---

Галина Юзефович:

Самая моя любимая Нобе­лев­ская лауре­атка за последние двадцать лет, великий — и самый странный — мастер корот­кого рассказа Элис Манро умерла вчера. С одной стороны, 92 года, нобе­левка, бесспорный классик, вот это всё. С другой, какое-то внезапное чувство сирот­ства. Хоте­лось бы, чтобы она была всегда.
Почему самый странный? Манро из тех авторов, про которых не до конца понятно, то ли она совсем не умеет в лите­ра­туру, то ли умеет слишком хорошо. Для меня бесспорен второй вариант ответа, а вы решите сами.
Самые мои любимые сбор­ники — «Беглянка» и «Кем ты себя вооб­ра­жаешь» (этот последний — почти роман, ну, насколько к твор­че­ству Элис Манро вообще применим этот термин).
А самый любимый рассказ, напротив, из сбор­ника «Тайна, не скрытая никем» — «Албан­ская девствен­ница». Прочи­тайте его сегодня.  

В горах, в Малесии-э-Мади, она, должно быть, пыта­лась сказать, как ее зовут, но они воспри­няли ее имя как «Лоттар». Она повре­дила ногу, упав на острые камни — это случи­лось, когда застре­лили ее провод­ника. Ее била лихо­радка. Она понятия не имела, как долго ее везли через горы, завер­нутую в ковер и прито­ро­ченную к спине лошади. Время от времени ее поили водой, иногда — ракией, это было что-то вроде мест­ного бренди, очень крепкое. Вокруг пахло соснами. Часть пути они проплыли на лодке. Лоттар просну­лась и увидела звезды — то ярче, то тусклей, они меня­лись местами, и от этих нестойких созвездий ее заму­тило. Потом она поняла, что они, видимо, пере­плы­вали озеро. Озеро Скутари, оно же Скадар­ское или Шкодер. Лодка пристала к берегу среди трост­ника. Ковер кишел какими-то пара­зи­тами, и они заби­ра­лись под тряпки, кото­рыми была пере­вя­зана ее нога.

Когда путе­ше­ствие кончи­лось — хотя она об этом еще не знала — ее поло­жили в маленькой каменной хижине, пристройке к боль­шому дому, который назы­вали кула. Хижина пред­на­зна­ча­лась для больных и умира­ющих. Но не для рожениц — здешние женщины рожали в полях среди куку­рузы или у дороги, если женщина в это время несла товар на рынок.

Она проле­жала — видимо, несколько недель — на куче папо­рот­ника. Удобная постель, и менять легко, если она запач­ка­лась кровью или нечи­сто­тами. За Лоттар пригля­ды­вала старуха по имени Тима. Она зале­пила рану смесью воска, олив­ко­вого масла и сосновой смолы. Несколько раз в день повязку снимали и рану промы­вали ракией. Лоттар смот­рела на черные кружевные зана­вески, свиса­ющие с балок, и ей каза­лось, что она дома, у себя в спальне, и за ней ухажи­вает мать (которая к этому времени уже умерла). «Зачем вы пове­сили эти зана­вески? — бормо­тала она. — Они ужасные».

На самом деле это была паутина — толстая и мохнатая от копоти. Древняя паутина, скоп­ление многих лет.

Еще в бреду Лоттар каза­лось, что к ее лицу прижи­мают широкую доску — возможно, крышку гроба. Но, придя в себя, она узнала, что это было всего лишь распятие, дере­вянное распятие, которое ей давали поце­ло­вать. Этим зани­мался священник, фран­цис­канец. Высокий, свире­пого вида мужчина с черными бровями и усами. От него непри­ятно пахло. Кроме распятия, он носил с собой револьвер — как она потом узнала, брау­нинг. Священник по ее виду понял, что она гяурка, то есть не мусуль­манка, но не дога­дался, что она может оказаться еретичкой. Он немножко знал англий­ский, но произ­носил слова так, что она не могла ничего разо­брать. А она тогда еще не знала ни слова по-гегски. Но потом, когда у нее спал жар, священник попро­бовал гово­рить по-итальянски, и они стали пони­мать друг друга, потому что она изучала итальян­ский в школе и полгода путе­ше­ство­вала по Италии. Он понимал ее неиз­ме­римо лучше всех остальных, и потому она сперва ожидала, что он будет пони­мать ее полно­стью. «Какой здесь ближайший город?» — спро­сила она, и он ответил: «Шкодра». «Тогда, пожа­луйста, съез­дите туда и найдите британ­ского консула, если он там есть. Я подданная Британ­ской империи. Скажите им, что я здесь. А если британ­ского консула там нет, пойдите в полицию».

Она не пони­мала, что здесь никто, ни при каких обсто­я­тель­ствах не может пойти в полицию. Она не знала, что теперь принад­лежит к этому племени, этой куле, даже несмотря на то, что они взяли ее в плен непред­на­ме­ренно — это было постыдной ошибкой.

Напасть на женщину — неве­ро­ятный позор. Стреляя в ее провод­ника, они думали, что она развернет лошадь и помчится вниз по горной дороге, обратно в Бар. Но лошадь шарах­ну­лась от выстрела, споткну­лась среди камней, и Лоттар упала, повредив ногу. Теперь у них не было иного выхода, кроме как забрать ее с собой, назад, через границу между Черно­го­рией (которая по-другому назы­ва­ется Црна Гора или Монте­негро) и Малесией-э-Мади.

— Но почему они хотели огра­бить провод­ника, а не меня? — Она, разу­ме­ется, решила, что их целью был грабеж. Она вспом­нила, какой голодный вид был у этого чело­века и у его лошади, и как разве­ва­лись белые лохмотья его головной повязки.

— Они вовсе не разбой­ники! — ее пред­по­ло­жение шоки­ро­вало фран­цис­канца. — Они честные люди. А застре­лили его, потому что у них была с ним кровная вражда. С его семьей. У них такой закон.

Он объяснил, что убитый — ее проводник — убил чело­века из этой кулы. Он это сделал, поскольку тот еще раньше убил чело­века из его кулы. Так и будет продол­жаться — вражда идет уже давно, и женщины все время рожают новых сыновей. Эти люди считают, что у них родится больше сыновей, чем у любого другого народа в мире — именно для кровной мести.

— В общем, ужасный обычай, — заключил священник. — Но они на это идут ради своей чести, ради чести своей семьи. Они всегда готовы умереть за свою честь.

Она сказала, что, видно, ее проводник не так уж был готов умереть, раз бежал в Черногорию.

— Но ему это не помогло, верно ведь? — сказал священник. — Даже если бы он уехал в Америку, все равно это не помогло бы.

В Триесте она села на пароход, идущий вдоль Далма­тин­ского побе­режья. Она путе­ше­ство­вала в компании мужа и жены Коззенс, с кото­рыми позна­ко­ми­лась в Италии, и их друга доктора Лэма, который приехал из Англии и встре­тился с ними здесь. Пароход пристал в маленьком порту Бар, который итальянцы назы­вают Анти­вари, и путе­ше­ствен­ники провели ночь в гости­нице «Евро­пей­ская». После обеда они погу­ляли по террасе, но миссис Коззенс боялась простуды, так что они верну­лись в поме­щение и стали играть в карты. Ночью прошел дождь. Она просну­лась и стала слушать шум дождя, и ее охва­тило ужасное разо­ча­ро­вание, пере­шедшее в нена­висть к этим немо­лодым людям, особенно к доктору Лэму, кото­рого, как она подо­зре­вала, Коззенсы вызвали из Англии, чтобы позна­ко­мить с ней. Навер­няка думали, что она богата. Заоке­ан­ская наслед­ница, которой можно почти простить акцент. Эти люди слишком много ели и потом прини­мали пилюли от несва­рения. И еще их пугали незна­комые места — зачем тогда было сюда ехать? Утром ей придется вернуться вместе с ними на пароход, иначе они поднимут шум. Она никогда не совершит путе­ше­ствие через горы в Цетине, столицу Черно­гории — им сказали, что это небез­опасно. Она никогда не увидит ни коло­кольню, где когда-то висели головы турок, ни платан, под которым давал ауди­енции своим подданным прави­тель-поэт. Ей не удава­лось заснуть, и она решила, как только забрезжит рассвет, спуститься вниз и — даже если дождь еще не кончится — пройти немного по дороге за город, только чтобы посмот­реть на руины, которые, как она знала, нахо­дятся в той стороне, среди олив, австрий­скую крепость на скале и черный склон горы Ловчен.

Ей повезло и с погодой, и с гости­ничным портье, который почти мгно­венно отыскал для нее оборван­ного, но бодрого провод­ника на замо­ренной кляче. Они отпра­ви­лись в путь — она верхом, проводник пешком впереди. Дорога была крутая, изви­ли­стая, зава­ленная камнями, солнце жарило все сильней, а в участках тени, которые они пере­се­кали время от времени, было черно и холодно. Она прого­ло­да­лась и решила, что скоро надо будет пово­ра­чи­вать назад. Она соби­ра­лась позав­тра­кать со своими спут­ни­ками, которые вста­вали поздно.

Конечно, после того, как обна­ружат тело провод­ника, ее начнут искать. Местные власти — какие ни на есть — навер­няка постав­лены в извест­ность. Пароход ушел по распи­санию, и ее знакомые уехали на нем. В гости­нице не заби­рали паспорта на ночь. Никто из родных и знакомых, остав­шихся в Канаде, ее искать не будет. Она никому не писала регу­лярно, с братом поссо­ри­лась, роди­тели ее умерли. «Ты вернешься домой, лишь растран­жирив все наслед­ство, и кто тогда должен будет о тебе забо­титься?» — спросил ее брат.

Когда ее везли через сосновую рощу, она очну­лась и вопреки боли — и, веро­ятно, из-за ракии — почув­ство­вала, что ее укачи­вает, усып­ляет, что она сдается, не веря в реаль­ность проис­хо­дя­щего. Она сфоку­си­ро­вала взгляд на свертке, прито­ро­ченном к седлу едущего впереди всад­ника. Сверток коло­тился о спину лошади. Размером с капустный кочан, он был завернут в заско­рузлую тряпку, покрытую ржавыми пятнами.

Эту историю я услы­шала в старой боль­нице святого Иосифа в Виктории. Расска­зала ее Шарлотта — она была мне чем-то вроде подруги, когда я только пере­ехала в те края. Отно­шения с друзьями тогда каза­лись мне одно­вре­менно очень близ­кими и неустой­чи­выми, зыбкими. Я не могла понять, зачем люди расска­зы­вают мне то или иное, в чем хотят меня убедить.

Я пришла в боль­ницу с цветами и коробкой шоко­ладных конфет. Шарлотта подняла голову навстречу розам — коротко стри­женные белые волосы похо­дили на перья.

— Ну! — сказала она. — Они не пахнут! Я, во всяком случае, не чувствую. Но, конечно, они прекрасны. А конфеты съешь сама. Мне все кажется на вкус как смола. Не знаю, откуда мне известно, какая на вкус смола, но мне так кажется.

У нее был жар. Я взяла ее за руку — рука оказа­лась на ощупь горячей и отечной. Шарлотту остригли в боль­нице, и от этого каза­лось, что лицо и шея у нее похудели.

— Только не думай, что я тебе не благо­дарна, — сказала она. — Садись. Принеси стул вон оттуда, ей он не нужен.

В палате были еще две женщины. От одной виднелся только пучок желто­вато-седых волос на подушке. Другая сидела привя­занная к стулу, изви­ваясь и хрюкая.

— Здесь ужасно, — сказала Шарлотта. — Но надо стараться терпеть. Я так рада, что ты пришла. Вон та все ночи орет.

Она кивком указала на кровать у окна.

— Слава Христу, что сейчас она уснула. Я всю ночь глаз не могла сомкнуть, но употре­била это время с пользой. Как ты думаешь, чем я зани­ма­лась? Сочи­няла сценарий фильма! Он совсем готов, у меня в голове, и я хочу, чтобы ты его послу­шала. Ты мне скажешь, полу­чится ли из него хороший фильм. Я думаю, что да. Я бы хотела, чтобы главную роль играла Джен­нифер Джонс. Впрочем, не знаю. Кажется, в ней уже нет преж­него задора. После того, как она вышла за этого магната.

— Слушай. Ой, ты бы не могла попра­вить подушку у меня за головой? Подними ее повыше. Эта история проис­ходит в Албании, в северной Албании, которая назы­ва­ется Малесия-э-Мади. В двадцатых годах, когда жизнь там была очень простая, почти перво­бытная. Героиня — молодая женщина, которая путе­ше­ствует в одиночку. В рассказе ее зовут Лоттар.

Я сидела и слушала. Шарлотта накло­ня­лась вперед, даже слегка раска­чи­ва­лась на жесткой боль­ничной койке, чтобы подчерк­нуть какой-нибудь выра­зи­тельный момент. Опухшие руки взле­тали и падали, она то властно и широко раскры­вала синие глаза, то отки­ды­ва­лась на подушку и закры­вала их совсем, чтобы вспом­нить даль­нейший ход сюжета. Ах да, гово­рила она. Да, да. И продол­жала рассказ.

— Да, да, — сказала Шарлотта под конец. — Я знаю, что дальше, но на сегодня хватит. Тебе придется наве­стить меня еще раз. Завтра. Придешь?

Да, завтра, сказала я, и Шарлотта, кажется, уснула, не дослушав.

