I.
— Она не лучше меня… — сказала Хулан-хатун, вторая жена владыки монголов, выглянув наружу. Белый войлок, закры­ва­ющий вход в юрту, только чуть-чуть был приот­крыт ею. Но и через узкую щель, пере­чер­ки­ва­ющую темноту, легко выгля­ды­ва­лись много­чис­ленные всад­ники, туманно обри­со­ванные золотым пыльным лучом.
Возвра­тив­шиеся домой воины бесшумно спры­ги­вали с низко­рослых коней на землю, но сами были веселы и громко говор­ливы, обсуждая удачу похода.
Подве­денная к стоящей напротив юрте, захва­ченная сегодня днем для Темучжина новая налож­ница, похоже, не отли­ча­лась красотой. Длинные ноги, узкое лицо, волосы пыльные и небле­стящие, будто никто и никогда их не смазывал желтым маслом и не отирал кислым молоком.
— Она не лучше меня, — повто­рила Хулан-хатун, — но я убью ее, если он станет с ней спать больше, чем со мною.
— Я тоже хотела тебя убить, когда Темучжин взял тебя в жены, — усмех­ну­лась старшая жена Бортэ-хатун и сунула за щеку серо-белый сухой и твердый шарик кислого сыра.
Хулан-хатун снова приникла к золо­тя­щейся щели.
— Он не посмотрел на нее, — сказала она. — Он прошел мимо.
— Темучжин никогда не смотрит себе под ноги. Даже когда ему кидают под них добычу, — нето­роп­ливо жуя, заме­тила Бортэ.
Золотая пыль, пляшущая в длинном луче, пере­ре­за­ющем полу­мрак юрты, вдруг разом исчезла.
— Идет к нам… — счаст­ливо отпря­нула от щели Хулан-хатун.
— Налей сюда кумыса, — Бортэ-хатун подтолк­нула к ней темную дере­вянную чашку. Чашка была большой, тяжелой и каза­лась она такой же непо­во­рот­ливой, как сам Темучжин, плотно ступа­ю­щими ногами проша­гавший по войлоку юрты и твердо усев­шийся среди разно­цветных одеял.
— Я привез себе женщину, — сделав глоток, сказал он.
— Хорошо, хорошо… — поки­вала Бортэ.
— Сейчас она придет сюда, — опять поднял дере­вянную чашку Темучжин. — Здесь она будет сидеть, пока ей не поставят новую юрту.
— У меня никогда не было новой юрты, — глядя на пере­ли­ва­ю­щуюся в луче пыль, сказала Хулан-хатун.
Темучжин не услышал ее слов.
Или сделал вид, что не услышал.
Он продолжал пить кумыс, подли­ва­емый ему Бортэ, но делал это теперь молча.
Он очень устал сегодня. Он очень устал вчера. Но еще больше — нака­нуне преды­ду­щего дня, когда направ­ля­емая им сила из уверенных в себе монголь­ских всад­ников, нераз­ли­чимая в лицах, но страшная един­ством вскачь несу­щейся смерти, возле озера Буир-Нор в земле Далан-Намур­гена уничто­жила непо­корное племя татар. Немногих оставил.
Желтый луч пере­полз через стоящую на кошме дере­вянную чашку и стал подни­маться по тонким полу­круглым решеткам юрты. Темучжин сидел, не открывая глаз. Непо­да­леку от него точно так же сидела Бортэ. Они очень похо­дили друг на друга: уставший воитель и его старшая жена.
Хулан-хатун вышла под закатное солнце.
Пленная татарка сидела на вытоп­танной траве. И была ее поза точно такой же, как и у тех двух, что оста­ва­лись в юрте.
— Меня звать Есугей, — вдруг сказала она вздрог­нувшей Хулан-хатун. — Если великий хакан уснул, не буди его. Я видела, как он устал.

II.
Ночью Темучжин играл с Есугей. Как охотник-мерген, подби­ра­ю­щийся к запу­тав­шейся в силках птице, он, косо­лапя, осто­рожно начинал придви­гаться к сидящей перед ним смуг­ло­кожей девчонке. Она же, не подни­маясь, а только лишь оттал­ки­ваясь пятками двух сведенных вместе тоненьких ног, пыта­лась отползти от него. Но как та же птица, теря­ющая малые свои перья и лома­ющая большие, дерга­ю­щаяся в воло­сяных силках — без силы взле­теть и спастись от охот­ника, так и Есугей не могла сделать этого; Темучжин сильной длинной рукою, на пальцы которой был намотан конец черной мягкой косы, снова и снова бросал девчонку себе под ноги.
Есугей это нравилось.
Ее сухой ротик с узкими губками то сжимался от удоволь­ствия, то приот­кры­вался в ожидании его.
Темучжин тихонько посме­и­вался, погла­живая шершавой ладонью ее колени, похожие на две тонкие китай­ские пиалы, пере­вер­нутые вверх своими круг­лыми глад­кими донышками.
Его редко любили. Чаще ему просто дозво­ляли любить себя. Еще чаще женщины прини­мали его в себя, как прини­мала чужая страна вкаты­ва­ю­щуюся в ее степи потную и пыльную конницу побе­див­шего Темучжина.
— Ты будешь моей третьей женой, — сказал он, сводя вместе теплые донышки китай­ского фарфора. — Тогда и в другой жизни ты станешь служить мне так хорошо, как служила сейчас. А в этой — я отдам тебе все мое платье, деньги и вещи, чтобы ты смот­рела за ними. Бортэ стала стара для заботы. Пусть отды­хает и подает мне кобылье молоко.
— Великий хакан должен иметь только великих жен, — не открывая глаз, шевель­нула губами Есугей. — Твоя Бортэ, наверное, стара и чтобы любить.
Темучжин пере­стал жевать редкие пучки желтых усов, налезших ему в уголки рта, и тяжело прищурился:
— Ты должна знать, что Бортэ моя старшая жена…
— Прости, хакан…
— …что это ей решать, а не тебе… и не мне, — стара ли она для меня…
Есугей хотела снова что-то сказать, но хакан коленом придавил татарку к черному войлоку, рассте­лен­ному на полу юрты. Грудь девчонки оказа­лась большой и мягкой. Колено Темучжина поползло вниз, плен­ница, зады­хаясь, заби­лась под ним.
