, но, безусловно, искренний Нежданов, дадут вместе со своими учени­ками и эпиго­нами такое грязное, пошлое чудо­вище, как россий­ский боль­ше­визм? Ведь Иван Серге­евич Тургенев, прини­мавший в разумных пределах «новые веяния», барин и аристо­крат духа, дожил до ужасной смерти царя-Осво­бо­ди­теля и мог бы попы­таться описать наро­до­вольцев. Но он не мог впустить в свой зелёный, благо­уханный, циви­ли­зо­ванный или патри­ар­хальный, сказочный, но все равно красивый мир «убивцев». Он оста­новил народ­ников на трёпе, на громких словесах. Пролитая ими кровь была для него как проклятие, как втор­жение чего-то инород­ного. Убийца – всегда выродок. Таков спокойный, но непре­ре­ка­емый приговор русской куль­туры. Вспом­ните, почему Бог не даёт счастья Онегину. Он пролил кровь Ленского, пролил ни за что. Верочка Фигнер, красивая, смелая идеа­листка; нежная и бере­менная Геся Гельфман; русская Жанна д‘Арк Софья Перов­ская; учёный-изоб­ре­та­тель Кибальчич; призна­вавший учение Христа за его «жерт­вен­ность» Желябов, сам донёсший на себя и потре­бо­вавший висе­лицы… И результат их само­по­жерт­во­вания, их пострига, их аскезы и «граж­дан­ского служения»: мёртвый Алек­сандр, пытав­шийся поднять Россию до Европы, несколько губер­на­торов, полиц­мей­стеров и других функ­ци­о­неров режима, взорванных или зако­лотых… А в перспек­тиве – кровавый Арма­геддон. Как одно полу­чи­лось из другого? В рамках разума и русской дворян­ской куль­туры (а другой не было) ответа нет.
Иван Серге­евич был барином и джентль­меном (это не всегда совпа­дает) и по рождению, и по воспи­танию, и по статусу (он был богат и неза­висим). Старинный дворян­ский род, богатая поме­щица-мать, имение Спас­ское-Луто­ви­ново. Дорогие частные пансионы, хорошие частные учителя; потом – Москов­ский универ­ситет, все то же отде­ление словес­ности, сменя­ю­щееся исто­рико-фило­ло­ги­че­ским факуль­тетом в Санкт-Петер­бург­ском универ­си­тете. Он учится в Германии, ездит по Италии, знако­мится с инте­рес­ными людьми (с Гранов­ским и Баку­ниным). Он свободен, он ничей, он не нужда­ется в зара­ботке. В Мини­стер­стве внут­ренних дел он служил всего-то 2 года (послу­жить немного – хороший тон!), с 1843 по 1845 год. Инте­ресно, что свои романы он напишет срав­ни­тельно поздно («Рудин» – в 1856 г., то есть в 38 лет), зрелым, пожившим, уже усталым чело­веком. Умный человек в России рано устаёт; чаще всего у него опус­ка­ются руки.
Все начи­на­ется с 1847 года, с «Записок охот­ника». Это почти что путевые заметки. Молодой барин, охотник: ягдташ, ружье, дичь, собака, охот­ничий щеголь­ский костюм. Описы­вает, что видит. Он барин: у него много досуга, доста­точно денег и обра­зо­вания, он утон­чённо воспитан и любит этот зелено-золотой мир, солнце, листья, рощи, щемящий душу простор, безбрежную, как море, равнину: «Две-три усадьбы дворян­ских, двадцать господних церквей, сто дере­венек крестьян­ских, как на ладони, на ней». Но он и джентльмен: ему непри­ятно рабство и иска­тель­ство, оно оскорб­ляет его чело­ве­че­ское досто­ин­ство. Конечно, тут же явля­ются со своими востор­гами (надо сказать – преуве­ли­чен­ными) наши давние знакомцы из « Совре­мен­ника»: Некрасов, Панаев, Белин­ский (кото­рого добрый Тургенев полечит за границей за свой счёт) да еще Писарев с Добро­лю­бовым. Они все время судо­рожно искали в россий­ских лите­ра­торах «своих», «наших», «идущих вместе». Когда нахо­дили, прижи­мали к сердцу, когда не нахо­дили, посы­лали тако­вого лите­ра­тора к чёрту. Они броса­лись на лите­ра­туру, как стая стер­вят­ников, выплё­вывая непри­годное для дела свер­жения (или хотя бы дискре­ди­тации) «крова­вого царского режима». Часто ошиба­лись в своих авансах. Ошиба­лись они с Турге­невым процентов эдак на 70. С Гонча­ровым – вообще на все 95%. И невдомёк было им всем, что как раз «служить народу», или «прогрессу», или воспи­ты­вать Стенек Разиных, Емелек Пуга­чёвых и Павликов Моро­зовых, Корча­гиных и Власовых лите­ра­тура не должна. Она служит истине и красоте, вернее, пита­ется ими, как море. Волга впадает в Каспий­ское море, а Истина и Красота впадают в литературу.