Кула была большим стро­е­нием из грубо отесан­ного камня. На первом этаже распо­ла­га­лись конюшни, над ними — жилые поме­щения. Вокруг по всему пери­метру шла веранда, а на веранде всегда сидела старуха с коклюшкой-бобиной, которая летала у нее, как птица, из одной руки в другую, оставляя за собой блестящий черный хвост галуна — миля за милей черного галуна, укра­ша­ю­щего штаны всех местных мужчин. Другие женщины ткали за стан­ками или тачали кожаные сандалии. Никто из сидящих не вязал — им даже не пришло бы в голову вязать сидя. Вязали они, шагая по тропе к ручью или обратно с пристег­ну­тыми за спиной бочон­ками для воды. Вязали, идя на полевые работы или в буковый лес, где соби­рали опавшие ветви. Женщины вязали чулки — черно-белые, красно-белые, с зигза­гами, похо­жими на молнию. Женские руки не должны быть празд­ными. Еще до рассвета они выме­ши­вали тесто в почер­невшей дере­вянной колоде, лепили караваи на оборотной стороне лопат и выпе­кали хлеб в очаге. (Хлеб был куку­рузный, бездрож­жевой, его ели горячим, и в желудке он разбухал, как шар.) Затем женщины должны были вымести пол в куле, выбро­сить грязный папо­ротник и принести охапки свежего на следу­ющую ночь. Эту работу часто пору­чали Лоттар, потому что во всем остальном она была неумехой. Маленькие девочки мешали йогурт, чтобы не обра­зо­вы­ва­лись комки. Девочки постарше могли забить козленка, нафар­ши­ро­вать ему живот черемшой, шалфеем и ябло­ками, и зашить. По временам девочки и женщины всех возрастов выхо­дили стирать белые головные платки мужчин в проте­ка­ющем непо­да­леку холодном ручье с водой чистой, как стекло. Женщины растили табак и вешали созревшие листья сушить в темном сарае. Они моты­жили куку­рузу и огурцы, они доили овец.

Суровые с виду, женщины на самом деле не были суровы. Просто они были очень заняты, и горди­лись собой, и стре­ми­лись превзойти других. Кто принесет самую тяжелую вязанку дров? Кто вяжет быстрее всех? Кто быстрее других прой­дется мотыгой по рядку в поле куку­рузы? Тима — та старуха, что когда-то ухажи­вала за раненой Лоттар — рабо­тала с неве­ро­ятной скоро­стью. Она взле­тала по склону к куле с огромной — каза­лось, вдеся­теро больше ее самой — вязанкой дров за плечами. Она скакала с камня на камень над речной водой и коло­тила белые платки вальком с такой силой, словно это были тела врагов. «Ох, Тима, Тима!» — кричали женщины в ирони­че­ском восхи­щении. Почти с такой же инто­на­цией они кричали «Ох, Лоттар, Лоттар!», когда та — полная проти­во­по­лож­ность Тиме на шкале пользы — упус­кала белье и оно уплы­вало по течению. Порой кому-нибудь из женщин случа­лось огреть Лоттар палкой по спине, как осла — скорее в отча­янии, чем из жесто­кости. Иногда кто-нибудь из молодых просил: «Пого­вори по-своему!», и Лоттар, чтобы развлечь их, гово­рила по-английски. При звуках чуждой речи женщины морщи­лись и плева­лись. Она пыта­лась учить их отдельным словам — «рука», «нос» и так далее. Но женщинам эти слова каза­лись смеш­ными, и они повто­ряли их друг другу, хватаясь за животики.

Женщины прово­дили время с женщи­нами, а мужчины с мужчи­нами. Исклю­че­нием были только отдельные ночи (иногда одни женщины драз­нили других из-за этих ночей, и те, кого драз­нили, сгорали от стыда и все отри­цали, и порой дело конча­лось опле­ухами) и общие трапезы, во время которых мужчины ели, а женщины их обслу­жи­вали. Чем зани­ма­лись мужчины в течение дня — женщин не каса­лось. Мужчины гото­вили боепри­пасы и чистили оружие — оружию вообще уделяли много внимания, и многие ружья были краси­выми, с грави­ро­ван­ными сереб­ря­ными наклад­ками. Еще мужчины взры­вали дина­митом скалы, чтобы расчи­стить дорогу, и ухажи­вали за конями. Где бы ни были мужчины, оттуда всегда слышался смех, иногда пение, а порой холо­стые выстрелы. Когда мужчины были дома, каза­лось, что они в отпуске, а потом кто-нибудь из них отправ­лялся в кара­тельную экспе­дицию или на совет племен, который должен был поло­жить конец особо крово­про­литной ссоре. Но никто из женщин не верил, что из этого выйдет толк — все они смея­лись и гово­рили, что от этого только убьют на два десятка людей больше. Когда юноша впервые отправ­лялся убивать, женщины суети­лись вокруг него, стараясь наря­дить его получше и красиво подстричь, чтобы поднять его дух. Если он вернется ни с чем, никто не выйдет за него замуж — мало-мальски стоящая женщина не пойдет за мужчину, который никого не убил. А запо­лу­чить жен для сыновей стре­ми­лась каждая семья, потому что всем нужны были работ­ницы в доме.

Как-то вечером Лоттар пода­вала еду одному из мужчин — гостю, на трапезу за низким столом, софрой, всегда пригла­ша­лись гости — и заме­тила, что у него очень маленькие руки и безво­лосые запя­стья. Однако он не был молод. Не мальчик. Морщи­ни­стое лицо, словно из дубленой кожи — но без усов. Она прислу­ша­лась к его голосу в общей беседе — голос пока­зался ей хриплым, но скорее женским, чем мужским. Но гость курил, ел с мужчи­нами, у него было ружье.

— Это мужчина? — спро­сила она у женщины, которая пода­вала на стол рядом с ней. Женщина помо­тала головой, не желая гово­рить при мужчинах. Но вопрос Лоттар услы­шали девчонки, которые не думали об осторожности.

— «Это мужчина? Это мужчина?» — пере­драз­нили они. — Ой, Лоттар, какая ты глупая! Ты что, не видишь, что это девственница?

Лоттар не стала расспра­ши­вать их дальше. Но когда в следу­ющий раз увидела фран­цис­канца, побе­жала за ним, чтобы задать вопрос ему. Что такое «девствен­ница»? Ей пришлось дого­нять священ­ника, потому что он больше не заходил с ней пого­во­рить, как раньше, когда она лежала в хижине. Теперь, когда он приходил в кулу, Лоттар все время рабо­тала, и к тому же ему нельзя было прово­дить много времени среди женщин — ему пола­га­лось сидеть с мужчи­нами. Увидев, что священник уходит, она вско­чила и побе­жала за ним. Он шагал вниз по тропе среди сумаха, направ­ляясь к голой дере­вянной церкви и пристро­ен­ному к ней домику, своему жилью.

Он объяснил, что «девствен­ницы» — это женщины, но такие, которые уподо­би­лись мужчинам. Если женщина не хочет заму­же­ства, она дает клятву при свиде­телях, что никогда не выйдет замуж, и тогда наде­вает мужскую одежду и берет ружье — и лошадь, если у нее есть деньги на лошадь — и тогда живет как хочет. Обычно «девствен­ницы» бедны, потому что не имеют женщин, которые на них рабо­тали бы. Но «девствен­ницу» никто не трогает, и она может садиться за софру и есть с мужчинами.

Лоттар больше не просила священ­ника поехать в Шкодру. Теперь она пони­мала, что это, наверно, очень далеко. Иногда она спра­ши­вала, не слыхал ли он чего, не ищут ли ее, и он строго отвечал, что нет, никто. Вспо­миная, как в первые недели коман­до­вала, без стес­нения гово­рила по-английски, уверенная, что ее случай особый и она заслу­жи­вает особого внимания, Лоттар стыди­лась своей тогдашней тупости. И чем дольше она жила в куле, чем лучше гово­рила на местном языке и чем больше привы­кала к работе, тем странней ей каза­лась мысль о том, чтобы отсюда уехать. Когда-нибудь она уедет, но уж никак не сегодня. Разве может она все бросить, когда в разгаре сбор табака, или ягод сумаха, или когда все гото­вятся ко дню Николы-вешнего?

На табачных полях женщины снимали куртки и рубашки и рабо­тали на солнце полу­об­на­жен­ными, скрытые рядами высоких растений. Табачный сок, черный и липкий, как патока, стекал по рукам и разма­зы­вался по груди. В сумерках они отправ­ля­лись к ручью и отмы­ва­лись дочиста. Они плес­ка­лись в холодной воде — широ­ко­бокие женщины и тоненькие юные девушки. Они толка­лись, пытаясь застать друг друга врас­плох, и часто окли­кали Лоттар, как любую другую, без презрения или вражды, предо­сте­регая или торже­ствуя: «Лоттар, бере­гись! Лоттар!»

Они ей расска­зы­вали всякое. Когда в селении умирают дети — это стрига вино­вата. Даже взрослый человек ссох­нется и умрет, если стрига наложит на него заклятье. Стрига с виду совсем как обычная женщина, так что даже и не скажешь. Она пьет из людей кровь. Чтобы ее поймать, нужно поло­жить крест на порог церкви в пасхальное воскре­сенье, когда все жители нахо­дятся внутри. Тогда стрига не сможет выйти. Можно еще следить за женщиной, которую подо­зре­ваешь. Если застать ее, когда она будет отры­ги­вать кровь, а потом собрать немножко этой крови на сереб­ряную монету и носить монету с собой, то никакая стрига больше не сможет тебе навредить.

Кто стрижет волосы в полно­луние, тот поседеет.

Если у тебя болят руки и ноги, срежь несколько волосков с головы и подмышек и сожги — тогда боль пройдет.

Оры — это демоны, которые выходят по ночам и жгут обманные огни, чтобы сбить людей с дороги. Путник должен присесть на корточки и прикрыть голову, иначе оры заведут его в пропасть. А еще они ловят коней и заез­жают их до смерти.

Табачные листья собрали, стада овец привели с горных пастбищ, и несколько недель, пока шел снег или холодный дождь, люди и скот сидели взаперти. Однажды, теплым днем ранней весны, женщины привели Лоттар на веранду и усадили ее на стул. Затем с вели­кими цере­мо­ниями и большой радо­стью сбрили волосы у нее надо лбом. В остав­шиеся волосы они вчесали какую-то черную пузы­ря­щуюся краску. Краска была жирная, волосы стали ужасно жесткие, и женщины приня­лись укла­ды­вать их волнами и пучками, твер­дыми, как кровяной пудинг. Все толпи­лись кругом, критикуя и восхи­щаясь. Потом ей набе­лили мукой лицо и разо­дели ее в наряды, которые достали из огром­ного резного сундука. Зачем это, спро­сила она и тут же утонула в шитой золотом белой сорочке, красном корсаже с золо­тыми эполе­тами, поло­сатом шелковом кушаке в ярд шириной и десяток ярдов длиной, черно-красной шерстяной юбке и множе­стве рядов цепи из фаль­ши­вого золота, которую намо­тали ей на волосы и вокруг шеи. Для красоты, отве­тили ей. А потом, закончив, сказали: «Смот­рите! Она прекрасна!» Сказавшие это вроде бы торже­ство­вали, бросали вызов другим, которые раньше сомне­ва­лись, что ее можно так преоб­ра­зить. Они щупали ее руки, на которых выросли мускулы от работы мотыгой и таскания дров. Они хлопали ее по широ­кому набе­лен­ному лбу. А потом все разом завиз­жали, поскольку забыли об очень важном — о черной краске, которой следо­вало соеди­нить брови в одну над переносицей.

— Священник идет! — заво­пила одна девушка — ее, должно быть, поста­вили сторо­жить. Женщина, которая рисо­вала черной краской бровь, сказала:

— Ха! Он не сможет помешать!

Но остальные отступили.

Фран­цис­канец пару раз пальнул холо­стыми — так он всегда возвещал о своем прибытии — и мужчины тоже стали стре­лять холо­стыми, чтобы его привет­ство­вать. Но на этот раз он не остался с мужчи­нами. Он ворвался на веранду, крича:

— Позор! Позор вам всем! Позор! Я знаю, зачем вы покра­сили ей волосы. Я знаю, зачем вы одели ее в наряд невесты. Все для свиньи-мусульманина!

— А ты! Сидишь тут накра­шенная! — обра­тился он к Лоттар. — Ты что, не знаешь, зачем они это делают? Не знаешь, что тебя продали мусуль­ма­нину? Он едет из Вусане. К вечеру он будет тут!

— Ну и что с того? — нагло сказала одна женщина. — За нее и дали-то всего три напо­леона. Надо же ей за кого-нибудь выйти.

Фран­цис­канец велел ей придер­жать язык.

— Ты этого хочешь? — спросил он у Лоттар. — Выйти замуж за невер­ного и уехать с ним в Вусане?

Лоттар сказала, что нет. Ей каза­лось, что она не может двигаться и даже с трудом откры­вает рот под весом напо­ма­женных волос и всех этих нарядов. Придав­ленная к земле, она трепы­ха­лась, как трепы­ха­ется спящий, силясь проснуться, чтобы избе­жать опас­ности. Мысль о браке с мусуль­ма­нином была еще слишком далекой и потому не пугала — но Лоттар поняла, что если ее выдадут замуж, то разлучат со священ­ником и она уже никогда не сможет обра­щаться к нему с вопросами.

— Ты знала, что тебя выдают замуж? — спросил он. — Ты этого хочешь? Хочешь замуж?

Нет, сказала она. Нет. И фран­цис­канец захлопал в ладоши.

