– Лучше уж пускай бы как раньше, – сказала тетя Геля и вытерла глаза.
– Как раньше?! Благо­дарю вас! Хоро­шенькое дело: «как раньше!» – так и задох­ну­лась Анна Львовна. – Я всю жизнь живу в этой квар­тире и всю жизнь варю суп в комнате на плитке, почти не поль­зуюсь газом. И вынуж­дена была до послед­него буквально времени ходить в баню, хотя у нас есть ванна. Я боялась лишний раз выйти в туалет, не говоря уж о том, что моя личная жизнь…
– Нет, лучше бы как раньше, – упрямо повто­рила тетя Геля, – на это я просто смот­реть не могу.

«Такая проза, как у Нины Катерли, со времен Гоголя назы­ва­ется петер­бург­ской, с харак­тер­ными для нее балан­си­ро­ва­нием на грани реаль­ности, таин­ствен­ными и чудес­ными превра­ще­ниями города и его обита­телей, позво­ля­ю­щими через дымку сказки увидеть суровую правду жизни». Писа­тель Алек­сандр Житин­ский о Нине Катерли 

Я-то лично к Чудо­вищу привыкла и не очень боялась его даже в детстве. Я роди­лась, когда оно уже посе­ли­лось в нашей квар­тире, и для меня не было ничего необыч­ного в том, что в кори­доре около ванной или в кухне можно встре­тить косматое суще­ство с одним багровым глазом посреди лба, с длинным чешуй­чатым хвостом… Да что там описы­вать – чудо­вище как чудо­вище, не чудо­вищнее других.
Говорят, еще до моего рождения наши жильцы обра­ща­лись куда-то с заяв­ле­нием, чтобы Чудо­вище отсе­лили в другое место, чтобы даже предо­ста­вили ему отдельную квар­тиру. Но им отка­зали – мол, если все отдельные квар­тиры разда­вать чудо­вищам, то куда же тогда селить много­детные семьи, мол, чудовищ много, а квартир мало, а наш случай, они так и сказали: «Ваш случай еще не самый тяжелый, – ни одного смер­тель­ного исхода или тяжкого телес­ного повреждения».
А то, что мужа Анны Львовны на целый месяц сделали алюми­ни­евой кастрюлей, так это, оказы­ва­ется, не тяжкое повре­ждение. Муж этот, говорят, как очухался после того, что в нем месяц варили борщи и тушили мясо, так сразу и ушел к другой, а Анна Львовна оста­лась одна и с тех пор не может простить Чудо­вищу, что оно разбило ей жизнь. Чудо­вище, правда, давало честное слово, что превра­тило мужа Анны Львовны в кастрюлю именно за то, что тот каждый вечер звонил из кори­дора по теле­фону своей даме и сюсюкал с ней, и он, дескать, все равно бы ушел, а так поне­воле лишний месяц прожил дома, хоть и в виде кастрюли.
Не знаю, чем кончи­лась бы эта история – Анна Львовна, говорят, грози­лась подсу­нуть Чудо­вищу в миску пере­го­ревшую элек­три­че­скую лампочку, – но тут Чудо­вище надолго уехало в какую-то экспе­дицию с музеем этно­графии и антро­по­логии, где служило экспонатом.
Потом история с мужем Анны Львовны как-то забы­лась, но у Чудо­вища с возрастом стал портиться характер, и оно жильцам буквально прохода не давало.
То прихо­дишь в ванную комнату, а в рако­вине и в ванне полно лягушек и тритонов, то вдруг все холо­диль­ники начи­нают противно завы­вать и греться и в них заки­пает молоко и печется мясо, то у несчастной Анны Львовны на носу вска­ки­вает неве­ро­ятных размеров прыщ и каждый день меняет окраску: сегодня он синий, завтра – лиловый, а после­завтра – ядовито-зеленый.