— И я еще не решил, будешь ли ты моей третьей женой.
— Великий хакан должен иметь великих жен, — почти зады­хаясь совсем, выго­во­рила Есугей прежние слова. — Я знаю, кто достоин быть третьей…
— Кто? — встал на ноги все так же поже­вы­ва­ющий усы Темучжин.
— У моего отца Еке-Церена роди­лись две дочери. Старшую зовут Есуй. Она лучше меня. Она умеет любить молча.
Темучжин, пока­чи­ваясь, смотрел на лежащую перед ним девчонку, на ее грудь, тяжело распав­шуюся на две стороны, суще­ству­ющую словно отдельно от всего ее тонкого тела, смотрел и думал, что та, вторая, которую ему пред­ла­гает эта раду­ющая своей жили­стой гибко­стью плен­ница, быть может, действи­тельно окажется лучше… Но хитрости у этой — видит Небо! — поболее…

III.
Выползшее из-за холмов сонное розовое солнце долго гналось в тот день за уходящей в новый набег конницей Темучжина. Только к полудню ему удалось догнать этих низко­рослых веселых коней, стре­ми­тельно рвущих своими копы­тами низко­рослую же траву еще цветущей мягкой степи.
Радостно проно­си­лись нукеры по знакомой, повы­битой недав­ними днями дороге: тех, кто нака­нуне вернулся с немалой добычей, вело желание повто­рить удачу, которая, им каза­лось, исчер­пана была не до конца.
Те же, от кого она отвер­ну­лась и кому не помогли прежде ни далекий бог вечного синего Неба — Тэнгри, ни богиня близкой Земли — Этуген, вдыхали запах пота своих коней с другою надеждой, по которой спра­вед­ливые боги не должны дарить чело­веку двойную удачу, но должны делить ее спра­вед­ливо, как слово на кури­лтае, каждому поровну… Если нукер обделен был вчера, сегодня он должен был напол­нить ею обе руки.
И только сам хакан, скачущий чуть в стороне ото всех и краем глаза погля­ды­ва­ющий на несу­щуюся рядом Есугей, думал о том, что в прежде уже разо­ренном татар­ском курене добычи никому не достать. Ни живой — женщи­нами, девками и детьми, чьи головы подня­лись не выше колесной оси и потому уцелели. Ни мертвой — оружие и укра­шения унесены были прежде. Его нойоны не любят ничего остав­лять. Но и еще он думал: если эта девчонка так уверенно скачет, то, должно быть, знает, где укры­лись и ее сестра, и, наверное, иные другие. А еще он думал, что придется убить ее — если обманет. И этого он уже не хотел, потому что, краем глаза погля­дывая в ее сторону, он немного видел и немного угадывал, как тяжело и вольно живет под голубым халатом с отле­тев­шими почти за спину широ­кими рука­вами ее грудь — уже ему принадлежащая…
Но Есугей не обма­нула. Не ожида­ющие повтор­ного напа­дения люди, увидев несу­щуюся на них конницу и расслышав пуга­ющие, никем до сих пор никогда не преры­ва­емые боевые кличи — Ура-а-гша! Урагша! — как-то молча и обре­ченно выска­ки­вали из юрт и груди­лись на свободном простран­стве между ними у кост­рища. И только несколько молодых, прежде уцелевших, кину­лись врас­сыпную через степь. Но тут же были схва­чены и сведены на арканах к тому же кострищу.
Есугей сама вывела из молча­ливо шеве­ля­щейся толпы прячущую лицо высокую женщину.
— Вот, — сказала она. — Это Есуй. Она роди­лась раньше меня. Она старше.
Женщина была крупней Есугей. И все то, что у той еще оста­ва­лось тонким, мало­обе­ща­ющим, — здесь уже роди­лось, вопло­ти­лось, дозрело и как будто само приго­то­ви­лось пасть в те руки, которые раскро­ются, чтобы принять и удер­жать эту теплую и живую женскую тяжесть. А еще — она была рыжей, как его быстрый конь. И это понра­ви­лось Темучжину.
Не слезая с седла, Темучжин концом вдвое собранной плети поднял подбо­родок молчащей и посмотрел ей в лицо. Оно было красивым и круглым, как обитый сухой новой кожей щит его воина.
— Дайте ей коня, — сказал Темучжин. — Я возьму ее в свою юрту.
Белые хлопья пены сорва­лись с губ его нето­роп­ливо пере­сту­па­ющей кобы­лицы и упали к ногам Есуй, мокро забрызгав ее мягкие гутулы.
Темучжин быстро повер­нулся и нето­роп­ливо поскакал в обратную сторону. И тотчас многие крики подняли в воздух тяжелых птиц, ожидающе сидящих вокруг захва­чен­ного пыль­ными и потными воинами Темучжина татар­ского куреня. Птицы хлопали крыльями и мета­лись над степью, то отлетая в сторону, то боком, как бы не глядя на то, что проис­ходит внизу, под ними, снова подле­тали к мечу­щейся толпе.
Темучжин знал, что олджа-добыча здесь не будет великой. Но девка была хороша. От нее прима­ни­вающе пахло кислым кобы­льим молоком и мягкою кожей. Он пред­ставил себе, как станет водить своим согнутым пальцем по глубоким горячим ложбинкам ее тела и — не разнимая губ — засме­ялся. Корот­кими креп­кими ногами покрепче сжал бока кобы­лицы и, чуть не сбив худого татар­ского юношу, метнув­ше­гося напе­ререз, еще быстрее поскакал через степь.
Свист аркана за спиной оборвал бег юноши. Темучжин пред­ставил, как кто-то из его воинов, ругаясь и пиная, скру­чи­вает сейчас попав­ше­гося в плен беглеца, и ему стало еще веселее.
Посви­стывая и широко разма­хивая плетью, в неожи­данном для самого себя нетер­пении, неров­ными и стран­ными зигза­гами несся он по этой подвластной ему неохватной земле, словно хотел догнать, поймать и оста­но­вить каждый убега­ющий шар травы хамхул, травы перекати-поле.