Крамолы нужной интен­сив­ности в Турге­неве, конечно, обна­ру­жить не удалось. Но нико­ла­ев­ские власти купно с III Отде­ле­нием были не умней левых ради­калов «около­со­вре­мен­ни­ков­ского» толка. Тургенев выска­зался насчёт смерти Гоголя (самое занятное, что отклик, запре­щённый в Петер­бурге, был мирно опуб­ли­кован в Москве), это «верхам» не понра­ви­лось. И умный Николай Павлович ничего лучше не придумал, чем прика­зать поса­дить его «на съезжую» (что-то вроде КПЗ). Умерен­ного лите­ра­тора, дворя­нина, джентль­мена! Это был 1852 г., до разгрома Империи в Крым­ской войне и само­убий­ства само­держца оста­ва­лось 4 года.
Сидел он недолго. Месяц, не более того. Граф А.К. Толстой (насто­ящий либерал; позже он засту­пился даже за Черны­шев­ского) похло­потал, и Турге­нева выслали в его собственное имение. В своём КПЗ он написал «Муму», маленький шедевр, который рискует остаться в простых умах далё­кого от изящных искусств боль­шин­ства един­ственным его известным произ­ве­де­нием. Вещь страшная и дока­зы­ва­ющая, что особого умиления в адрес народа этот «дисси­дент» не испы­тывал. Барыня со своей вздор­но­стью, празд­но­стью, исте­рией и полным юриди­че­ским беспре­делом (сущность крепост­ни­че­ства) вызы­вает насто­ящую нена­висть. Но и Герасим не сахар. Вот вам народ: и «тверёзый», и рабо­тящий, но при этом нем, безгласен и склонен подчи­няться самым чудо­вищным приказам. Эта рабская испол­ни­тель­ность хорошо соче­та­ется с господ­ской жесто­ко­стью. И доходит у обоих, у госпожи и у слуги, до пала­че­ства. На Нюрн­берг­ском процессе осудили бы всех: барыню – за приказ, Гера­сима – за испол­нение преступ­ного приказа. Да и вся дворня готова была испол­нить барскую волю. Так что с такими госпо­дами и с таким народом Муму все равно было не жить. Народ-бого­носец у барина Турге­нева пред­стаёт совсем не хресто­ма­тийным. Не удиви­тельно, что в 1860 г. Тургенев, наконец, рассо­рился с леве­ющим «Совре­мен­ником», с другим барином – Некра­совым, остав­шимся до смерт­ного часа огол­телым, слепым фана­тиком-идеа­ли­стом. Уж База­рова они ему точно не простили. Он крайне непри­вле­ка­тельный персонаж. Занятия есте­ствен­ными науками и ремесло фельд­шера или даже доктора совер­шенно не обяза­тельно сопро­вож­дать триви­аль­ными, напы­щен­ными сентен­циями, строить из себя черт знает что, учить всех жить с видом пифии на тренож­нике, и отсут­ствие клас­си­че­ского обра­зо­вания, хоро­шего воспи­тания и денег выда­вать за «новые веяния» и «прогрес­сивный» склад ума.