— Уберите этот золотой мусор! — приказал он. — Снимите с нее эти тряпки! Я сделаю ее «девствен­ницей»!

И обра­тился к Лоттар:

— Если ты станешь девствен­ницей, все будет хорошо. Мусуль­ма­нину не придется никого убивать. Но ты должна будешь поклясться, что никогда не пойдешь с мужчиной. Поклясться при свиде­телях. Per quri e per kruch. Камнем и Крестом. Пони­маешь? Я не позволю им выдать тебя за мусуль­ма­нина, но я не хочу, чтобы они затеяли новую стрельбу.

Именно против этого, против продажи местных женщин мусуль­ман­ским мужчинам, священник неустанно боролся. Он гневался, что местные так легко прене­бре­гают своей верой. Они прода­вали девушек вроде Лоттар, за которых никто другой не дал бы выкуп, и вдов, которые рожали только девочек.

Медленно и неохотно женщины сняли с Лоттар все наряды. Потом принесли мужские штаны, потертые и без галуна, рубаху и головной платок. Лоттар оделась. Одна женщина пришла со страш­ными огром­ными ножни­цами и остригла почти все, что оста­лось от волос Лоттар. Стричь было трудно из-за помады.

— Завтра ты стала бы молодой женой, — сказали ей женщины. Кое-кто из них вроде бы горевал, а кто-то явно презирал ее. — Теперь ты никогда не родишь сына.

Маленькие девочки подхва­ты­вали состри­женные пряди волос и пристра­и­вали себе на голову, изоб­ражая челки и пучки.

Лоттар принесла клятву при двена­дцати свиде­телях. Все они, конечно, были мужчины. У всех был кислый вид из-за такого оборота дела. Мусуль­ма­нина она так и не увидела. Фран­цис­канец выбранил мужчин и сказал, что если подобные вещи не прекра­тятся, он запрёт церковный двор и им придется хоро­нить своих мертвых в неосвя­щенной земле. Лоттар сидела поодаль, в непри­вычной одежде. Безделье было ей странно и непри­ятно. Закончив свою тираду, фран­цис­канец подошел и встал рядом, глядя на нее сверху вниз. Он тяжело дышал — то ли от ярости, то ли утомился, произ­нося гневную речь.

— Ну что ж, — сказал он. — Ну что ж.

Он порылся где-то в глубинах своих одежд, достал сига­рету и дал ей. Сига­рета пахла его кожей.

Сани­тарка принесла Шарлотте ужин, не слишком обильный: суп и компот из персиков. Шарлотта сняла крышку с миски, поню­хала и отвернулась.

— Уходи, незачем тебе глядеть на эти помои. Приходи завтра — ты же знаешь, мой рассказ еще не закончен.

Сани­тарка вышла вместе со мной, и когда мы очути­лись в кори­доре, сказала:

— Те, кто дома живет бедней всех — они всегда самые придир­чивые. С ней нелегко, но ею поне­воле восхи­ща­ешься. Вы ей не родня, нет?

— О нет, — сказала я. — Нет.

— Когда она только посту­пила к нам, это было что-то неве­ро­ятное. Мы стали ее разде­вать, и кто-то похвалил ее брас­леты, и пред­ставьте, она тут же пред­ло­жила их у нее купить! А ее муж — это вообще что-то. Вы его знаете? Очень необычные люди и она, и он.

Гюрджи, муж Шарлотты, совсем недавно — еще и недели не прошло — явился ко мне в книжный магазин. Было морозное утро. Он тянул за собой тележку, полную книг и прикрытую сверху одеялом. Он уже и раньше — когда я прихо­дила к ним в гости — пытался продать мне кое-какие книги, и сейчас я поду­мала, что, может быть, это те же самые. Тогда я смути­лась, но на этот раз, на своей терри­тории, смогла собраться с духом. Я сказала, что нет, я не зани­маюсь подер­жан­ными книгами, они меня не инте­ре­суют. Гюрджи отры­висто кивнул, словно мои слова были излишни и не имели ника­кого значения для нашего разго­вора. Он продолжал вытас­ки­вать книги по одной, приглашая меня провести рукой по корешку, наста­ивая, чтобы я оценила красоту иллю­страций или впечат­ли­лась годом издания. Мне пришлось снова и снова повто­рять слова отказа, и я словно со стороны услы­шала, что прибавляю к ним изви­нения, совер­шенно против своей воли. Гюрджи пред­почел думать, что каждый отказ отно­сится только к очередной книге, и каждый раз доставал другую, яростно повторяя:

— А эта! Она очень красива. Вы увидите. И еще она очень старая. Посмот­рите, какая прекрасная старая книга!

Это были путе­во­ди­тели для тури­стов, изданные в начале века. Не очень старые и не такие уж красивые — с зерни­стыми, серыми фото­гра­фиями. «Путе­ше­ствие по Черным Горам». «Высо­ко­горная Албания». «Тайные земли Южной Европы».

— Вам надо пойти с ними в магазин «Анти­кварная книга». На Форт-стрит. Это неда­леко отсюда.

Он издал звук отвра­щения — возможно, желая сказать, что прекрасно знает этот магазин, или что уже совершил поход туда и притом безре­зуль­татно, или что эти книги там и были приоб­ре­тены с самого начала тем или иным образом.

— Как Шарлотта себя чувствует? — забот­ливо спро­сила я. Я ее что-то давно не видела, хотя раньше она часто захо­дила ко мне в магазин. Она прино­сила мне мелкие подарки: кофейные зерна в шоко­ладе, чтобы придать мне сил; брусок чисто глице­ри­но­вого мыла, чтобы у меня не сохла кожа оттого, что мне прихо­дится пропус­кать через свои руки столько бумаги. Пресс-папье со вделан­ными в него мине­ра­лами Британ­ской Колумбии, карандаш, который светился в темноте (чтобы, если вдруг в мага­зине отключат свет, я могла по-преж­нему выпи­сы­вать счета). Шарлотта пила со мной кофе, болтала, а если я была занята — прогу­ли­ва­лась по мага­зину, сама себя развлекая. В темные грозовые дни Шарлотта носила бархатный плащ, который был на ней и в день нашего знаком­ства, а от дождя защи­ща­лась огромным древним черным зонтиком. Она звала его своей палаткой. Если я погру­жа­лась в разговор с поку­па­телем, Шарлотта каса­лась моего плеча и говорила:

— Я тихо­нечко побреду со своей палаткой. Пого­ворим в другой раз.

Однажды поку­па­тель напрямую спросил у меня:

— Кто эта женщина? Я ее видел в городе с мужем. Во всяком случае, я решил, что он ее муж. Я думал, они бродячие торговцы.

Не слышала ли этого Шарлотта? Не уловила ли холод­ности в обра­щении только что нанятой мною продав­щицы? (Сама Шарлотта опре­де­ленно была с ней холодна.) А может быть, я слишком часто оказы­ва­лась занятой? Я не сочла, что Шарлотта пере­стала меня наве­щать. Я пред­по­чи­тала думать, что интервал между визи­тами удли­ня­ется — возможно, по причине, которая не имеет ко мне ника­кого отно­шения. Я была занята и замо­тана, и вообще близи­лось Рожде­ство. Продажи книг неожи­данно и приятно выросли.

— Пожа­луйста, не поду­майте, что я хочу кого-то облить грязью, — сказала мне продав­щица. — Но мне кажется, вам следует знать, что эту женщину и ее мужа не пускают во многие мага­зины города. Их подо­зре­вают в кражах. Я не знаю. Он носит этот макинтош с широ­кими рука­вами, а она — плащ. Но я точно знаю, что раньше они под Рожде­ство срезали остро­лист у людей в садах, в разных местах города. А потом обхо­дили много­квар­тирные дома, пытаясь этим остро­ли­стом торговать.

В то холодное утро, отка­зав­шись купить книги с тележки, я снова спро­сила у Гюрджи, как пожи­вает Шарлотта. Он сказал, что она больна. Он говорил обиженно, словно я лезла не в свое дело.

— Отне­сите ей книгу, — сказала я. И выудила с полки сборник сати­ри­че­ской и юмори­сти­че­ской поэзии изда­тель­ства «Пингвин». — Отне­сите ей… скажите, я надеюсь, что эти стихи ей понра­вятся. Скажите, я надеюсь, что она скоро выздо­ро­веет. Может, я как-нибудь зайду ее навестить.

Он положил книгу в тележку к остальным. Я поду­мала, что он, наверно, тут же попы­та­ется ее продать.

— Не дома, — сказал он. — В больнице.

Я заме­тила, что каждый раз, когда он скло­нялся над тележкой, у него из-под одежды выва­ли­вался подве­шенный на шнурке большой дере­вянный крест, и Гюрджи снова запи­хивал его под одежду. Когда это случи­лось в очередной раз, я бездумно сказала — в смущении, пытаясь как-то загла­дить свою вину:

— Какая красивая вещь! Прекрасное темное дерево! Похоже, это работа сред­не­ве­ко­вого мастера.

Он стянул шнурок с головы, повторяя:

— Очень старый. Очень красивый. Из дуба. Да.

Он пихнул крест мне в руки, и как только я поняла, что проис­ходит, то почти силой вернула крест ему.

— Восхи­ти­тельное дерево, — сказала я. Он убрал крест, и я поняла, что спасена, но преис­пол­ни­лась раздра­жи­тель­ного раскаяния.

— О, я надеюсь, что у Шарлотты ничего серьез­ного! — сказала я.

Он презри­тельно улыб­нулся и похлопал себя по груди — возможно, желая объяс­нить, чем больна Шарлотта, а может, чтобы заново ощупать только что оголенную там кожу.

Вслед за этим он осво­бодил мой магазин от себя, книг, креста и тележки. У меня оста­лось чувство, что мы обме­ня­лись оскорб­ле­ниями и взаимно унизи­лись друг перед другом.

За табачным полем рос буковый лес, куда Лоттар часто ходила соби­рать хворост на топливо. За лесом начи­нался травя­ни­стый склон — высо­ко­горный луг — а в верхней части этого луга, примерно в полу­часе подъема от кулы, стояла маленькая каменная хижина, прими­тивное укрытие без окон, с невы­соким, ничем не прикрытым отвер­стием для входа и с топя­щимся по-черному очагом в углу. В хижине укры­ва­лись овцы; пол был усеян их пометом.

Здесь и посе­ли­лась Лоттар, став «девствен­ницей».

История с женихом-мусуль­ма­нином случи­лась весной, примерно через год после того, как Лоттар оказа­лась в Малесии-э-Мади. Настала пора выго­нять овец на паст­бища в горах. Лоттар должна была вести счет овцам и следить, чтобы они не падали в рассе­лины и не забре­дали слишком далеко. Еще — доить овец каждый вечер. И стре­лять волков, если они начнут подхо­дить к стаду. Но волков не было — никто из нынешних обита­телей кулы не встречал волка живьем. Из зверей Лоттар видела только рыжую лису — однажды, у ручья — и кроликов, их было много и они не боялись чело­века. Лоттар научи­лась стре­лять их, обди­рать и гото­вить. Она чистила тушку — научи­лась, глядя, как это делают девушки в куле, — и тушила самые мяси­стые части в котелке на огне, добавляя луко­вицы черемши.

Ей не хоте­лось спать в хижине, и она сделала себе крышу из ветвей снаружи, у стены — как бы продол­жение крыши хижины. Под этим навесом была куча папо­рот­ника, на которой спала Лоттар, и кошма, которую ей дали и которой она покры­вала папо­ротник. На пара­зитов Лоттар уже не обра­щала внимания. В стену, сложенную без раствора — из одних камней — был зачем-то вделан ряд крюков. Лоттар не знала, зачем, но на крюки оказа­лось удобно вешать ведра для молока и немно­го­чис­ленные котелки для готовки. Воду Лоттар носила из ручья, в котором стирала собственную головную повязку и иногда купа­лась сама — не столько желая быть чистой, сколько спасаясь от жары.

Вся ее жизнь изме­ни­лась. Женщин она больше не видела. Она утра­тила привычку к посто­янной работе. По вечерам к ней прихо­дили маленькие девочки — заби­рать молоко. Вдали от кулы и матерей они будто срыва­лись с цепи. Они заби­ра­лись на крышу хижины, часто ломая воздвиг­нутые Лоттар соору­жения из ветвей. Они прыгали в ее «постели», а иногда хватали охапку папо­рот­ника, спле­тали импро­ви­зи­ро­ванный мяч и швыряли его друг другу, пока он не разва­ли­вался. Они так весе­ли­лись, что в сумерках Лоттар прихо­ди­лось выго­нять их домой, напо­миная, как страшно будет в лесу после наступ­ления темноты. Лоттар пред­по­ла­гала, что девочки всю обратную дорогу бегут бегом, расплес­кивая добрую поло­вину молока.

Время от времени девочки прино­сили куку­рузную муку, и Лоттар смеши­вала ее с водой и пекла хлеб на лопате в очаге. Однажды девочки прита­щили ей лакомый кусочек — овечью голову, сварить в котелке. Лоттар не знала, где они взяли голову, и подо­зре­вала, что украли. Ей разре­шали остав­лять себе часть молока, и она не пила его свежим, а остав­ляла прокис­нуть и мешала, чтобы полу­чился йогурт, а потом макала в него хлеб. Так ей теперь больше нравилось.