IV.
Когда Есугей, пятясь спиной и полу­со­гнув­шись, чтобы у низкого входа не сбить с головы высокую шапку-богтаг, вошла в юрту старших жен Чингис­хана, ей пока­за­лось, что она отсюда еще не уходила. Бортэ-хатун все также молча­ливо жевала сушеный творог-хурут. А Хулан-хатун все так же зло огля­ды­вала вошедшую.
— Когда великий хакан позвал меня в свой шатер, — первой сказала Хулан-хатун, — он не выходил из него два дня… У меня болело все тело, и я не могла стоять на ногах, когда он оставил меня. Теперь он в твою новую юрту сразу привел другую. Ты, наверное, была совсем плохая жена.
Есугей засмеялась:
— Великий хакан оставил тебя не потому, что прошло два дня, а потому, что твои слабые ноги уже не держали твое слабое тело… Новая жена, которую я пока­зала ему, — сильная жена. Он не уйдет от нее много-много дней.
Бортэ-хатун согласно поки­вала головой:
— Не уйдет. Сам не уйдет. Великий хакан сильно любить может. Небо помо­гает ему. Я помню…
Хулан-хатун усмехнулась:
— От меня он не уходил два дня. К Бортэ-хатун приходит и до сих пор. Тебя же он выгнал сразу.
— Ты гово­ришь только о нас, — чуть устало произ­несла Есугей, — а я беспо­коюсь о великом хакане.
Хулан-хатун фырк­нула. Она хотела не согла­ситься, но не осме­ли­лась. Произ­не­сенное вслух имя хакана, не в восхва­лении, но — в сомне­ниях, обра­щенных к его силе, могло навести беду.
И если бог вечного синего Неба — Тэнгри сейчас спал и спала богиня Земли — Этуген и не слышно, и не видно им было, как и о чем гово­рили в юрте, то дух Огня — Ут еще прислу­ши­вался к женщинам. Постре­ливая мелкими искрами и попы­хивая пере­бе­га­ю­щими по черно-пепельным голо­вешкам сире­не­выми огонь­ками, он еще погля­дывал на них оран­жевым недобро помар­ги­ва­ющим глазом. Да, кажется, он и расслышал.
Тяжелая рука согнув­ше­гося Темучжина, глядя­щего под ноги, чтоб не споткнуться, отодвинув войлок, заго­ра­жи­ва­ющий вход в юрту, чуть придер­жала его…
Ночной воздух ворвался внутрь запахом влажной полыни, конского пота и кожаной чело­ве­чьей одежды. Темучжин вошел. Три женщины согну­лись в поклоне. Двум из них жестом отпу­стившей войлок руки он приказал выйти. Хулан-хатун и Есугей-хатун тороп­ливо повиновались.
Голос хакана, жалу­ю­ще­гося Бортэ-хатун, догнал их уже за порогом:
— Она гнала меня… И я ушел.
Бортэ-хатун ему ничего не отве­тила. Только привычно уткнула его голову себе в теплую грудь, укрыла полою легкого китай­ского халата и вздохнула.

V.
Курень спал в голубом дыму. Ветра не было, и было душно. И дым от немногих полу­за­ту­шенных костров, похожий на теплое и почти голубое молоко кобылиц, не подни­маясь вверх, пере­текал от одной юрты к другой, обходил их, пока­чи­вался и скру­чи­вался в бесшумные водо­во­роты, чтобы неожи­данно раство­риться в воздухе, а затем, чуть поодаль, вновь застру­иться молочной рекою от одной юрты к другой.
Рассед­ланные кони паслись непо­да­леку от общего круга из многих юрт, обегавших самую большую из них — юрту вели­кого хакана монголов Темучжина, постав­ленную в центре, но сейчас пустовавшую.
Хулан-хатун и Есугей-хатун, прими­ренные холодом дымно дышащей ночи, молча сидели у костра и следили за полетом золотых огненных мух, после каждого треска от лопнувшей, в огне сжига­емой ветки, взблес­ки­ва­ющим и пере­ли­ва­ю­щимся облачком бесшумно взле­та­ющих вверх. Лица, руки и грудь двух замерших женщин уже давно как будто были обожжены близким огнем костра, так же, как и их спины — холодом степной ночи. Но все это привычно не замечалось.
Никто из них не увидел и тихой тени, выскольз­нувшей из юрты, которую недавно поста­вили для Есугей-хатун, но в которой этою холодной ночью должна была спать новая жена Темучжина — Есуй, спать рядом с самим хаканом. Тень женщины скольз­нула бесшумно, но близкие кони всхрап­нули и, подтал­кивая друг дружку взду­тыми от ночной еды боками, затес­ни­лись, отходя в сторону.
Только теперь Хулан-хатун встре­во­женно глянула на Есугей.
Поймав ее взгляд и почти сразу же поняв тот вопрос, который, каза­лось, задала ей Хулан, Есугей-хатун тороп­ливо ответила:
— Есуй не может уйти. Я знаю.
— Однако пойду посмотрю, — подня­лась Хулан-хатун.
— Нет, я сама… — быстро, быстрее, чем самой ей хоте­лось, — сказала Есугей.
Лица женщин, опаленные недавним близким огнем костра, горели от холод­ного воздуха, нале­тев­шего на них. Но только Есугей пока­за­лось, что окуну­лась она в эту стынь и обожглась. Хулан ничего не заме­тила. Она внима­тель­ными глазами следила за уходящей в колы­шу­щуюся темноту третьей женой Темучжина. И когда та в ней скры­лась, неслышно и осто­рожно двину­лась следом.
Она видела, что Есугей сначала действи­тельно скольз­нула за странною тенью, но потом вдруг оста­но­ви­лась, замерла и медленно-медленно осела, спиной прива­лясь к тяже­лому колесу из плетеных ивовых прутьев. В большой юрте, укреп­ленной на телеге, постав­ленной на эти колеса, все спали. Наверное, Есугей даже слышала, как там, внутри, кто-нибудь сопит и похра­пы­вает, поду­мала Хулан-хатун. Однако отчего она не пошла дальше? Неужели узнала того, к кому проскольз­нула прогнавшая вели­кого хакана эта новая жена — Есуй? Только Есугей могла еще сомне­ваться в этом… Или делать вид, что не знает.