Надо сказать, что с тетей Гелей у Чудо­вища были какие-то более ровные отно­шения, – найдет она у себя в буфете вместо хлеба чере­паху – и раду­ется: «Смот­рите, рептилия! Я ее сейчас отнесу в детский сад, в живой уголок!»
Меня в детстве, как я сейчас понимаю, Чудо­вище просто терпеть не могло, так я его раздра­жала. И тем, что с топотом бегала взад-вперед по кори­дору, и что громко смея­лась, и в комнату к нему любила загля­ды­вать. Поэтому Чудо­вище вечно устра­и­вало мне ангины. Не очень тяжелые, но такие, что и не посме­ешься – голоса нет, и не побе­гаешь – укла­ды­вают в постель.
Когда я выросла, Чудо­вище одно время очень мне вредило: стоило позво­нить по теле­фону какому-нибудь знако­мому, как оно всегда успе­вало раньше всех схва­тить трубку и проши­петь: «Нету. Ушла на свидание к другому».
Сейчас я живу одна. Роди­телей уже нет, семьи не полу­чи­лось, тетя Геля, соседка, опекает меня, как может, а Чудо­вище… Во всяком случае, изво­дить меня оно пере­стало. Ну, конечно, стоит мне поздно вернуться из театра или из гостей – тут уж обяза­тельно или споткнусь в кори­доре о кота, кото­рого у нас никогда не бывало, или новое платье разорву о колючую прово­локу. Но это так, мелочи. А последнее время и того нет, последнее время с Чудо­вищем что-то творится, не узнать его: глаз из крас­ного сделался каким-то грязно-рыжим, шерсть посе­дела – одним словом, стареет наше Чудо­вище. На службу оно теперь не ходит, сидит целыми днями у себя в комнате и то шипит, то взды­хает. И вот сегодня тетя Геля как раз сказала, что лучше бы уж все оста­ва­лось по-старому, а то у нее душа болит смот­реть на Чудо­вище и сил больше нет подме­тать за ним чешую.
– Что каса­ется этой мерзкой чешуи, – заявила Анна Львовна, – то тут я с вами, Анге­лина Нико­ла­евна, целиком и полно­стью согласна: это безоб­разие! Надо заста­вить его дежу­рить лишнюю неделю, никто не обязан убирать за ним грязь!
Тут разговор прекра­тился, потому что дверь чудо­ви­щевой комнаты громко заскри­пела, а через минуту и оно само появи­лось на кухне.
– Моете мне кости? – спро­сило Чудо­вище, и глаз его слегка поро­зовел. Ну-ну… А вот я сейчас вас всех простужу! Такого холоду наделаю!
И Чудо­вище приня­лось дуть, отчего щеки его сразу поси­нели, а голова мелко затряслась.
– Ф-ф-у-у! – дуло Чудо­вище, и вдруг я заме­тила, что тетя Геля дрожит и припры­ги­вает на одном месте, посту­кивая ногой об ногу и потирая нос, будто он у нее отморожен.
– Хо-о-лодно! Хо-о-лодно! – жалобно тянула тетя Геля и зачем-то подми­ги­вала мне. – Ты что стоишь? – вдруг закри­чала она. – Двигайся! Двигайся! Не то – верная пнев­мония! Руки на пояс! Приседай!
Мне было не то что не холодно, а даже довольно жарко, тем более что дело проис­хо­дило на кухне, где были зажжены все конфорки. Но тетя Геля так подми­ги­вала и кричала, что я уперла руки в бока и начала приседать.
– Ага! Ага! – обра­до­ва­лось Чудо­вище. – То-т-то же! Попля­шете теперь у меня!
Не успела я опом­ниться, как тетя Геля схва­тила меня за руку и стала вски­ды­вать ноги в каком-то дикар­ском танце. Я топта­лась рядом.
– Сума­сшедший дом какой-то! – гневно заявила Анна Львовна и вышла из кухни.