Вече­рами, вскоре после того, как девочки убегали вниз через лес, наверх часто прихо­дили мужчины. Видимо, летом у них было такое обык­но­вение. Они любили сидеть по берегам ручейка, палить холо­стыми, пить ракию и петь, а иногда просто курить и разго­ва­ри­вать. Они проде­лы­вали этот путь не для того, чтобы прове­дать Лоттар, но раз уж прихо­дили, то прихва­ты­вали для нее подарки — кофе, табак — и напе­ребой давали советы о том, как лучше почи­нить крышу хижины, чтобы она не рухнула, как сделать, чтобы огонь в очаге не гас ночью, как стре­лять из ружья.

Старую итальян­скую винтовку «мартини» Лоттар дали, когда она уходила из кулы. Кое-кто из мужчин сказал, что это ружье приносит несча­стье, потому что оно раньше принад­ле­жало юноше, кото­рого застре­лили, когда он сам еще не успел никого убить. Другие гово­рили, что «мартини» вообще приносят неудачу, это очень плохие ружья, совер­шенно бесполезные.

Точность боя и скоро­стрель­ность хороша только у винтовок «маузер».

Но пули «маузера» слишком маленькие и недо­ста­точно вредят. В селении было множе­ство мужчин, подстре­ленных из «маузера» — когда они ходили, ветер посви­стывал в дырках.

Нет ничего лучше старин­ного крем­не­вого ружья, хоро­шенько заря­жен­ного порохом, пулей и горстью гвоздей.

Когда мужчины не гово­рили о ружьях, они вспо­ми­нали о том, кто кого недавно убил, или расска­зы­вали байки. Кто-то поведал историю про колдуна. Один колдун сидел в тюрьме у турец­кого паши. Паша велел вывести колдуна из тюрьмы, чтобы тот поза­бавил его гостей фоку­сами. Колдун велел принести миску с водой. Видите, сказал он, это порт на море. Какой порт пока­зать вам на море? Покажи нам порт на острове Мальта, сказали они. И вот у них перед глазами появился этот порт. Дома, церкви, и пароход, готовый отча­лить. А хотите посмот­реть, как я взойду на борт этого паро­хода? «Попробуй!» — засме­ялся паша. И вот колдун ступил ногой в миску с водой и оказался на борту паро­хода, и мигом уплыл в Америку! Как вам это понравится!

— Колдунов не бывает, — строго сказал священник, который в этот вечер поднялся на паст­бище вместе с мужчи­нами, как часто делал. — Вот если бы ты сказал «святой», в этом еще был бы какой-то смысл.

Он говорил сурово, но Лоттар пока­за­лось, что он счастлив и доволен жизнью, как и все мужчины — ей тоже разре­ша­лось быть счаст­ливой в их присут­ствии и в его присут­ствии, хоть он и не обращал на нее внимания. От креп­кого табака, что ей дали поку­рить, у нее закру­жи­лась голова, и ей пришлось прилечь на траву.

Пришла пора ей заду­маться о том, чтобы пере­браться внутрь дома. По утрам стало холодно, папо­ротник был мокрый от росы, вино­градные листья желтели. Лоттар взяла лопату и вычи­стила пол от овечьих катышков, соби­раясь пере­нести постель в дом. Она стала коно­па­тить травой, листьями и грязью щели между камнями.

Когда в очередной раз пришли мужчины, они спро­сили ее, что это она делает. Это на зиму, объяс­нила она, и они засмеялись:

— Здесь никто не может жить зимой.

Они пока­зали, какой глубокий бывает снег — им по грудь. К тому же овец все равно отгонят вниз.

— Тебе здесь нечем будет заняться. И что ты будешь есть? Думаешь, женщины будут давать тебе хлеб и йогурт просто так?

— Но как я вернусь в кулу? — спро­сила Лоттар. — Я девствен­ница, где я буду спать? Какую работу делать?

— Это верно, — сочув­ственно сказали они, обра­щаясь к ней и друг к другу. — Когда девствен­ница принад­лежит к куле, у нее обычно есть надел земли, и она там живет одна. Но эта по-насто­я­щему не принад­лежит к куле, и у нее нет отца, чтобы дал ей землю. Что ей делать?

Вскоре после этого — в сере­дине дня, когда на паст­бище никогда никто не приходил — к Лоттар явился священник. Один.

— Я им не доверяю, — сказал он. — Мне кажется, они снова захотят продать тебя мусуль­ма­нину. Хоть ты и принесла клятву. Они попы­та­ются выру­чить за тебя деньги. Еще полбеды, если бы они могли найти тебе христи­а­нина, но я уверен, что это будет мусульманин.

Они сели на траву и стали пить кофе. Священник сказал:

— У тебя есть какие-то вещи, которые ты хочешь взять с собой? Нет. Скоро мы тронемся в путь.

— Кто же подоит овец? — спро­сила Лоттар. Неко­торые овцы уже спус­ка­лись вниз по склону, време­нами оста­нав­ли­ваясь и поджидая ее.

— Оставь их, — сказал францисканец.

Так она и оста­вила не только овец, но и свое жилище, высо­ко­горный луг, дикий вино­град, сумах, горный ясень, кусты можже­вель­ника и призе­ми­стые дубки, на которые смот­рела все лето, кроличью шкуру, что заме­няла ей подушку, котелок, в котором варила кофе, кучу дров, что собрала только сегодня утром, камни у очага — каждый был знаком ей по форме и цвету. Она пони­мала, что уходит — так строг был фран­цис­канец; но пони­мала не тем пони­ма­нием, от кото­рого огля­ды­ва­ются вокруг, чтобы увидеть все в последний раз. Впрочем, это было и не нужно. Все, что вокруг, и без того оста­нется у нее в памяти навеки.

Они вошли в буковый лес, и священник сказал:

— Теперь мы должны идти очень тихо. Я выберу другую тропу, не ту, что проходит мимо кулы. Если мы кого-нибудь услышим на тропе, то спрячемся.

Они шли молча, много часов, между буками с гладкой слоно­вьей корой и сухими соснами, под черными ветвями дубов. То вверх, то вниз, пере­ходя гребни, по тропам, о которых Лоттар и не знала. Фран­цис­канец не коле­бался, выбирая путь, и ни разу не заго­ворил о привале. Когда они наконец вышли из лесу, Лоттар ужасно удиви­лась, что еще так светло.

Фран­цис­канец вытащил откуда-то из складок одежды буханку хлеба и нож, и они стали есть на ходу.

Они дошли до пере­сох­шего русла реки, усыпан­ного камнями. Это были не плоские камни, по которым удобно идти, а скорее поток из камней, непо­движный поток, текущий меж полями куку­рузы и табака. Слышался собачий лай и порой голоса людей. Куку­руза и табак, еще не убранные, были выше чело­ве­че­ского роста, и беглецы шли вдоль пере­сохшей реки под прикры­тием, пока не стем­нело совсем. Когда они уже не могли идти и тьма скрыла их, они присели на белые камни речного русла.

— Куда вы меня ведете? — спро­сила наконец Лоттар. Сперва она решила, что они направ­ля­ются к церкви и дому священ­ника, но теперь поняла, что это не так. Они ушли гораздо, гораздо дальше.

— Я веду тебя в дом епископа, — сказал фран­цис­канец. — Он будет знать, что с тобой делать.

— А почему не к вам? Я могу быть служанкой у вас в доме.

— Это не разре­шено. Держать женскую прислугу. Никому из священ­ников не разре­шено. Епископ даже старух не разре­шает. И он прав — от женщины в доме одни неприятности.

Взошла луна, и они снова трону­лись в путь. Они шли и отды­хали, шли и отды­хали, но не спали и даже не искали удоб­ного места, чтобы прилечь. У них были загру­белые ступни и хорошо разно­шенные сандалии, поэтому они не натерли ноги. Оба привыкли много ходить: фран­цис­канец — оттого, что все время навещал дальние селения, а Лоттар — оттого что долго пасла овец.

Через неко­торое время фран­цис­канец стал уже не таким строгим — может быть, он уже меньше беспо­ко­ился — и начал гово­рить с Лоттар почти так же, как когда-то в первые дни их знаком­ства. Он говорил по-итальянски, хотя Лоттар теперь уже сносно знала гегский язык.

— Я родился в Италии, — расска­зывал он. — Мои роди­тели были геги, но я жил в Италии в моло­дости и там стал священ­ником. Однажды я поехал в Италию в гости — много лет назад — и сбрил усы. Не знаю, зачем. Впрочем, знаю — оттого, что в деревне надо мной смея­лись. Потом, вернув­шись, я не смел пока­заться в таком виде в мади. Там голое лицо — позор для мужчины. Я сидел в четырех стенах в Шкодре, пока у меня опять не отросли усы.

— Мы сейчас в Шкодру идем, да? — спро­сила она.

— Да. Епископ живет там. Он направит послание, в котором будет сказано, что я правильно поступил, когда увел тебя, хоть это и было воров­ство. Жители мади — варвары. Они могут подойти, когда я справляю мессу, подер­гать меня за рукав и попро­сить, чтобы я написал им письмо. Ты видела, что они ставят над моги­лами? Кресты? Вместо креста они изоб­ра­жают очень худого чело­века с винтовкой поперек. Ни разу не видела? — он засме­ялся и покачал головой. — Я не знаю, что с ними делать. Но они все равно хорошие люди — никогда не предадут.

— Но вы думали, что они могут меня продать, несмотря на клятву.

— О да. Но продать женщину это лишь сред­ство выру­чить немного денег. А они очень бедны.

Теперь Лоттар пони­мала, что в Шкодре окажется в поло­жении, от кото­рого совсем отвыкла — она не будет совер­шенно бесправной. Когда они добе­рутся туда, она может сбежать от священ­ника. Найти кого-нибудь гово­ря­щего по-английски, найти британ­ское консуль­ство. В крайнем случае французское.

Перед рассветом трава промокла от росы, и ночью было очень холодно. Но когда взошло солнце, Лоттар пере­стала дрожать, и через час ей уже стало жарко. Они шли весь день. Они доели остатки хлеба и пили воду из всех ручьев и речек, попав­шихся по дороге. Лоттар огля­ну­лась и увидела ряд зубчатых скал с клоч­ками зелени у осно­вания. Это зеленое были те леса и луга, которые раньше каза­лись ей распо­ло­жен­ными так высоко в горах. Она и священник шли по тропинкам меж нагретых солнцем полей и все время слышали собачий лай. Иногда на тропинках попа­да­лись люди.

Священник сразу преду­предил ее: «Не говори ни с кем. Иначе им станет любо­пытно, кто ты». Но сам он вынужден был отве­чать на приветствия:

— Это дорога на Шкодру? Мы идем в Шкодру, в дом епископа. Со мной — мой слуга, он родом с гор.

«Ничего, ты похожа на слугу в этой одежде, — сказал он Лоттар. — Только молчи — если ты заго­во­ришь, они начнут что-то подозревать».

Я выкра­сила стены книж­ного мага­зина в светлый, чистый желтый цвет. Желтый озна­чает интел­лек­ту­альное любо­пыт­ство. Кто-то мне об этом сказал. Я открыла магазин в марте 1964 года. В городе Виктория, в провинции Британ­ская Колумбия.

Я сидела за конторкой, расставив свои сокро­вища на полках у себя за спиной. Агенты изда­тельств посо­ве­то­вали мне держать в мага­зине книги о собаках и лошадях, огород­ни­че­стве и парусном спорте, цвето­вод­стве и птицах — они сказали, что такие книги жители Виктории будут поку­пать. Я прене­брегла их сове­тами и зака­зала романы, сбор­ники стихов, книги про суфизм, теорию отно­си­тель­ности и линейное письмо Б. А когда книги пришли, я расста­вила их так, что поли­то­логия плавно пере­хо­дила в фило­софию, а фило­софия — в религию, без резких границ. И близких по духу поэтов поста­вила вместе. Я верила, что такое распо­ло­жение книг на полках более или менее отра­жает обычные блуж­дания чело­ве­че­ской мысли, в которой посто­янно всплы­вают то новые, то забытые сокро­вища. Я вложила столько трудов в обза­ве­дение, и что теперь? Теперь мне оста­ва­лось только ждать, и я чувство­вала себя как человек, который разо­делся в пух и прах, соби­раясь на бал, и даже выкупил фамильные брил­ли­анты из заклада или принес их из банков­ской ячейки, а потом оказа­лось, что это всего лишь несколько соседей сошлись поиг­рать в карты. А из угощений — только мясная запе­канка и карто­фельное пюре на кухне да стакан шипу­чего розо­вого вина.

Магазин иногда пустовал по нескольку часов, а потом приходил поку­па­тель — но лишь для того, чтобы спро­сить, нет ли у меня книги, которую он когда-то читал в библио­теке воскресной школы, или видел в шкафу у ныне покойной бабушки, или пере­ли­стал, брошенную кем-то, двадцать лет назад в отеле за границей. В таких случаях люди обычно не помнили названия книги, но пере­ска­зы­вали мне сюжет. Это про девочку, которая поехала в Австралию с отцом, чтобы разра­ба­ты­вать участки на золотых приисках, которые доста­лись им по наслед­ству. Это про женщину, которая рожает ребенка в полном одино­че­стве, на Аляске. Это про гонки между старым чайным клипером и первым паро­ходом, давно, в соро­ковых годах девят­на­дца­того века.

Ну что ж. Я подумал, спро­сить во всяком случае не повредит.

А потом они уходили, не бросив ни единого взгляда на окру­жа­ющие их богатства.

Очень немногие востор­женно гово­рили, что мой книжный магазин — просто драго­ценный подарок для города. Потом полчаса рылись в книгах и поку­пали что-нибудь за 75 центов.