Потом они опять сидели у костра: моро­зили спины и обжи­гали лица. И каждая думала про другую: чего знает та и чего не знает?
И дух Огня — Ут дышал ровно, без искри­стых всплесков, понимая — этим двум осве­щенным его светом молчащим фигурам нужен теперь другой бог, бог Неба, а не он. И еще он знал: женщины вернутся к духу Огня, лишь узнав, отка­зы­вает им Небо в жела­емом или дает его?

VI.
Только под утро, когда степные, сопро­вож­да­ющие людей птицы еще не поки­нули своих ночных гнезд, но уже осто­рожно давали о себе знать тонким пробным посви­сты­ва­нием, только под утро Есугей-хатун верну­лась в свою юрту, где вчера оста­ва­лась огор­чившая хакана ее сестра Есуй, откуда она уходила ночью и куда должна уже была вернуться сейчас.
И только под утро, похоже, ревниво следившая за всеми Хулан-хатун, глазами проводив Есугей, осто­рожно, все еще боясь застать спящего Темучжина, вошла в юрту старшей жены.
Но Бортэ-хатун сидела одна. Пока­чи­ваясь и железным прутом поше­ве­ливая огонь, она терпе­ливо тянула колы­бельную длинную песню; быть может, плакала, быть может, и пела.
Не спала и Есуй. Увидев сестру, она весело потя­ну­лась и мягким плечом толк­нула прилегшую рядом Есугей-хатун:
— Разве твой великий хакан разре­шает своим женам ходить среди спящих юрт?
— Нет, — коротко отве­тила Есугей-хатун. — Наш великий хакан не любит таких жен.
Через войлочные стены юрты было слышно, как кто-то, покаш­ливая, ломает тонкие сухие ветки, гото­вясь разжечь первый утренний костер.
— Зачем же ты ходишь? — ничуть не испу­ганно спро­сила Есуй.
Она спра­ши­вала просто так. И потому, что ей не спалось. И что была счаст­лива от ночной своей встречи, еще не понимая как будто по-насто­я­щему, где она и кто теперь такая, и чем такие встречи могут закон­читься, прознай о них великий хакан Темучжин…
— Сегодня ночью, — чтобы предо­сте­речь тебя…
— Меня? — все еще улыбаясь, но уже насто­ро­женно пере­спро­сила Есуй.
— Сегодня ночью я видела тебя с твоим женихом.
Как быстрый ветер сносит молочно-белый туман с глади тихо отды­ха­ющей реки, так и слова эти снесли улыбку с лица Есуй.
— Кто еще видел? — почти бесшумно разо­мкну­лись ее губы.
— Наверное, многие. Только они не знают, что он приходил к тебе.
— Ты не скажешь? — даже и не губами, а как будто одним взглядом, умоляя, спро­сила Есуй.
— Зачем тебе он? Ты жена вели­кого хакана. Что скажешь ему ночным шепотком, то он и сделает. И некому теперь обижать тебя. Видит Небо — поло­вина вселенной теперь у твоих ног. Попроси, он и вторую поло­вину рядом положит. Зачем убегаешь ночью?
— Но пришел мой жених. Ты ведь знаешь, меня за него сосватал отец Еке-Церен…
— Отца уже нет… А ты — жена Темучжина.
— Не я пришла к Темучжину. Он сам взял меня. И разве я просила, чтобы ты помогла ему в этом? — губы Есуй дерну­лись. — Зачем мне еще одна поло­вина вселенной, если… если у меня уже есть все?
— Отдай его мне, — вдруг неожи­данно просто произ­несла Есугей.
И стало тихо.
— Уходи, — наконец сказала Есуй, забыв, что эта белая красивая юрта была постав­лена Чингис­ханом не для нее, но для младшей сестры. И что она здесь гость, хотя и до поры, пока для нее самой, пове­ле­нием Темучжина, отчего-то запаз­ды­ва­ющим, не начнут сводить к единой вершине круг из ивовых прутьев, пока не покроют те прутья новым войлоком, пока над открытым в небо — для дыма и света — большим глазом юрты не обернут еще один войлок, пропи­танный изве­стью, белой землей или костяным порошком, чтобы отра­женное в такой белизне солнце всем гово­рило: здесь живет самая любимая жена Темучжина.
Молчание укра­сило бы ее, и сейчас было бы спра­вед­ливо, пусть она и старше сестры на время в три зеленые травы, и это не она, а перед ней должна молчать младшая Есугей.
Но произошло так, как произошло. Молча подня­лась Есугей. Глаза ее сдела­лись уже. В горящие щелки будто заглянул огонь, отра­зился в глубине да так и остался. Рассер­женная не на прого­нявшую ее Есуй, а на саму себя — зачем прого­во­ри­лась так рано? Зачем не выждала и не сделала нужное лишь при удобном случае? — встала и Есугей-хатун.
Оттого и прого­во­ри­лась, что не ждала воскре­шения этого ночного татар­ского юноши, давно, изда­лека, одними глазами приве­ча­е­мого еще до поры, как отец Еке-Церен сосватал ему не девчонку Есугей, но подросшую Есуй.

VII.
— Почему я знала, что ты придешь? — сама удив­ляясь своим словам, произ­несла Бортэ-хатун, мягко прикрыв небольшие глаза желто­ва­тыми, почти что прозрач­ными веками.
Хулан-хатун фырк­нула, тоже взглянув на вошедшую в юрту Есугей, но ничего не сказала.
— В моей юрте холодно спать… — произ­несла Есугей.
Лениво потя­ги­ваясь, Хулан-хатун теперь не сдержалась:
— Но ведь твоя сестра спит. Хотя никто не видел, что это великий хакан согре­вает ее своим телом…
— Не стоит приве­ши­вать коло­кольчик к подолу своего халата, — сказала Бортэ-хатун, и все замолчали.