Чудо­вище испу­ганно посмот­рело ей вслед, потом пере­вело взгляд на пляшущую тетю Гелю и тихим голосом спросило:
– Почему она не пляшет? Почему она ушла?
– Она око-че-не-ла! – зады­хаясь, выкрик­нула тетя Геля, продолжая танец. – Пони­маете меня?
Но Чудо­вище уже забыло, о чем спра­ши­вало. Везя хвост и оставляя на полу след чешуи, оно подошло к своему холо­диль­нику и открыло дверцу.
– Где же кость? – расте­рянно сказало Чудо­вище. – Ведь я помню… Вчера была здесь, я купило ее в гастрономе…
– Ваша кость? Так вот же она, вы утром сварили из нее бульон, помните? – притоп­тывая, тетя Геля протя­ги­вала Чудо­вищу свою белую кастрюлю с супом.
– Разве? Хм… – Чудо­вище недо­уменно уста­ви­лось в кастрюлю: – У меня не было такой миски.
– Ваша, ваша мисочка, я ее немножко почи­стила – вот и все.
– А-а-а! – загре­мело Чудо­вище. – Так вы посмели трогать мою миску?! Я запрещаю! За это… За это вы обе… Окаме­неть сейчас на трид­цать пять минут!
Тетя Геля тут же застыла, как в детской игре в «замри», а у меня как назло заче­сался нос, и я подняла было руку, но тетя Геля вдруг неза­метно, но очень больно ущип­нула меня за бок, и я замерла тоже.
Чудо­вище окинуло нас победным взглядом, потом выхва­тило из тети Гелиной кастрюли вареную курицу и сжевало ее целиком.
– Прре-кррасная кость! – проур­чало Чудо­вищу облиз­ну­лось и сжали­лось над нами.
– Можете идти, – разре­шило оно и важно удали­лось из кухни, прихле­бывая суп через край кастрюли.
– Зачем вы отдали ему весь свой обед? – спро­сила я, когда дверь за Чудо­вищем закры­лась. – И где его кость, в самом деле?
– Да не было у него никаких костей, – махнула рукой тетя Геля, – оно и в магазин-то уже неделю не ходило.
– Так чего же оно ищет?
– А кто его знает! Может, забыло. А может, просто так, хочет пока­зать, что все в порядке. А у самого – денег ни копейки, голодное сидит.
– А пенсия?
– Какая там у него пенсия? Оно же – экспонат, его… списали. – Тетя Геля пони­зила голос. – Его как бы нету. Я вот за комнату теперь боюсь, не высе­лили бы его. Ты только смотри Анне Львовне ничего не говори.
– Не скажу, – сказала я тоже шепотом.
Кости и фарш мы с тетей Гелей поку­пали теперь по очереди в домовой кухне и клали Чудо­вищу в холо­дильник. Как-то тетя Геля поло­жила туда еще два яблока и пакет с кефиром.
– Что это – все мясо да мясо! Так и желудок можно испор­тить, – сказала она. – Я хотела ему кефир в бутылке взять, так оно ведь целиком все глотает, лучше уж пакет.
– Яблоки точно выкинет, – сказала я.
– Посмотрим. Может, не сооб­разит, оно последнее время видеть плохо стало, – тут тетя Геля огля­ну­лась на дверь, в кухню входила Анна Львовна.
– Смотрю я на вас обеих, – заявила Анна Львовна, – и, право же, стано­вится смешно. Вся эта ваша тайная благо­тво­ри­тель­ность – думаете, не вижу? Все это притвор­ство, одним словом – спек­такль! И, главной, ради кого! Был бы человек, а то… нечисть какая-то.
– Неужели вам не жалко, оно же старое, – сказала я.
– Жалость, милая моя, не то чувство, которым можно хвастать, жалость унижает. А уж в данном случае, – она поста­вила кофейник на плиту, – в данном случае гово­рить вообще не о чем. Еще пока оно прино­сило какую-то пользу в своей… кунст­ка­мере, можно было терпеть, а сейчас… Животное должно жить в лесу.