Ну что ж, не все сразу.

Я нашла квар­тирку — един­ственная комната, в углу плита и рако­вина. Дом стоял на пере­крестке и назы­вался «Дарда­неллы». Кровать убира­лась в стену. Но я обычно остав­ляла ее неуб­ранной — все равно ко мне никто не ходил. Кроме того, крючок, на который крепи­лась кровать, внушал мне подо­зрения — я боялась, что она сорвется и упадет мне на голову как раз когда я ужинаю очередным супом из консервной банки или печеной картошкой. И убьет меня. Кроме того, я все время держала окно открытым — мне чудился запах газа, даже когда обе горелки и духовка были выклю­чены. Поскольку дома у меня было все время открыто окно, а в мага­зине — дверь, чтобы зама­ни­вать поку­па­телей, мне прихо­ди­лось посто­янно кутаться то в черный шерстяной свитер, то в красный вель­ве­товый халат (сие одеяние когда-то окра­ши­вало в розовый цвет носовые платки и носки ныне брошен­ного мною мужа). Мне каждый раз прихо­ди­лось делать усилие, чтобы снять с себя эти удобные и теплые одежды, когда их надо было отпра­вить в стирку. Я все время ходила сонная, недо­едала, и меня бил озноб.

Но я не теряла надежды. Я отча­янным рывком изме­нила свою жизнь, и хотя ни дня не прохо­дило без сожа­лений, я горди­лась своей реши­мо­стью. Я чувство­вала себя так, будто наконец вышла в мир в новой, истинной коже. Сидя за конторкой в мага­зине, я растя­ги­вала стакан кофе или жидкого крас­ного супа на час, обхва­тывая чашку ладо­нями, чтобы не упустить ни единой крупицы тепла. Я читала, но без особой цели, и сюжет меня не занимал. Я читала отдельные фразы из книг, которые давно соби­ра­лась прочи­тать. Часто эти одиночные пред­ло­жения каза­лись мне такими бога­тыми, насы­щен­ными, что я не могла воспри­нять окру­жа­ющие их слова и сдава­лась, погру­жаясь в странное состо­яние. Я была одно­вре­менно в дреме и насто­роже, отклю­чена от каждого отдель­ного чело­века, но неусыпно воспри­ни­мала город в целом, который казался мне странным местом.

Город средних размеров на западном краю страны. Деко­рации для тури­стов. Тюдо­ров­ские фасады лавок, двух­этажные красные авто­бусы, цветочные горшки на окнах и катания в каретах, запря­женных лошадьми: это было до оскор­би­тель­ности фаль­шиво. Но был еще свет моря на улицах, были худые крепкие старики, шага­ющие навстречу ветру на ежедневных прогулках по утесам, поросшим ракит­ником, были ободранные, стран­но­ва­того вида домики с арау­ка­риями и цвету­щими кустами в пали­сад­никах. Свечки каштанов по весне, боярышник на улицах в красно-белом цвету, кусты с масля­ни­стыми листьями и пышными розо­выми и крас­ными буто­нами, каких не увидишь во внут­ренних провин­циях. Словно городок из книжки, думала я. Будто его пере­несли сюда из книги, действие которой проис­ходит в Новой Зеландии, Тасмании. Но иногда просту­пала и Северная Америка. В конце концов, многие жители прие­хали сюда из Винни­пега или Саска­че­вана. В полдень из унылых много­квар­тирных домов для бедных плыли кули­нарные запахи. Жари­лось мясо, вари­лись овощи — фермер­ские обеды среди дня, в тесных кухоньках.

Трудно было бы объяс­нить, что мне так нрави­лось в этом городе. Конечно, здесь не было того, что в первую очередь привле­кает начи­на­ю­щего пред­при­ни­ма­теля — город­ской суеты, энергии. «Тут у нас мало что проис­ходит», — каза­лось, говорил мне город. Если чело­века, открыв­шего магазин, не напу­гали слова «Мало что проис­ходит», то он может спро­сить: «Но что-то все же проис­ходит?» Люди откры­вают мага­зины, чтобы прода­вать товар, и наде­ются, что на этот товар будет спрос, что им придется расши­рить дело, они смогут прода­вать больше товаров, разбо­га­теют, и в конце концов уже не будут вынуж­дены сами сидеть в мага­зине. Верно ведь? Но бывают и другие люди: они откры­вают магазин, чтобы укрыться в нем, среди вещей, которые ценят больше всего на свете, будь то пряжа для вязания, чайные чашки или книги, и стре­мятся только построить для себя крепость, в которой им будет удобно. Они станут частью квар­тала, частью улицы, частью города, и в конце концов — частью людской памяти. Они будут пить кофе прямо за прилавком неза­долго до полудня, доста­вать одну и ту же мишуру на Рожде­ство, мыть окна по весне, прежде чем разло­жить новый товар. Для этих людей мага­зины — то же, что для других хижина в лесу: убежище и оправдание.

Конечно, совсем без поку­па­телей не обой­тись. Нужно платить за аренду поме­щения, и товар тоже никто бесплатно постав­лять не будет. Я полу­чила в наслед­ство немножко денег — и лишь благо­даря этому смогла прие­хать сюда и начать торговлю — но если мой бизнес не наберет оборотов хоть чуть-чуть, я не протяну до осени. Я это пони­мала. И была рада, что с приходом тепла поку­па­телей приба­ви­лось. Я начала прода­вать больше книг и наде­яться, что магазин все-таки выживет. Скоро конец учеб­ного года, школь­никам будут вручать призы за хорошие отметки — и ко мне в магазин потя­ну­лись учителя со спис­ками книг, похва­лами и, к сожа­лению, надеж­дами на скидку. Те, кто раньше приходил только поли­стать, теперь регу­лярно что-нибудь поку­пали, и кое-кто из них стал превра­щаться из поку­па­телей в друзей — во всяком случае, друзей такого рода, кото­рыми я обза­во­ди­лась в этом городе, то есть людей, с кото­рыми я готова была болтать день за днем, не зная и не инте­ре­суясь, как их зовут.

Когда Лоттар и священник впервые увидели городок Шкодра, им пока­за­лось, что он парит над боло­ти­стыми равни­нами и его купола и шпили свер­кают, словно сотканы из тумана. Но ранним вечером они вошли в город, и вся безмя­теж­ность пропала. Улицы были вымо­щены боль­шими неров­ными камнями и забиты толпой, тележ­ками и ослами, которые их тащили, бродя­чими соба­ками, стадами свиней, которых куда-то гнали, запа­хами очагов, еды, навоза и ужасной вони чего-то вроде гниющих шкур. К ним подошел человек с попу­гаем на плече. Птица что-то выкри­ки­вала — похоже, проклятия на неиз­вестном языке. Фран­цис­канец несколько раз оста­нав­ливал прохожих, спра­шивая дорогу к дому епископа, но те молча отпи­хи­вали его или смея­лись и гово­рили какие-то слова, которых он не понимал. Один маль­чишка обещал пока­зать дорогу за деньги.

— У нас нет денег, — сказал фран­цис­канец. Он втянул Лоттар в дверной проем, и они сели отдох­нуть. — В Малесии-э-Мади многие из тех, кто много о себе вооб­ра­жает, скоро запоют по-другому.

Лоттар уже пере­ду­мала от него убегать. Во-первых, она все равно не сможет. спро­сить дорогу лучше, чем он. Во-вторых, она поняла, что они союз­ники — ни один из них не сможет выжить в этом месте без помощи другого. Она только что осознала, как трудно будет ей обой­тись без запаха его кожи, мрачной реши­мости его широких шагов, пышности черных усов.

Он внезапно вскочил и сказал, что вспомнил — вспомнил, как пройти к дому епископа. Он поспешил вперед по узким пере­улкам, стес­ненным с двух сторон стенами — здесь не было видно ни домов, ни внут­ренних двориков, только стены и ворота. Камни мостовой были острые и торчали кверху, и идти было так же трудно, как по сухому руслу реки. Но фран­цис­канец не ошибался — он вдруг торже­ствующе вскрикнул: они вышли к воротам дома епископа.

Открыл слуга и впустил их, но не сразу, а лишь после прон­зи­тельной пере­бранки. Лоттар велели сесть на землю во дворе, прямо у ворот, а фран­цис­канца увели в дом разго­ва­ри­вать с епископом. Скоро кого-то послали через лаби­ринт улочек в британ­ское консуль­ство (Лоттар об этом не сооб­щили), и посланник вернулся со слугой консула. К этому времени уже стем­нело, и слуга консула пришел с фонарем в руках. И Лоттар снова повели прочь. Она пошла за слугой и его фонарем в консульство.

Там ей приго­то­вили корыто с горячей водой — прямо во дворе. Ее одежду забрали и унесли. Веро­ятно, сжечь. Сальные, кишащие пара­зи­тами волосы остригли. Оголенную голову полили керо­сином. Лоттар пришлось расска­зать свою историю — объяс­нить, как она попала в Малесию-э-Мади — и это оказа­лось трудно, потому что она отвыкла гово­рить по-английски, и еще потому, что то время каза­лось ей очень далеким и незна­чи­тельным. Ей нужно будет заново учиться спать на кровати, сидеть на стуле, поль­зо­ваться ножом и вилкой.

Ее как можно скорее посадят на корабль.

Тут Шарлотта оста­но­ви­лась. Она сказала:

— Эта часть не пред­став­ляет интереса.

Я прие­хала в Викторию, потому что дальше нельзя было убраться от города Лондона в провинции Онтарио — разве что выехать из страны. В Лондоне мой муж Дональд и я сдавали квар­тиру в полу­под­вале нашего дома супру­же­ской паре — Нель­сону и Сильвии. Нельсон изучал англий­ский язык и лите­ра­туру в универ­си­тете, а Сильвия рабо­тала медсестрой. Дональд был врачом-дерма­то­логом, а я писала диссер­тацию по Мэри Шелли. Диссер­тация двига­лась вяло. Я позна­ко­ми­лась с Дональдом, придя к нему лечиться — у меня была сыпь на шее. Он был на восемь лет старше меня — высокий, веснуш­чатый, легко крас­не­ющий. Он был умнее, чем выглядел. Дерма­толог видит и горе, и отча­яние, хотя беды, приво­дящие к нему людей, ничто в срав­нении с опухо­лями и заби­тыми арте­риями. Он видит, как тело бунтует против самого себя. Он видит подлинное несча­стье. Он стано­вится свиде­телем того, как кучка раздра­женных клеток решает судьбу чело­века и его любви. У Дональда разви­лась особая доброта — осто­рожная, безличная. Он сказал, что моя сыпь, скорее всего, вызвана стрессом, и я стану просто заме­ча­тельной женщиной, стоит мне только разо­браться со своими проблемами.

Мы пригла­сили Нель­сона и Сильвию к нам наверх, на ужин, и Сильвия расска­зала про маленький городок на севере провинции Онтарио, откуда они оба были родом. Она сказала, что Нельсон всегда был самым умным у них в классе, и в школе тоже, и навер­няка во всем городе. Когда она это сказала, Нельсон поглядел на нее с холодным и убий­ственным выра­же­нием лица — весь его вид говорил, что он с беско­нечным терпе­нием и лишь крохотной толикой любо­пыт­ства ждет даль­нейших объяс­нений. Сильвия засме­я­лась и сказала, что она, конечно, пошутила.

Когда Сильвия рабо­тала в боль­нице в позднюю смену, я иногда пригла­шала Нель­сона к нам на ужин — не парадный, повсе­дневный. Мы уже привыкли к его молчанию, свое­об­разным манерам за столом и тому, что он не ест рис, лапшу, бакла­жаны, оливки, креветки, сладкий перец, авокадо и навер­няка еще кучу всего, потому что ничего из этого не ели в его родном городке в северном Онтарио.

Нельсон выглядел старше своих лет. Он был коро­тенький и плотный, с земли­стой кожей, и никогда не улыбался — на его лице лежала тень взрос­лого презрения ко всему и легко вспы­хи­ва­ющая воин­ствен­ность: каза­лось, что он хоккейный тренер или умный, необ­ра­зо­ванный, спра­вед­ливый и любящий крепкие словечки бригадир на стройке, а не застен­чивый двадца­ти­двух­летний студент.

В любви он, однако, не был застенчив. Я обна­ру­жила, что он изоб­ре­та­телен и полон реши­мости. Мы взаимно соблаз­нили друг друга, и это был первый адюльтер для нас обоих. Однажды на вече­ринке кто-то сказал при мне: одно из преиму­ществ брака — в том, что можно заво­дить насто­ящие любовные связи. Ведь любовная связь чело­века, не состо­я­щего в браке, всегда может обер­нуться простым ухажи­ва­нием. У меня эти слова вызвали глубокое отвра­щение — мне было страшно верить, что жизнь может быть такой унылой и бессмыс­ленной. Но стоило мне самой завести отно­шения с Нель­соном, и я ежеми­нутно изум­ля­лась. В нашей связи не было ничего унылого или бессмыс­лен­ного — лишь безжа­лостная, ясная тяга друг к другу и холодный блеск измены.

Нельсон первым признал суще­ству­ющее поло­жение вещей. Однажды он повер­нулся на спину в постели и сказал хрипло и вызывающе:

— Нам придется уехать.

Я решила, что он имеет в виду себя и Сильвию — что они не могут дальше жить у нас в доме. Но оказа­лось, что он говорит про себя и меня. Конечно, мы с ним гово­рили «мы», когда речь шла о наших встречах, наших совместных прегре­ше­ниях. Теперь это «мы» зазву­чало в разго­воре о совместном решении — быть может, о совместной жизни.