Живущие за войлоч­ными стенами редко произ­носят слова, вста­ющие поперек воли старших.
Солнце, растал­кивая туманную мглу низкого неба, медленно поползло ввысь, заставляя все живое и неживое вокруг веером отбра­сы­вать длинные тени. И всякий обретший ее и как будто бы полно­стью в нее пере­лив­шийся, похоже, произ­носил неслышное: — нет у нас друзей, кроме собственной тени…
В казанах уже вовсю буль­кала напи­ты­ва­ю­щаяся желтым жиром от брошенных в них больших кусков тяже­лого мяса, пару­ющая вода.
Монголы вста­вали для новой, будто именно этими живыми вытя­ги­ва­ю­щи­мися тенями начи­на­емой жизни. Но из юрты старших жен Темучжина никто пока не выходил. У них еще было время если и не поспать, то поне­житься, пово­ро­чаться, пово­зиться среди мягких шкур, одеял и ковров. Они бы и сделали это. А еще пошеп­та­лись бы друг с дружкой, попри­ко­сло­вили бы каждая каждой. Особенно того хотела Хулан-хатун. Пред­рас­светный, пред­шумный час общего как будто сна помог бы ей, не забыв о ревности и ею взле­ле­янной гордыни, пустым разго­вором выпы­тать что-нибудь такое скрытное, тайное, что, исполь­зовав, можно было бы обер­нуть и против Есугей-хатун, и против Есуй.
Есугей сама вошла в юрту. Хотя и чем-то озлясь перед этим — видно было, как дрожали красные уголки тонких губ и как смот­рели глаза, не упираясь в предмет, а будто стрелой или острием кривой сабли просекая его насквозь, — все равно: она пришла к ним, прилегла рядом и отве­чала, пусть невпопад, но как раз потому и хорошо. Случайное слово, ею не заме­ченное, заме­тила бы и поняла она, Хулан-хатун.
— Так гово­ришь, твоя сестра уже спит? — припод­ни­маясь на локте и ладонью подперев щеку, не унима­лась Хулан-хатун.
— Уже верну­лась, — повто­рила Есугей. — И уже спит…
— А ты почему ушла? Великий хакан не мог пове­леть строить малую юрту. Там что, нет места для двух сестер?
— Для двух… Нет… — сказала Есугей.
— Если они не жены, — заме­тила Бортэ-хатун.
— Есуй прогнала хакана, — опять как будто бы никого не видя и ни к кому не обра­щаясь, сказала Есугей. Но об этом все знали. И знала она, что знают все. Сказала же потому, что надо было что-то сказать.
— У меня кончи­лась желтая краска, — пожа­ло­ва­лась Бортэ-хатун, по обычаю монголь­ских замужних женщин почти каждое утро заново укра­ша­ющая гладко поблес­ки­ва­ющий лоб желтыми полосами.
Она открыла и закрыла сундучок, стоящий на стопе из разно­цветных одеял, огля­де­лась. И тут же увидела еще одно женское лицо, загля­ды­ва­ющее в юрту.
— А меня… не прого­ните? — убедив­шись, что ее все заме­тили, спро­сила Есуй.
Есугей огля­ну­лась на женщин, угадывая — кто ответит ее сестре? Ей очень хоте­лось, чтобы отве­тили все. Но еще — ей и не хоте­лось этого; сестра вела себя в стане вели­кого Темучжина вовсе не так, как подо­бало новой жене хакана, да и не так, как виде­лось это самой Есугей, первой из их семьи, кому поста­вили здесь белую юрту.
— Китай­ские чашечки так малы, — продолжая шарить среди груды одеял, бормо­тала дела­ющая вид, что ничего не проис­ходит, Бортэ-хатун.
— Входи, — сказала Хулан-хатун. Но сказала будто не для этой Есуй, но для нее, для Есугей. И смот­рела она не в сторону отки­нутой кошмы входа, где стояла новая жена их пове­ли­теля, но опять же — на нее, на Есугей.
Отчего-то в ней одной пред­чув­ство­вала Хулан-хатун угрозу себе. Хотя знала, видела, пони­мала: такое тело, какое было у новой жены — Есуй, больше нрави­лось Темучжину. Оно мягче, завер­шеннее и пышнее. Оно больше пропи­тано запа­хами желтого молока, белого жира и серой жили­стой полыни.
Знала, а все-таки смот­рела на Есугей. Какая-то опас­ность шла оттуда…
А Есугей встала и решила уйти, чтобы не под чужим войлоком, но под своим ждать судьбы, которой она, сорев­нуясь с всесиль­ными духами, пыта­лась управ­лять, хотя это у нее и не получалось.
— Покля­нись богом Неба — Тэнгри, что ты им ничего не сказала… — ухватив Есугей за усколь­за­ющий шелк халата, умоля­ющим шепотом оста­но­вила сестру внешне веселая Есуй. Только глаза ее сухо поблес­ки­вали черным серьезным блеском, да крепкие пальцы так тревожно впились в тонкий шелк рукава, что могли бы прорвать его, не отними Есугей свою руку.
— Пусть спра­вед­ливый Тэнгри накажет меня, если я рассказала…
Но тонкие пальцы опять ухва­тили Есугей:
— А если бы… Если бы ты не знала того, за кого сосватал меня наш отец Эке-Церен?.. Ты сказала бы?
Есугей внима­тельно посмот­рела на сестру и кивнула.
— Ты не знаешь своего счастья, — сказала она. — В твой казан уже бросили кусок моло­дого мяса, а ты все тянешься к желтой старой бара­нине, что оста­лась от вчерашней еды.
— Но ведь и ты, — грустно улыб­ну­лась Есуй, — думаешь о вчерашнем.
— Я сама положу в свой казан то, что мне нужно, — сухо сказала третья жена Темучжина.
Пальцы Есуй ослабли, и она отсту­пила, пропу­стив мимо себя уходящую Есугей.