Чудо­вище вошло в кухню так тихо, что мы даже не заме­тили. Оно стояло в дверях, и глаз его багровел, как когда-то в далекой молодости…
– Так… значит – животное… – медленно произ­несло Чудо­вище и опусти­лось на табу­ретку. – Сейчас я вам покажу.
Оно тяжело и преры­висто дышало, редкая седая шерсть на его голове и шее подня­лась дыбом.
– Сейчас… у вас подко­сятся… ноги… да! Ноги! И вы все… упадете… на пол, а потом… Раз! Два! Три! На пол!
Мы с тетей Гелей грох­ну­лись одно­вре­менно. Анна Львовна продол­жала стоять, присло­нив­шись к краю плиты, и усме­ха­лась, глядя Чудо­вищу прямо в глаз.
– А ты? – спро­сило Чудо­вище. – Тебя не каса­ется? Почему не падаешь?
– А с какой это стати я должна падать, скажите на милость? – ощери­лась Анна Львовна.
– Так я же тебя заколдовало.
– Ой, уморил, – Анна Львовна подошла к Чудо­вищу вплотную. – Колдун нашелся! Да ты только и можешь, что мусо­рить чешуей да подъ­едать чужие подачки! Тебя скоро в утиль сдадут, рухлядь такую! Ты никто! Ты – списан!
– Спи-сан? – шепотом повто­рило Чудо­вище. – Это кто списан? Я списано? Неправда! Неправда! Я все могу! Посмотри на них, они упали, упали!
– Ха-ха-ха! – зали­ва­лась Анна Львовна. – Да они притво­ря­ются. Из жалости – понятно? А ты – списан! Я сама была в музее и видела акт.
– Нет! – Чудо­вище вско­чило с табу­ретки и заме­та­лось от двери к плите, колотя по полу совсем уже облезлым хвостом. – Я тебе сейчас покажу. Я превращу тебя в крысу! В крысу!
– Ха-ха-ха! – только и отве­тила Анна Львовна и вдруг изо всех сил каблуком насту­пила Чудо­вищу на хвост.
Чудо­вище закри­чало. Крупные слезы одна за другой пока­ти­лись из глаза, став­шего сразу бледно-голубым и тусклым. Мы с тетей Гелей вско­чили с полу.
– Как вам не стыдно! Пустите его! Пожилой человек, а такая жестокость!
– В крысу! В крысу! – шипело Чудо­вище, не помня себя, и тыкало Анну Львовну в плечо темным скрю­ченным пальцем. – Раз! Два! Три!..
– Ха-ха-ха! – весе­ли­лась Анна Львовна.
И тут закри­чали мы с тетей Гелей:
– Крыса! Крыса! – кричали мы. – Подлая крыса! Гадина! Раз! Два! Три!
И вдруг не стало Анны Львовны.
Только что она хохо­тала нам в лицо, двигала плечами в белой блузке, и нету. Совсем нету, будто и не было никогда.
В кухне стало тихо. Что-то живое удари­лось об мою ногу и сразу отско­чило к стене. Я завиз­жала и полезла на табуретку.
Большая серая крыса пере­секла кухню и юркнула под стол Анны Львовны. Чудо­вище тихо всхли­пы­вало, отвер­нув­шись к стене.
– Вот видите, – сказала тетя Геля, – все у вас полу­чи­лось. Не надо плакать. Пойдемте есть суп.
– Это у вас полу­чи­лось, а я… я ведь и правда списано. Есть акт.
– Да какое нам дело до акта, – тетя Геля осто­рожно гладила Чудо­вище по шерсти, – не бойтесь вы никого. А если вас кто-нибудь тронет, я напущу на него… муравьев.
– И я напущу! – сказала я. – Ладно?
Чудо­вище не отве­тило. Прива­лив­шись к стене, оно дремало, закрыв глаз и обмотав ноги тонким голым хвостом.

Нина Катерли