Моя диссер­тация должна была повест­во­вать о поздних, никому не известных романах Мэри Шелли. «Лодор», «Перкин Уорбек», «Последний человек». Но на самом деле меня больше инте­ре­со­вала жизнь Мэри до того, как она усвоила печальные уроки и, препо­ясав чресла, взялась за воспи­тание сына, готовя его к роли баро­нета. Я насла­жда­лась, читая про других женщин, которые нена­ви­дели Мэри, зави­до­вали ей или шли вместе с ней по жизни: Гарриет, первая жена Шелли; Фэнни Имлей, едино­утробная сестра Мэри, возможно, влюб­ленная в самого Шелли; и сводная сестра Мэри, Мэри Джейн Клер­монт, которая взяла имя Клэр (став моей тезкой) и присо­еди­ни­лась к Мэри и Шелли во время их невен­чан­ного медо­вого месяца, чтобы удобней было продол­жать гоняться за Байроном. Я часто расска­зы­вала Дональду про импуль­сивную Мэри, жена­того Шелли и их встречи на могиле матери Мэри; про само­убий­ства Гарриет и Фэнни и про упор­ство Клэр, которая родила ребенка от Байрона. Но при Нель­соне я даже не упоми­нала о них — в основном оттого, что нам с ним некогда было разго­ва­ри­вать. И еще я не хотела создать у него впечат­ление, что как-то утешаюсь или вдох­нов­ляюсь этой нераз­бе­рихой любви, отча­яния, преда­тель­ства и чрез­мерной теат­раль­ности. Мне и самой не хоте­лось так думать. Кроме того, Нельсон не увле­кался ни девят­на­дцатым веком, ни роман­тизмом. Он сам так сказал. Он сказал, что хотел бы зани­маться «разгре­ба­те­лями грязи»[1]. Возможно, это была шутка.

Сильвия посту­пила не как Гарриет. Лите­ра­тура не служила ей учеб­ником жизни и не сдер­жи­вала ее порывов. Узнав о проис­хо­дящем, Сильвия пришла в ярость.

— Ты омер­зи­тельный кретин, — сказала она Нельсону.

— Ты двуличная стерва, — сказала она мне.

Мы сидели вчет­вером в нашей гостиной. Дональд закончил чистить и наби­вать трубку, утрам­бовал табак, поджег его, покачал трубку в руках, осмотрел, затя­нулся, снова прикурил — это выгля­дело так кине­ма­то­гра­фи­чески, что мне стало за него стыдно. Потом он положил в чемо­данчик несколько книг и последний выпуск журнала «Маклинс», забрал бритву из ванной и пижаму из спальни и ушел.

Выйдя из нашего дома, он тут же напра­вился в квар­тиру молодой вдовы, что труди­лась в его клинике на долж­ности секре­тарши. В письме, которое Дональд написал мне впослед­ствии, он объяснял, что видел в ней лишь друга до той самой ночи, когда его внезапно осенило, какое насла­ждение — любить добрую, разумную, непе­ре­ко­ре­женную женщину.

Сильвии надо было на работу к один­на­дцати утра. Нельсон обычно провожал ее до боль­ницы — машины у них не было. Но сегодня она заявила ему, что охотней прой­дется по улице в обще­стве скунса.

Так мы с Нель­соном оста­лись вдвоем. Сцена вышла гораздо короче, чем я ожидала. Нельсон был мрачен, но явно испы­тывал облег­чение. Я же думала о том, как рассы­па­ются в прах роман­ти­че­ские пред­став­ления о непре­одо­лимой силе, тянущей людей друг к другу, о блажен­стве и муке любви, но знала, что гово­рить об этом вслух не стоит.

Мы прилегли на кровать пого­во­рить о своих планах и вместо этого заня­лись любовью — по привычке. Среди ночи Нельсон проснулся и решил, что ему лучше уйти вниз, к себе в спальню.

Я встала в темноте, оделась, собрала чемодан, напи­сала записку, дошла до теле­фона-авто­мата на углу и вызвала такси. Я уехала в Торонто поездом, который отправ­лялся в шесть утра, а там пере­села на поезд до Ванку­вера. Ехать по железной дороге дешевле, если пассажир готов провести три ночи в сидячем поло­жении, как я.

И вот я сидела печальным расхля­банным утром в вагоне поезда, который как раз спус­кался по крутым склонам каньона Фрей­зера в промозглую долину реки Фрейзер, где дым висел над волг­лыми домиш­ками, бурыми лозами, колю­чими кустами и жмущи­мися друг к другу овцами. Пере­ворот в моей жизни пришелся на декабрь. Рожде­ство для меня отме­нили. Вместо зимы с сугро­бами, сосуль­ками и бодря­щими мете­лями мне выдали расплыв­чатый сезон дождя и слякоти. Я стра­дала от запора. Я знала, что у меня дурно пахнет изо рта. У меня затекли руки и ноги, и я окон­ча­тельно пала духом. И не поду­мала ли я тогда: «Разве не глупо менять одного мужчину на другого, если по боль­шому счету самое важное в жизни — возмож­ность выпить нормаль­ного кофе и чтобы было где вытя­нуть ноги?» Не поду­мала ли я тогда, что даже окажись Нельсон сейчас рядом со мной, он превра­тился бы в серо­ли­цего незна­комца, чье уныние и беспо­кой­ство лишь усугуб­ляют мое уныние и мое беспокойство?

Нет. Нет. Нельсон для меня всегда оста­нется Нель­соном. Его кожа, его запах, его глаза, словно толка­ющие взглядом, для меня не изме­ни­лись. Почему-то при мыслях о Нель­соне мне в первую очередь прихо­дила в голову его внеш­ность, а при мыслях о Дональде — его внут­ренние трепе­тания, его сочув­ствие, его выра­бо­танная доброта и тщательно скры­ва­емая неуве­рен­ность, о которой я выве­ды­вала хитро­стью и пилежкой. Если бы я могла собрать воедино свою любовь к этим двоим и устре­мить его на одного чело­века, я была бы счаст­ливой женщиной. Если бы я могла любить всех людей в мире так же доско­нально, как любила Нель­сона, и так же спокойно, плато­ни­чески, как я теперь любила Дональда, я была бы святой. Но вместо этого я нанесла двойной удар — как преда­тель­ница и блудница.

Вот мои посто­янные поку­па­тели, ставшие чем-то вроде друзей: женщина средних лет, серти­фи­ци­ро­ванный бухгалтер, пред­по­чи­тавшая, однако, книги вроде «Шесть фило­софов-экзи­стен­ци­а­ли­стов» и «Смысл смысла»; госу­дар­ственный служащий из аппа­рата провинции, который зака­зывал роскошные дорогие порно­гра­фи­че­ские издания, о каких я раньше и не знала (изыс­канные спле­тения в стиле восточных гравюр или этрус­ских ваз каза­лись мне вычур­ными и неин­те­рес­ными по срав­нению с простыми, действен­ными риту­а­лами, которые были в ходу у нас с Нель­соном и которых мне так не хватало); нота­риус, живущий в комнатах позади своей конторы в начале Джонсон-стрит («Я живу в трущобах, — сказал он мне. — Иногда по ночам мне кажется, что сейчас из-за угла высу­нется здоро­венный мужик и заорет: „Стелла-а-а-а!“»); и наконец, женщина, которую, как я позже узнала, звали Шарлоттой — нота­риус прозвал ее «герцо­гиня». Все эти люди не питали особой симпатии друг к другу; в самом начале я попы­та­лась разго­во­рить бухгал­тершу с нота­ри­усом, но ничего не вышло.

— Терпеть не могу особ женского пола с морщи­ни­стыми накра­шен­ными лицами, — сказал нота­риус в свой следу­ющий визит. — Надеюсь, сегодня она у вас не прита­и­лась где-нибудь за углом.

Бухгалтер в самом деле чересчур ярко раскра­ши­вала свое худое, интел­ли­гентное, пяти­де­ся­ти­летнее лицо. Брови у нее выхо­дили как два мазка китай­ской туши. Но уж кто бы говорил такое, только не нота­риус, у кото­рого были желтые от нико­тина пеньки зубов и оспо­ватые щеки.

Бухгалтер же сказала, словно дога­дав­шись о крити­че­ских заме­ча­ниях в свой адрес и муже­ственно сбра­сывая их со счетов:

— У меня созда­лось впечат­ление, что этот человек несколько поверхностен.

«На этом я, пожалуй, закончу попытки свод­ни­чать, — напи­сала я Дональду. — И вообще, кто я такая, чтобы решать судьбы людей?» Я писала Дональду все время — про магазин, про город и даже про свои собственные трудно выра­зимые чувства, как могла. Дональд жил с Хелен, секре­таршей. Я также писала Нель­сону, который, возможно, жил один (а возможно, и нет) или воссо­еди­нился с Силь­вией (а возможно, и нет). Я, впрочем, не думала, что он с ней воссо­еди­нился. Я пола­гала, что она считает опре­де­ленное пове­дение непро­сти­тельным и разрыв — окон­ча­тельным. Нельсон пере­ехал. Я нашла его новый адрес в лондон­ском теле­фонном спра­воч­нике в город­ской библио­теке. Дональд, хоть и не сразу, начал отве­чать мне. Он писал безличные, умеренно инте­ресные письма о наших общих знакомых, о том, что проис­ходит у него в клинике. Нельсон не писал вовсе. Я начала посы­лать заказные письма. Теперь я по крайней мере знала, что он их получает.

Шарлотта и Гюрджи, веро­ятно, пришли ко мне в магазин вместе, но я поняла, что они вдвоем, лишь когда они уже собра­лись уходить. Шарлотта была отяже­левшая, бесфор­менная, но двига­лась она стре­ми­тельно; у нее было розовое лицо, ярко-синие глаза и обилие свер­ка­ющих белых волос, по-девичьи распу­щенных волной на плечи. День выдался теплый, но на Шарлотте был плащ из темно-серого бархата с потертой опушкой из серого меха — он уместно смот­релся бы на сцене, а может, и проис­ходил из теат­ральной костю­мерной. Под плащом видне­лись свободная белая рубашка и клет­чатые слаксы из шотландки. Широкие голые пыльные ступни были обуты в сандалии. Шарлотта звякала на ходу, словно под плащом скры­ва­лись доспехи. Когда она потя­ну­лась за книгой, я поняла, что звякали брас­леты. Множе­ство брас­летов, широких и узких, свер­ка­ющих и черненых. Неко­торые были усажены боль­шими квад­рат­ными камнями цвета жженого сахара или крови.

— Вы поду­майте, эту старую шарла­танку еще не списали в расход, — сказала она, словно продолжая разговор, в котором мы с насла­жде­нием пере­мы­вали чужие косточки.

У нее в руках была книга Анаис Нин.

— Не обра­щайте на меня внимания, — сказала она. — Я говорю ужасные вещи. На самом деле я к ней хорошо отно­шусь. Вот его терпеть не могу.

— Генри Миллера? — спро­сила я, посте­пенно впадая в ее манеру разговора.

— Точно.

Она приня­лась рассуж­дать про Генри Миллера, Париж, Кали­форнию — свар­ливым и энер­гичным тоном, в котором звучала любовь. Каза­лось, что она близко знакома с этими людьми или по крайней мере долго жила рядом с ними. Наконец я наивно спро­сила ее, так ли это.

— Нет, нет. Просто у меня такое чувство, что я их всех хорошо знаю. Не лично. Впрочем, нет, лично. Да, лично. Как еще можно знать чело­века? То есть, я не встре­чала их лицом к лицу. Но в книгах? Ведь они именно к этому стре­мятся, разве нет? Я их знаю. Я знаю их так близко, что они наводят на меня тоску. Как с любым чело­веком. Вы согласны?

Она перешла к столу, где у меня были разло­жены книги изда­тель­ства «New Directions»[2].

— Это, значит, новенькое. О боже, — сказала она, округляя глаза при виде фото­графий Гинсберга, Корсо и Ферлин­гетти. Она приня­лась читать — так внима­тельно, что я приняла ее следу­ющие слова за прочи­танную вслух цитату из какого-нибудь стихотворения.

— Я тут шла и увидела вас, — она поло­жила книгу на стол, и я поняла, что она обра­ща­ется ко мне. — Увидела, как вы тут сидите, и поду­мала, что такой молодой женщине, наверно, хочется по временам выйти на улицу, поды­шать воздухом. Я вот думаю — может, вы возь­мете меня на работу? Я бы тут сидела, а вы бы тогда могли погулять.

— Я бы с удоволь­ствием… — начала я.

— Я вовсе не глупа. Я на самом деле много знаю. Спро­сите меня, кто написал «Мета­мор­фозы» Овидия. Ничего, вам не обяза­тельно смеяться.

— Я бы с удоволь­ствием, но я не могу себе позво­лить нанять продавца.

— Ну что ж. Вы в своем праве. У меня вовсе не шикарный вид. И я навер­няка все испорчу. Начну препи­раться с людьми, если они захотят купить паршивую книжку.

Судя по виду, мой отказ ее не сильно разо­ча­ровал. Она взяла с полки «Авокадо-пустышку» и сказала:

— Вот! Я не могу не купить эту книгу, просто из-за названия.