Над еще влаж­ными от росы разно­цвет­ными юртами подни­ма­лась первая пыль. Воины Чингис­хана уже осед­лали сытых коней и теперь, пере­кри­ки­ваясь, пере­сме­и­ваясь, толкая друг друга их боками и крупами, ждали, когда у главной юрты взмет­нется и шевель­нется под ветром яркий туг, вопло­щенный в знамя дух бога войны и
побед — Сульдэ. Шумное войско опять уходило в быстрый набег.

VIII.
— Вот, — наконец, сказала Бортэ-хатун, — я так и знала. Китай­ские чашечки так малы…
Разыс­канная среди одеял голубая фарфо­ровая чашечка с накладной крышкою в виде кольцом спящего дракона оказа­лась действи­тельно пустой. И не из чего было поло­жить на лицо густые желтые полосы. Даже и на тонкие — в ней ничего не оста­ва­лось. Так, засохшая желтая пыль.
— Возь­мите мою, госпожа, — улыб­ну­лась Есуй, распуская на себе широкий, туго пере­кру­ченный пояс, в складках кото­рого храни­лись многие ее мелкие вещицы: коро­бочки с бели­лами и другою краской, несколько меховых лоскутков, костяное шильце в кожаном футляр­чике и тыквенная чашечка, блес­нувшая своим солнечным боком, в которой храни­лась густая желтая краска для лица.
Хулан-хатун, приподняв бровь, взгля­нула на осво­бож­денные сокро­вища близко стоящей Есуй. Взгля­нула мельком, скользнув взглядом невни­ма­тельным и тороп­ливым, только чуть-чуть задержав его на корич­нево-матовом круглом животе Есуй, открыв­шемся за распах­нув­ши­мися полами халата. Это был красивый и мягкий живот, еще не увиденный и не помятый хаканом. Хакан еще не был счастлив на нем. И Хулан-хатун недо­вольно опустила бровь, вздох­нула и произ­несла осуждающе:
— Когда ты разре­шишь вели­кому Темучжину полю­бить тебя, он подарит тебе другую чашечку. Быть может, даже лучше, чем та, которая у Бортэ-хатун. Такую, как у тебя, не стала бы хранить и просто­лю­динка-карачу. Она не для жены хакана…
— И я бы не стала, — сказала Есуй, — если бы мне не подарил ее мой жених.
Бортэ-хатун, не доведя желтую линию до пере­но­сицы, опустила руку и удив­ленно посмот­рела на новую жену Темучжина.
Хулан-хатун непро­из­вольно поднесла ладонь к своему рту, будто это она, а не Есуй прого­во­рила такие слова, которым не место в юрте жен Темучжина. Прого­во­рила, испу­га­лась и попы­та­лась оста­но­вить другие, следу­ющие, тоже торо­пя­щиеся наружу.
— Жена вели­кого хакана даже собственное имя должна вспо­ми­нать лишь тогда, когда это будет угодно вели­кому хакану, — заме­тила она.
— Я знаю, — вздох­нула Есуй, — но что делать, не я о своем женихе, но он сам о себе напомнил.
— Если мерген не расставит силки на лису, она в них не попа­дется, — возвращая закрытую чашечку, не глядя на Есуй и не благо­даря, произ­несла Бортэ-хатун.
— Но как же быть, если силки были расстав­лены давным-давно, а лисица запу­та­лась в них только сейчас?
— Действи­тельно, — усмех­ну­лась Хулан-хатун, — не отпус­кать же обратно? Хорошая лиса — теплый мех кому-то на шапку.
— Уж не тебе ли? — внима­тельно посмот­рела на Хулан-хатун Бортэ.
— Я не люблю мех чужих лисиц, — чересчур быстро отве­тила Хулан-хатун.
Но и Бортэ-хатун, и Есуй тотчас же поняли, что именно чужая добыча больше всего вызы­вала у нее, конечно, не зависть, но желание иметь то же самое у себя… Стоило лишь изба­виться от удач­ли­вого охот­ника-мергена. Этим охот­ником теперь была прого­во­рив­шаяся Есуй.

IX.
Непо­во­рот­ливо кряжи­стый Темучжин всегда любил сидеть, скре­стив ноги. Так он больше чувствовал свое величие. Больше, чем даже тогда, когда сидел на коне; перед ним — сидящим — падали на колени и скло­ня­лись так глубоко, как только могли. Каждый боялся даже в поклоне оказаться выше, чем великий хакан. Перед сидящим это сделать труднее, но если — с помощью Неба — ты сделал это как подо­бает, то непре­менно, рано или поздно, будешь возве­личен великим, его взглядом, его улыбкой, его дарением.
Только несколько человек осме­ли­ва­лись стоять возле вели­кого Темучжина, да еще и за его спиной: это были жены хакана. И сегодня они тоже стояли за ним и следили внима­тельнее, чем это делал бы услуж­ливый карачу, — не пуста ли его дере­вянная чашка для кумыса, мокры ли от пьяной белой влаги усы и длинная тоненькая бородка владе­теля всего этого ближ­него мира.
Жены были услуж­ливы, ловки, но несу­ет­ливы. Ни одна не задела и не толк­нула другую, стре­мясь пере­хва­тить чашу хакана. Бортэ-хатун с правой его руки, Хулан-хатун — с левой.
Есугей-хатун — чуть поодаль, но зато держа тяжелый ковшик с длинною руко­ятью, время от времени погружая его в обмо­танный тряп­ками широ­ко­горлый кувшин и заново наполняя чашу.
Жены были услуж­ливы, испол­ни­тельны и молча­ливы. Только одна Есуй, еще пока ничем не обре­ме­ненная и стоящая на доста­точном отда­лении, иногда взды­хала так громко и странно, что даже непо­во­рот­ливая Бортэ-хатун, уже давно таска­ющая свой слив­шийся с грудью тяжелый живот и потому шумно и много сопящая от этого давнего своего напря­жения, осуж­дающе погля­ды­вала на Есуй.