В семейной жизни Тургенев знал страсти и терзания, но джентль­меном оста­вался всегда. Прижив дочь от швеи, он признал ее, послал в Париж, обес­печил. А вообще-то ему повезло: он влюбился в 1843 г. в певицу Полину Виардо, эту райскую птицу из парка западной куль­туры. Благо­даря ей он много ездил, видел «дальние страны», стал там своим. Запад без ума от него: Тургенев понятен, но зага­дочная его притя­га­тель­ность чуть-чуть не подда­ётся раци­о­наль­ному запад­ному уму. В 1878 г. на между­на­родном лите­ра­турном конгрессе он стано­вится вице-прези­дентом, а в 1879 г. – даже почётным доктором Оксфорда. Эсте­тика Турге­нева – это евро­пей­ская эсте­тика. Плюс русская экзо­тика. Великие реки, изумрудные луга, бескрайние леса, коло­ритные мужики, насто­ящие леди и джентль­мены – высшее русское дворян­ство, элита. А любовь к Полине Виардо обога­щала евро­пей­скую душу вели­кого писа­теля, но была мучи­тельной. Раци­о­нальная, рассу­дочная фран­цу­женка, прекрасная и недо­ся­га­емая, как западная циви­ли­зация, и куль­турный славянин, у кото­рого на шее, как камень, висела несчастная Россия и который не мог выно­сить ее ни осенью, ни зимой, ибо безна­дёж­ность ее и отста­лость нестер­пимы в эти времена года; поэтому Иван Серге­евич, как пере­лётная птица, прилетал на родину весной, а осенью улетал в Европу, в тёплые и светлые края. Союз Полины и Турге­нева был мучи­телен и труден, они часто ссори­лись, совсем как Россия и Европа. И это длилось 30 лет.
Так что же создал Тургенев, что он сказал в «Рудине», в «Нака­нуне», в «Дыме», в «Нови», в «Дворян­ском гнезде»? Что такое была для нас и для мира дворян­ская куль­тура, которой прони­зано твор­че­ство Турге­нева? Она была осно­вана на празд­ности, на достатке, но не на обло­мов­щине, а на биении мысли, на кипении чувств, на благо­родных помыслах, на худо­же­ственном твор­че­стве… Чтобы насла­диться природой, любовью, искус­ством, чтобы заду­маться о благе чело­ве­че­ства, надо иметь много досуга, много денег и очень высокий интел­лек­ту­альный и обра­зо­ва­тельный уровень. У русской элиты это все было. Пейзажи Леви­тана и Куинджи, Шишкина и Несте­рова прямо под окном. И не надо бежать на службу, и некуда спешить, и есть мате­ри­альная неза­ви­си­мость, и можно фрон­ди­ро­вать, и медленно, со сладкой мукой любить: Асю, Джемму, Клару Милич, Наталью, Елену, Лизу, Полину Виардо… И твой вишнёвый сад не надо прода­вать под дачи. Время Турге­нева – время непро­данных вишнёвых садов. Увы, эта куль­тура была немыс­лима без тысяч Гера­симов, как красота и свобода Эллады зижди­лась на ужасном, гнусном рабстве. В 1861 г. Великие реформы поло­жили конец и великой красоте, и великой подлости.
Значение Турге­нева велико даже и сейчас. Сколько режис­сёров пыта­лись создать атмо­сферу дворян­ской куль­туры, когда ходят в корсете, говорят по-фран­цузски, не повы­шают голос, обра­ща­ются друг к другу на «вы» и пере­оде­ва­ются к обеду! Элои… Умные, с возвы­шенной душой, в прекрасной одежде, с прекрас­ными строй­ными телами… Только Тургенев был из этой среды, только он смог это запе­чат­леть. Ради Турге­нева, пока он жил, русских аристо­кратов признали «своими» на Западе и условно приняли в будущий Евросоюз.
Тургенев создал плеяду девушек, «турге­нев­ских» девушек. Ася, Джемма, Лиза… Они чисты, как Мадонна, они идеа­листки, они ищут подвига и вели­кого чувства. В них нет пошлости и бабства. Они для иконы и для романа. Каждый мужчина мечтает встре­тить свою Лизу, которая уйдёт в мона­стырь, если житей­ская грязь коснётся ее чувства.
Тургенев предо­стерёг Россию против урод­ства народ­ни­че­ства и наро­до­воль­ства, убив ниги­ли­стов одним образом: «…манеры квар­таль­ного надзи­ра­теля». И вовсе он не был похож на жеман­ного и притвор­ного Карма­зи­нова из «Бесов». Досто­ев­ский, разно­чинец, лекар­ский сын, катор­жанин, ему, дворя­нину, барину, космо­по­литу, клас­сово отомстил.
Будущие жертвы ниги­ли­стов Турге­нева читали и пере­чи­ты­вали с благо­дар­но­стью. А «власти­тели умов» в пенсне, поддёвках и с камнем (а после и с бомбой) за пазухой возне­на­ви­дели его. Красота в очередной раз не спасла мир, но оста­вила в нем неиз­гла­димый след. Русскую словес­ность на Западе и сегодня изучают по Турге­неву, пере­вод­чику самого лучшего, самого чистого, самого прекрас­ного в нашей зага­дочной и неис­чер­па­емой славян­ской душе.

Опуб­ли­ко­вано в журнале «Медведь» №102, 2006