Она тихо свист­нула, и человек, к кото­рому, по-види­мому, был обращен этот свист, поднял взгляд от стола с книгами на другом конце мага­зина. Я заме­тила этого мужчину раньше, но не поняла, что он пришел вместе с моей собе­сед­ницей. Я решила, что он просто прохожий — такие порой забре­дали ко мне с улицы и стояли, озираясь, словно пыта­лись понять, куда это они попали и для чего нужны все эти книги. Не пьяница, не уличный попро­шайка, и опре­де­ленно не опасный элемент — просто очередной нераз­го­вор­чивый немо­лодой человек в поно­шенной одежде; эти люди кажутся такой же частью города, как стаи голубей, и так же движутся с места на место в пределах одного четко очер­чен­ного района, никогда не глядя встречным в лицо. На нем был плащ до щико­лоток из какого-то блестя­щего проре­зи­нен­ного мате­риала цвета печенки и корич­невая бархатная шапочка с кисточкой. Такую шапочку мог бы носить в англий­ском фильме старый чуда­ко­ватый ученый или священник. Да, между этими двумя, женщиной и мужчиной, было опре­де­ленное сход­ство — оба были одеты в костюмы, словно списанные из театра. Но вблизи стано­ви­лось заметно, что он на много лет старше нее. Длинное желто­ватое лицо, табачно-корич­невые глаза с опущен­ными угол­ками, неопрятные усы подковой. Едва заметные следы не то былой красоты, не то былого могу­ще­ства. Угасшая ярость. Он пришел к ней по свистку — каза­лось, полу-серьезно, полу­шутя, — и встал рядом, немой и полный досто­ин­ства, как пес или осел, пока женщина гото­ви­лась платить за книгу.

В это время прави­тель­ство Британ­ской Колумбии ввело налог с продаж на книги. В данном случае налог составил четыре цента.

— Я не могу этого запла­тить, — сказала она. — Налог на книги! Я считаю, это аморально. Я скорее готова сесть в тюрьму. Вы согласны?

Я согла­си­лась. Я не стала указы­вать ей — как указала бы в разго­воре с любым другим чело­веком — что даже если она и не заплатит этот налог, мага­зину все равно придется его платить.

— Правда, я говорю ужасные вещи? — сказала она. — Видите, что это прави­тель­ство делает с людьми? Оно превра­щает их в ораторов.

Она поло­жила книгу в сумку, так и не доплатив четыре цента. В даль­нейшем она тоже никогда не платила налог.

Я описала эту парочку в разго­воре с нота­ри­усом. Он сразу понял, о ком идет речь.

— Я зову их «герцо­гиня и алжирец». Я ничего не знаю об их истории. Мне кажется, он терро­рист, который вышел на пенсию. Они ходят по городу и возят за собой тележку, как старьевщики.

Я полу­чила записку с пригла­ше­нием на воскресный ужин. Подпись гласила «Шарлотта», без фамилии, но слова и почерк были весьма церемонными.

Я и мой супруг Гюрджи имеем удоволь­ствие пригласить…

До того я не желала полу­чать никаких подобных пригла­шений и даже расстро­и­лась бы, если бы полу­чила. Но этому письму я обра­до­ва­лась так, что сама удиви­лась. Знаком­ство с Шарлоттой поло­жи­тельно сулило что-то инте­ресное: она была не похожа на всех остальных людей, которых я хотела видеть только в магазине.

Много­квар­тирный дом, в котором они жили, стоял на Пандора-стрит. Он был покрыт горчич­ного цвета штука­туркой. Крохотный вести­бюль с кафель­ными стенами пока­зался мне похожим на обще­ственный туалет. Впрочем, в нем не пахло, и квар­тира была не особенно грязная, просто в ней царил чудо­вищный беспо­рядок. У стен выси­лись стопки книг. Сами стены были заве­шаны узор­чатой тканью, которая спадала склад­ками, скрывая обои. На окнах висели бамбу­ковые жалюзи, а на лампочках — само­дельные абажуры из цветной бумаги, навер­няка легковоспламеняющейся.

— Как мило, что вы пришли! — вскри­чала Шарлотта. — Мы боялись, у вас найдутся дела поин­те­ресней, чем наве­щать старых и скучных нас. Куда бы вас поса­дить? Можно сюда, — она сняла пачку старых журналов с плете­ного кресла. — Вам удобно? Плетеная мебель издает такие инте­ресные звуки. Иногда я сижу тут одна, и это кресло вдруг начи­нает скри­петь и трещать, как будто в нем кто-то ерзает. Я бы могла сказать, что это приви­дение, но я не умею верить во всю эту ерунду. Я пробовала.

Гюрджи налил нам всем слад­кого белого вина. Мне — в пыльный бокал на ножке, Шарлотте — в стек­лянный стакан, а себе в пласти­ковый. Каза­лось, что в крохотной нише-кухоньке, где были кое-как, кучами нава­лены продукты, кастрюли и посуда, невоз­можно ничего приго­то­вить — но оттуда вкусно пахло жареной курицей, и скоро Гюрджи принес первое блюдо — наре­занные кружоч­ками огурцы на тарелках и йогурт в плошках. Я села в плетеное кресло, а Шарлотта — в един­ственное мягкое. Гюрджи сидел на полу. Шарлотта была все в тех же брюках и в розовой футболке, обле­га­ющей ничем не поддер­жи­ва­емую грудь. Ногти на ногах она выкра­сила под цвет футболки. Каждый раз, как она брала кусок огурца, брас­леты звякали о край тарелки. (Мы ели руками.) Гюрджи был в той же шапочке и в темно-красном халате из шелко­ви­стой материи. Из-под халата видне­лись брюки. Халат был покрыт пятнами, которые слива­лись с узором.

После огурцов мы стали есть курицу, приго­тов­ленную с изюмом, в золо­ти­стых пряно­стях, и еще — хлеб из кислого теста и рис. Мне и Шарлотте выдали вилки, а Гюрджи подбирал рис хлебом. Я часто вспо­ми­нала тот ужин в после­ду­ющие годы, когда такая манера непри­нуж­денно сидеть, непри­нуж­денно есть, и такие блюда, и даже такой стиль обста­новки и царящий вокруг хаос стали в какой-то степени привычны и более того, вошли в моду. Мои знакомые (и я сама тоже) побро­сали (на время) обеденные столы, наборы одина­ковых бокалов, и частично даже столовые приборы и стулья. Когда меня прини­мали в гостях в этом стиле или я сама пыта­лась прини­мать гостей, я всегда вспо­ми­нала о Шарлотте и Гюрджи — о жизни на грани истинной нищеты, о риско­ванной подлин­ности, отли­чавшей их от более поздних имитаций. Но в то время все это было мне в новинку; я была в восторге, и вместе с тем робела. Я наде­я­лась достойно пройти испы­тание экзо­тикой, но в то же время наде­я­лась, что меня не будут очень уж сильно испытывать.

Скоро на свет выплыла Мэри Шелли. Я пере­чис­лила названия ее последних романов, и Шарлотта мечта­тельно повторила:

— Пер-кин Уор-бек. Это не он… не он выдавал себя за одного из двух маленьких принцев, которых убили в Тауэре?

Кроме нее, я не встре­чала ни одного чело­века — кроме профес­си­о­нальных исто­риков, специ­а­ли­стов по эпохе Тюдоров — который бы это знал.

— Из этого вышел бы фильм, — сказала она. — Верно ведь? Я вот всегда думаю о таких само­званцах — кем они себя считают на самом деле? Может, они искренне верят, что они — те, за кого себя выдают? А ведь правда, жизнь Мэри Шелли тоже как кино? Удиви­тельно, что про нее до сих пор ничего не сняли. Кто из актрис подойдет на роль Мэри? Впрочем, нет. Давайте начнем с Гарриет. Кто будет играть Гарриет?

Она оторвала кусок золо­ти­стой куря­тины и продолжала:

— Нужна актриса, которая будет хорошо выгля­деть в виде утоп­лен­ницы. Элизабет Тейлор? Нет, для нее это недо­ста­точно большая роль. Сюзанна Йорк?

— А кто отец? — размыш­ляла она вслух, говоря о нерож­денном ребенке Гарриет. — Я не думаю, что это Шелли. Никогда не думала. А вы?

Все это было очень мило и приятно, но я наде­я­лась, что мы дойдем до стадии если не испо­ведей, то хотя бы объяс­нений, личных откро­вений. В таких случаях как-то ожидаешь чего-то подоб­ного. Ведь и Сильвия — за моим собственным столом — расска­зала нам про городок в Северном Онтарио и про то, что Нельсон был самый умный во всей школе. Я сама удиви­лась тому, как жажду наконец пове­дать собственную историю. Дональд и Нельсон — я с нетер­пе­нием пред­вку­шала, как выложу правду, ну или часть правды, во всей ее ранящей слож­ности, чело­веку, который не удивится и не разо­злится. Я была не прочь поло­мать голову в хорошей компании над собственным зага­дочным пове­де­нием. Не оттого ли я выбрала Дональда, что видела в нем фигуру отца? Точнее. роди­тель­скую фигуру, ведь мои роди­тели оба умерли. Не затем ли я бросила его, чтобы отомстить роди­телям за то, что они бросили меня? Что значит молчание Нель­сона, и навсегда ли оно? (Хотя я думала, что о письме, возвра­щенном мне на прошлой неделе с надписью на конверте «Не прожи­вает по данному адресу», не расскажу никому.)

Но у Шарлотты были другие планы. Мне не предо­ста­ви­лось возмож­ности ничего расска­зать, и мы не стали обме­ни­ваться откро­вен­но­стями. После курицы бокал, стакан и другой стакан унесли со стола и напол­нили приторным розовым шербетом, который проще было пить, чем есть ложкой. Потом появи­лись маленькие чашечки с отча­янно крепким кофе. Стем­нело, и Гюрджи зажег две свечи; одну вручили мне и попро­сили отнести в ванную комнату. Оказа­лось, что ванны в ванной комнате нет — только душевая кабинка и унитаз. Шарлотта сказала, что у них отклю­чили электричество.

— Что-то ремон­ти­руют. А может, домо­управ­ление чудит. По-моему, с ними часто такое бывает. К счастью, плита у нас газовая. Пока у нас есть газовая плита, мы смеемся над их причу­дами. Мне только жалко, что нельзя ставить музыку. Я соби­ра­лась послу­шать старые поли­ти­че­ские песни. «Прошлой ночью мне снился Джо Хилл», — насмеш­ливо пропела она. — Знаете ее?

Да, я знала эту песню. Дональд иногда исполнял ее, будучи в подпитии. Обычно «Джо Хилла» пели люди с опре­де­лен­ными — нечет­кими, но разли­чи­мыми — поли­ти­че­скими воззре­ниями, но я решила, что Шарлотта — не тот случай. Ею двигали не воззрения, не прин­ципы. Она шутила о том, что другие воспри­ни­мали серьезно. Я не могла бы точно сфор­му­ли­ро­вать, что о ней думаю. Не совсем верно было бы просто сказать, что она мне нравится или я ее уважаю. Точнее было бы — что я хотела бы жить в ее стихии и ничему не удив­ляться. Смеяться над собой, быть непо­топ­ля­емой, мягко-ехидной, неукротимой.

Гюрджи тем временем начал пока­зы­вать мне книги. С чего это нача­лось? Веро­ятно, с моего заме­чания о том, как много их в этой квар­тире — я сказала что-то такое вслух, споткнув­шись о стопку книг после возвра­щения из туалета. Гюрджи стал подно­сить мне книги в пере­плетах из сафьяна — может, насто­я­щего, а может, поддель­ного, откуда мне было знать? — с мрамор­ными обре­зами, распи­сан­ными аква­релью фрон­тис­пи­сами, гравю­рами. Сперва я решила, что от меня ожидают просто восхи­щения, и восхи­ща­лась каждой книгой по очереди. Но потом разли­чила упоми­нание о деньгах — кажется, это была первая члено­раз­дельная речь, что я услы­шала от Гюрджи.

— Я продаю только новые книги, — сказала я. — Эти книги — заме­ча­тельные, но я в них совер­шенно не разби­раюсь. Это абсо­лютно другой бизнес.

Гюрджи помотал головой, словно пока­зывая, что я его не поняла и он сейчас непре­менно объяснит мне все с самого начала. Он повторил цену, уже настой­чивей. Может, решил, что я с ним торгуюсь? А может, просто назвал цену, которую сам заплатил за эти книги. Может быть, мы ведем гипо­те­ти­че­скую дискуссию о том, за сколько эти книги можно продать, а не о том, что я должна их купить.

Я все время гово­рила то «да», то «нет», стараясь как-то чере­до­вать эти два ответа. Нет, я не могу взять эти книги для продажи в своем мага­зине. Да, они очень хороши. Нет, честное слово, я прошу изви­нения, но я не могу об этом судить.

— Живи мы в другой стране, Гюрджи и я, мы могли бы что-нибудь делать, — гово­рила в это время Шарлотта. — Или даже если бы в этой стране суще­ство­вала хоть какая-то кино­ин­ду­стрия. Вот что я хотела бы делать. Рабо­тать в кино. В массовке. А может, мы недо­ста­точно слива­емся с толпой, чтобы сниматься в массовке — может, нам нашли бы и небольшие роли. Насколько мне известно, у актеров массовки должна быть заурядная внеш­ность, чтобы их можно было исполь­зо­вать в разных фильмах. А мы с Гюрджи запо­ми­на­емся. Особенно Гюрджи — такое лицо может приго­диться в кино.

Она не обра­щала внимания на идущий парал­лельно с этим диалог, но все время обра­ща­лась ко мне, время от времени снис­хо­ди­тельно качая головой — словно желая пока­зать, что пове­дение Гюрджи кажется ей забавным, но, может быть, отчасти невеж­ливым. Мне прихо­ди­лось отве­чать ему тихо, в сторону, продолжая кивать в ответ на реплики Шарлотты.