Чингисхан внима­тельно всмат­ри­вался в привычную дымно-пыльную суету живу­щего куреня: в рассед­ланных коней, прово­димых мимо него, в старух, то и дело подни­ма­ющих тяжелые дере­вянные крышки над буль­ка­ю­щими каза­нами, в черно-корич­невых юрких маль­чишек, несмотря на прохладу, бега­ющих без согре­ва­ющих кожаных штанов. Все это он видел, не пово­ра­чивая головы с двумя тонкими, чуть-чуть пока­чи­ва­ю­щи­мися от его немно­гого шеве­ления коси­цами волос, повис­шими перед плотно прижа­тыми ушами. Видел — лишь слегка только поводя глубоко запря­тан­ными под веки темно поблес­ки­ва­ю­щими глазами.
Поскольку Есуй и не прята­лась, заме­тить, что она в стороне, было нетрудно, особенно ему, который все замечал.
— Не ты, — вдруг сказал Темучжин, оттолкнув руку Хулан-хатун, протя­нутую за пустой мокрой чашей. — Теперь пусть она нальет.
— Она может пролить, — шевельнув рыжую косицу хакана теплым дыха­нием, шепнула ему на ухо Хулан-хатун.
Темучжин нето­роп­ливо повернул голову и оглядел все так же взды­ха­ющую Есуй.
— Она крепче, чем ты… Отчего прольет?
— Мысли ее далеко от тебя, великий хакан. Мысли ее там, где ее жених. Она — рядом с ним, великий хакан.
Теперь Темучжин повер­нулся всем телом, но уже к Хулан-хатун. Дыхание ее стало совсем близким и от этой близости словно сдела­лось горячей.
— Жених? — покусал длинный ус Темучжин. — Мы его не убили?
— Он сам пришел сюда. Пришел за нею. И он здесь, великий хакан. Отдай его этой Есуй, и о твоем мило­сердном решении запоют по всей великой степи.
— Здесь? — снова задал вопрос Темучжин и так же нето­роп­ливо, всем телом, отвер­нулся от все еще что-то шепчущей Хулан-хатун. Он был удивлен, что до сих пор не заметил и не отделил ото всех того, о ком так много можно было говорить.
Все так же бегали между юртами босо­ногие и бесштанные дети, толка­ю­щиеся и кричащие. Все так же старухи вози­лись у казанов, но теперь — уже притушив огонь под готовым варевом.
Все те же нукеры засед­лы­вали и рассед­лы­вали коней, то и дело проводя то одного, то другого из них мимо внима­тельных глаз Темучжина. Многие отды­хали или поси­живая, или поха­живая возле своих и чужих юрт, судача, начищая оружие и покри­кивая на бестол­ково снующих рядом — одно Небо знает, помо­га­ющих или меша­ющих во всем этом, — друг о друга толка­ю­щихся рабов и слуг-карачу.
Чужой человек мог легко зате­ряться среди ничего не дела­ющих людей. Но среди занятых и обре­ме­ненных сделать это почти невозможно.
— Пусть не ходят, — не разглядев никого чужого, приказал Темучжин. — Пусть все разой­дутся по семьям и станут возле своих юрт. Те же араты, которым нужно рабо­тать, пусть рабо­тают. Я решил. Иных же, толка­ю­щихся меж всех других без всякого смысла, я хочу видеть.
Чингисхан умел гово­рить быстро и точно. И так же умели выслу­ши­вать его, мгно­венно и точно все исполняя. Будто бы в ночном тихом сне замер тотчас же насто­ро­жив­шийся курень.
Тяжелое мясо в больших казанах стыло медленно и забыто.
Бело-желтое сало толстою коркой сонно покры­вало его. Дымов сдела­лось много меньше… Они стали тоньше и светлей.
Чужака, однако, долго не нахо­дили. И только после того, как все, пере­став подо­зри­тельно вгля­ды­ваться друг в друга, собра­лись — неза­нятые возле своих юрт, занятые возле своих дел, — волею Неба вдруг обна­ру­жился один, праздно кружа­щийся подле белой хакан­ской юрты самого Темучжина.
Привели, подтал­кивая в спину плоскою тяже­стью круглых щитов-халка, пока­лывая нако­неч­ни­ками коротких копий.
— Кто? — спросил Темучжин, подняв снизу вверх прежде опущенный взгляд.
— Я наре­ченный зять Еке-Церена, мне была отдана его дочь. А ты взял.
— Так, — кивнул Темучжин. — А я взял. Но зачем ты пришел сюда? Хочешь, чтоб я отдал?
— Так, — теперь кивнул наре­ченный зять Еке-Церена. — Когда ты пришел, я, чтобы спастись для нее, бежал. А сейчас говорю: отдай.
Тонкая, туго запле­тенная черная косица моло­дого тата­рина дерну­лась от кивка его головы. Такие косицы всегда носили знатные юноши. Знатных Чингисхан не любил.
Осме­левший и любо­пыт­ству­ющий народ медленно обступал белую юрту вели­кого хакана.
Хакан судил неторопливо.
Пощи­пы­ва­ющий губы кумыс придавал хакану силы для разго­вора, но отнимал другие, толка­ющие ходить, вска­ки­вать на дере­вянное седло, тороп­ливо куда-то двигаться. Он двигался вчера, он займется этим и завтра. У него еще много дней жизни. А сегодня можно сидеть перед этим забредшим сюда глупцом, удив­ляться его словам и никуда, совсем никуда не спешить.
Тяжело оперев­шись правой ладонью на отстав­ленное колено, Темучжин полу­обер­нулся и опять снизу вверх посмотрел теперь уже на своих жен, вдруг пере­ставших подли­вать ему пеня­щийся кумыс.
Улыба­лась Хулан-хатун, вышеп­тавшая в близкое ухо хакана уже все, что хотела.
Длинною дере­вянною ложкой поме­ши­вала кумыс не смот­рящая ни на кого Бортэ.
Строго перед собой, ничуть не изменив как будто бы равно­душ­ного ко всему выра­жения, смот­рела Есуй, прогнавшая его от себя прежнею ночью.
И это удивило хакана.