— Да, вам стоит отнести их в «Анти­кварную книжную лавку». Да, это очень хорошие книги. Я не зани­маюсь такими книгами.

Гюрджи не клянчил и не подли­зы­вался. Скорее пове­левал. Каза­лось, он отдает мне приказы и будет обо мне чрез­вы­чайно низкого мнения, если я не пови­нуюсь. В смятении я налила себе еще желтого вина, прямо в немытый стакан из-под шербета. Это, похоже, было непри­крытым оскорб­ле­нием. Гюрджи заметно рассердился.

— Вы можете себе пред­ста­вить совре­менные романы с иллю­стра­циями? — спро­сила Шарлотта, наконец снис­ходя до того, чтобы увязать обе нити разго­вора вместе. — Например, Нормана Мейлера? Это должен быть абстрак­ци­о­низм. Правда же? Что-нибудь вроде колючей прово­локи и бесфор­менных пятен.

Я пошла домой с головной болью и ощуще­нием собственной зияющей неадек­ват­ности. Я просто-напросто ханжа — в том, что каса­ется приема гостей впере­мешку с попыт­ками им что-нибудь продать. Похоже, я вела себя невеж­ливо и разо­ча­ро­вала хозяев дома. А они разо­ча­ро­вали меня. Зачем они вообще меня пригла­шали, спрашивается.

Я тоско­вала по дому и Дональду — из-за «Джо Хилла».

Еще я тоско­вала по Нель­сону — из-за выра­жения на лице Шарлотты, которое я заме­тила, уходя. У нее был пред­вку­ша­ющий и довольный вид, и я знала, что причиной тому — Гюрджи, даже если и не хотела в это верить. Я дога­ды­ва­лась, что — после того, как я спущусь по лест­нице, покину здание и выйду на улицу, — некий жаркий, жили­стый, скользкий, смуглый, непри­стойный старый зверь, битый молью, но неот­ступный преста­релый тигр прыгнет среди книг и грязных тарелок и совершит привычное упои­тельное буйство.

Через день или около того я полу­чила письмо от Дональда. Он просил развода, потому что хотел жениться на Хелен.

Я наняла продав­щицу, студентку — сидеть в мага­зине пару часов в день после обеда, осво­бождая мне время на походы в банк и запол­нение всяких бумажек. Увидев ее в первый раз, Шарлотта подошла к прилавку и похло­пала по стопке выло­женных на него книг, рассчи­танных на быструю продажу.

— Вот это нынче сове­туют офис-мене­джеры читать своим шестеркам? — спро­сила она. Девушка-продав­щица осто­рожно улыб­ну­лась и промолчала.

Шарлотта была права. Книга назы­ва­лась «Психо­ки­бер­не­тика»; в ней объяс­ня­лось, как выра­ба­ты­вать пози­тивный имидж.

— Ты правильно посту­пила, что наняла ее вместо меня, — сказала Шарлотта. — Она гораздо бойчей на вид и не будет разе­вать пасть, отпу­гивая поку­па­телей. У нее не обна­ру­жится мнений.

— Я должна вам кое-что расска­зать об этой женщине, — сказала продав­щица, когда Шарлотта ушла.

«Эта часть не пред­став­ляет интереса».

— Что значит «не пред­став­ляет инте­реса»? — пере­спро­сила я. Но мысли мои были далеко. В этот день, день моего третьего визита в боль­ницу, я слушала окон­чание рассказа Шарлотты, но думала о книге, которую зака­зы­вала специ­ально и которая не пришла. Книга о среди­зем­но­мор­ских круизах. Еще я думала о нота­риусе, кото­рого нашли с пролом­ленной головой нака­нуне вечером, в его конторе на Джонсон-стрит. Он не умер, но возможно было, что он поте­ряет зрение. Грабеж? Или месть, ярость, связанная с какой-то частью его жизни, о которой я не догадывалась?

Из-за всей этой драмы и смятения город стал казаться мне одно­вре­менно более обычным и менее досягаемым.

— Конечно, мне инте­ресно. Это заво­ра­жи­ва­ющая история.

— Заво­ра­жи­ва­ющая, — жеманным тоном повто­рила Шарлотта. Смор­щи­лась и стала похожа на младенца, отры­ги­ва­ю­щего очередную ложечку кашки. Глаза, все еще устрем­ленные на меня, словно выцве­тали, теряя детскую, яркую, настой­чивую голу­бизну. Каприз сменялся отвра­ще­нием. Яростное отвра­щение и невы­ра­зимая уста­лость чита­лись на лице Шарлотты; такое лицо люди иногда пока­зы­вают зеркалу, но друг другу — почти никогда. Может, потому, что какие-то такие мысли уже бродили у меня в голове, мне пришло в голову, что Шарлотта может умереть. В любую минуту. В эту минуту. Сейчас.

Она кивнула на стакан с водой, из кото­рого торчала изогнутая пласти­ковая соло­минка. Я поднесла стакан так, чтобы Шарлотта могла из него пить, и поддер­жала ее голову. Я чувство­вала, какая горячая у нее кожа, как пуль­си­рует кровь у осно­вания черепа. Шарлотта жадно выпила воду, и ужасное выра­жение ушло с лица.

— Вода засто­я­лась, — сказала она.

— По-моему, из этого выйдет отличный фильм, — я опустила ее голову обратно на подушки. Она вцепи­лась в мое запястье, потом разжала руку. — Откуда вы взяли идею?

— Из жизни, — невнятно произ­несла Шарлотта. — Погоди минуту.

Она отвер­ну­лась, не поднимая головы с подушки, словно молча о чем-то с кем-то дого­ва­ри­ва­лась. Потом пришла в себя и продол­жала рассказ.

Шарлотта не умерла. Во всяком случае, не умерла тогда в боль­нице. Я пришла на следу­ющий день после обеда — ближе к вечеру — и увидела, что ее койка пуста и застлана. В палате была медсестра, с которой я гово­рила раньше — сейчас она пыта­лась поме­рить темпе­ра­туру у женщины, привя­занной к стулу. Она увидела, какое у меня стало лицо, и засмеялась.

— О нет! — сказала она. — Вы не то поду­мали. Она выпи­са­лась сегодня утром. Муж пришел и забрал ее. Мы пере­вели ее в лечеб­ницу для хрони­че­ских больных в Сааниче, и муж должен был ее туда отвезти. Он сказал, такси ждет на улице. А потом оттуда позво­нили, и оказа­лось, что они так и не доехали до места! Они уезжали очень радостные. Он привез пачку денег, и она подки­ды­вала их в воздух. Не знаю — может, бумаж­ками по одному доллару. Но мы понятия не имеем, куда они делись.

Я пошла к жилому дому на Пандора-стрит. Может, они просто верну­лись домой. Может, поте­ряли указания, как проехать в лечеб­ницу, и постес­ня­лись спро­сить еще раз. Может, решили, несмотря ни на что, остаться у себя в квар­тире. Может, зако­но­па­ти­лись и открыли газ.

Сперва я не смогла найти нужный дом и поду­мала, что ошиб­лась квар­талом. Но я помнила этот магазин на углу и дома вокруг. Здание изме­ни­лось, вот оно что. Штука­турку выкра­сили в розовый цвет; уста­но­вили новые окна и фран­цуз­ские стек­лянные двери; и еще приба­вили балкон­чики с решет­ками кова­ного железа. Нарядные балкон­чики были покра­шены белым, и весь дом стал похож на кафе-моро­женое. Навер­няка внутри тоже все обно­вили, и кварт­плату подняли, так что у людей вроде Шарлотты и Гюрджи больше не было шансов посе­литься в этом доме. Я прове­рила список жильцов у двери, и, конечно, их имена оттуда исчезли. Должно быть, они отсюда выехали уже давно.

Каза­лось, своим изме­нив­шимся видом здание хочет мне что-то объяс­нить. Об исчез­но­вении. Я знала, что Шарлотта и Гюрджи на самом деле не исчезли — они где-то да есть, живые или мертвые. Но для меня они исчезли. И из-за этого — не из-за потери как таковой — я вверг­лась в пучину отча­яния, более глубокую, чем все локальные водо­во­роты сожа­лений, в которых меня крутило за прошедший год. Я заблу­ди­лась. Мне нужно было вернуться в магазин и отпу­стить продав­щицу, но я чувство­вала, что с тем же успехом могу побрести в другую сторону. Вообще в любую сторону. Моя связь с миром была под угрозой, вот в чем дело. Иногда нить, что связы­вает чело­века с миром, пере­ти­ра­ется и грозит вот-вот оборваться совсем. Улицы и пейзажи утвер­ждают, что сроду нас не видали. Воздух стано­вится разре­женным. Если это случа­ется — не готовы ли мы тогда подчи­ниться судьбе, или чему угодно, лишь бы оно заяв­ляло на нас права? Что угодно лучше выбора между ничем и ничем, ни к чему не привя­занных дней.

На этом я сдалась и погру­зи­лась в грезы о том, как выгля­дела бы моя жизнь с Нель­соном. Будь мое пред­ска­зание точным, оно выгля­дело бы так.

Он приез­жает в Викторию. Но ему не нравится рабо­тать в мага­зине, прислу­жи­вать поку­па­телям. Он устра­и­ва­ется препо­да­вать в школу для маль­чиков, мажорное заве­дение, где его просто­на­родный грубо­ватый вид, манеры хули­гана с рабочей окраины скоро заво­е­вы­вают ему всеобщую популярность.

Мы пере­ез­жаем из квар­тиры в «Дарда­неллах» в просторный собственный дом в нескольких квар­талах от моря. Мы заклю­чаем брак.

Но с этого момента начи­наем отда­ляться друг от друга. Я бере­менею. Нельсон влюб­ля­ется в мать ученика. Я влюб­ляюсь во врача-стажера, с которым позна­ко­ми­лась в роддоме.

Мы проходим через все это — Нельсон и я. Заводим еще одного ребенка. Обрас­таем мебелью, друзьями, тради­циями. В опре­де­ленное время года слишком часто ходим в гости и регу­лярно заго­ва­ри­ваем о том, чтобы начать новую жизнь, уехать куда-нибудь далеко, где мы никого не знаем.

Мы отда­ля­емся друг от друга, потом снова сбли­жа­емся, отда­ля­емся, сбли­жа­емся, и так далее.

Войдя в магазин, я увидела, что у двери стоит мужчина и смотрит одно­вре­менно в окно и на улицу, а потом пере­водит взгляд на меня. Невы­сокий мужчина в плаще и фетровой шляпе. Мне пока­за­лось, что он пере­одет. Пере­оделся, чтобы над кем-то подшу­тить. Он двинулся ко мне и толкнул меня в плечо, и я вскрик­нула, словно меня в жизни еще так не пугали. Собственно, так оно и было. Потому что это в самом деле оказался Нельсон, который приехал заявить на меня свои права. Или, во всяком случае, взгля­нуть мне в глаза и посмот­реть, что получится.

«Мы были очень счастливы».
«Я часто чувство­вала себя совер­шенно одинокой».
«В жизни всегда есть место новым открытиям».
«Дни и годы проле­тали мимо, сливаясь в одно размытое пятно».
«В целом я довольна».

Со двора епископа Лоттар выхо­дила в длинном плаще, который ей выдали, возможно, чтобы спря­тать ее лохмотья или умень­шить идущий от нее дурной запах. Слуга консула обра­тился к ней по-английски, объясняя, куда они идут. Она поняла, но не смогла отве­тить. Еще не совсем стем­нело. Можно было разли­чить бледные очер­тания роз и апель­синов епископ­ского сада.

Слуга епископа стоял у ворот, придер­живая открытые створки.

Самого епископа она так и не увидела. И фран­цис­канца не видела с тех пор, как он пошел в дом за слугой епископа. Уходя, она позвала его. Она не знала его имени, поэтому закри­чала: «Xoti! Xoti! Xoti!», что по-гегски озна­чало «вождь» или «хозяин». Но ответа не было, а консуль­ский слуга нетер­пе­ливо замахал фонарем, пока­зывая, куда нужно идти. Свет случайно упал на фран­цис­канца, который стоял, спря­тав­шись за деревом. Лицо, такое же бледное, как бледны были апель­сины в этом свете, выгля­ды­вало из кроны. Вся его смуг­лота куда-то поде­ва­лась. Одно только бесцветное лицо висело среди ветвей — на нем чита­лась мелан­холия, но совер­шенно безличная и ничего не требу­ющая. Такое лицо могло быть у предан­ного Богу, но гордого апостола на витраже. Потом лицо исчезло, и у нее пере­хва­тило дыхание — она поняла, но слишком поздно.

Она звала его, не пере­ставая, и когда пароход пристал в порту Триеста, он ждал ее на пристани.

[1] Разгре­ба­тели грязи — журна­листы, сотруд­ники попу­лярных изданий, вскры­ва­ющие язвы обще­ства и обли­ча­ющие коррупцию; обычно это название употреб­ляют для обозна­чения журна­ли­стов «эры прогрес­си­визма» в США (1890–1920 годы).

[2] «New Directions» — неза­ви­симое изда­тель­ство в США, осно­ванное в 1936 г. и публи­ко­вавшее работы таких авторов, как Владимир Набоков, Теннесси Уильямс, Дилан Томас, Лоренс Ферлин­гетти и др.

(перевод Татьяна Боровикова)

---