Кумыс сделал его добрым. И он бы, наверное, отдал этому глупцу уведенную девку. Если бы… Если бы она хотя бы один раз взгля­нула на моло­дого тата­рина так, что Темучжин понял бы: и богиня Земли Этуген и бог Неба Тэнгри связали их вместе, дух к духу, живот к животу, и что бог Заягчи, прино­сящий любовь и счастье, дал им великую радость дышать в одно-единое дыхание и слеп­лять животы в едином движении тел. Но строго перед собой, совсем не на плен­ника смот­рела Есуй, прогнавшая Темучжина прошедшею ночью, не давшая еще ему ни огля­деть себя, ни даже пальцем потро­гать упру­гость напи­танных грудей.
Сегодня ночью он пойдет в юрту к той, которая указала ему на эту строп­ти­вицу. Сегодня ночью он будет нама­ты­вать себе на руку мягкую косу подат­ливой Есугей. Что из того, что он телом помнил, как близки и тверды были ее ребра под ним. Он все равно пойдет и будет играть с нею, как охотник-мерген с пойманной дичью: то подтя­гивая к себе, то отпуская, то подтя­гивая, то отпуская… Пусть та упря­мица пока поза­ви­дует. Попри­держим пока. Нет повода отпус­кать. Одума­ется. На кого-нибудь — да посмотрит иначе. Только уж не на этого. Не дала знать. И Темучжин не ошибся так судить, как рассудил…
— Эй, — постучал он согнутым пальцем по просте­ган­ному из кожи и войлока боевому кафтану близ­кого стража. Палец ударился о проло­женное внутри железо, и Темучжину стало больно. — Эй, — повторил он. — Разве ты не видишь, что этот пришедший сюда глупец намного выше тележной оси. Уведите его за мою юрту…
Бесштанные маль­чишки, сошед­шиеся на суди­лище, побе­жали вслед за воинами, уводя­щими пленного.
Знали: там, за белою юртой хакана, особо умелый человек усыплял орущих баранов, обре­ченных вариться в черных котлах; сделав быстрый разрез под грудиной, он просо­вывал внутрь свою руку и согнутым указа­тельным пальцем обрывал нащу­панную в горячей глубине сонную артерию.
Кровь любого живот­ного была обита­лищем его души, и расплата насти­гала того, кто свершал страшный грех, кто смел проли­вать кровь на землю…
Когда нукер легко отмахнул тонкою саблей тяжелую голову с тонкой косицей, пере­рубив ее, — маль­чишки пере­стали смеяться и с долгим удив­ле­нием смот­рели на тонкие струйки, горя­чими плев­ками из шеи поплес­ки­ва­ю­щими на сухую траву.
Не видя этого, Темучжин с таким же маль­чи­ше­ским удив­ле­нием взгля­дывал теперь на Есугей, которой хотел сказать, чтоб ждала его ночью.
Есугей тихо плакала, уткнув мокрое лицо в свое припод­нятое плечо, прячась в него, как степная мышь в нору.
Эта-то отчего?

Х.
— Кто-то сказал хакану, что твой жених был здесь, — стараясь гово­рить твердо, выдох­нула Есугей, трудно шевельнув подра­ги­ва­ю­щими губами.
— Кто-то сказал… — согла­си­лась Есуй.
— Я бы никогда не сделала этого.
— Я знаю, — согла­си­лась Есуй. Согла­си­лась так спокойно и просто, что Есугей с удив­ле­нием посмот­рела на нее.
— Я знаю, — повто­рила та снова.
Вечер забросил в юрту пылью вертя­щиеся золотые лучи, выскольз­нувшие из-под алых пред­вет­ренных очень далеких облаков.
— Это Хулан-хатун нашеп­тала хакану. Я видела, — неуве­ренно, все еще не отводя взгляда от сестры, сказала Есугей. — Ты только не думай. Я не прого­во­ри­лась. Ты же знаешь, я не могла бы прого­во­риться. Ведь я…
— И это я знаю, — почти с усмешкой произ­несла Есуй.
— Это Хулан-хатун. Она мечтала рассер­дить хакана. Ей нужно, чтобы хакан рассер­дился и прогнал бы нас от себя. Чтобы на его белом войлоке оста­лась только она.
— Она глупа, словно старая собака, — сказала Есуй. — Она всегда будет грызть ту кость, которую ей бросили. Своей ей никогда не найти.
Близкие костры за отбро­шенным наверх скатанным пологом сдела­лись ярче туск­не­ющих золотых лучей. Сгуща­ю­щийся в синюю чернь теплый воздух гасил их с равно­ду­шием несу­щейся чингис­ха­новой конницы, вытап­ты­ва­ющей ржаное поле.
— Почему ты так гово­ришь? Ты знаешь, от кого она услышала?
— Знаю, — сказала Есуй. — От меня.
Есугей только молча посмот­рела на произнесшую.
— Теперь он не доста­нется никому, — доба­вила Есуй. — Даже тебе.
И опять промол­чала Есугей.
— И будем делать теперь как ты сказала: ты станешь смот­реть за его, Темучжина, платьем, вещами и золо­тыми день­гами, а я стану спать рядом с ним и гово­рить тебе, чего он захочет…
— Уйди, — толк­нула ее Есугей и пошла из юрты под провисший тяжелый полог низкого неба, за которым прятался, ничего не видя, бог Тэнгри.
Разла­пи­стый Темучжин, шага­ющий ей навстречу, смеясь, поднял перед нею обе руки с корот­кими паль­цами: видно, хотел затолк­нуть обратно в юрту.
Есугей успела скольз­нуть в сторону.
— Иди туда, — произ­несла она откуда-то сбоку, вывер­нув­шись из-под его
руки. — Иди. Там уже есть… Она сейчас ляжет для тебя, мой великий хакан.
И Есугей покло­ни­лась и, отвязав, опустила за ним, так и не успевшим в недо­умении убрать руки, идущим, как ходят слепые — с выго­рев­шими от огнен­ного пожара или вытек­шими от удара саблей или стрелой мерт­выми глазами, — вниз раска­тив­шийся войлок.
В юрте у Бортэ-хатун она долго жевала твердые шарики соле­ного сыра, который ей дала Хулан-хатун, а потом, прожевав, сказала, как будто сама себе:
— Она не лучше меня… Нет.
И сунула за щеку еще один шарик. Самый сухой и соленый.

(Журнал «ДРУЖБА НАРОДОВ»)