---

 

Даниил Леони­дович 
Андреев

РОЗА МИРА

Отно­шение к культуре

Мало-помалу новое отно­шение возни­кает ко всему: суще­ство­вание Розы Мира не имело бы и тени смысла, если бы она лишь повто­ряла то, что было сказано раньше. Новое отно­шение к себе, новое осмыс­ление вызы­ва­ется буквально всеми явле­ниями, от великих до малых: процессом косми­че­ским и процессом исто­ри­че­ским, миро­выми зако­нами и связью между разно­ма­те­ри­аль­ными мирами, чело­ве­че­скими отно­ше­ниями и путями развития личности, госу­дар­ствами и рели­гиями, животным царством и стихиями – словом, всем тем, что мы объеди­няем в понятии «куль­тура» и всем, что объеди­няем в понятии «природа». Новое отно­шение возни­кает ко всему, но это не значит, что всякое старое отно­шение обес­це­ни­ва­ется или опоро­чи­ва­ется: во многих случаях лишь указы­ва­ется такой угол зрения, под которым различные отно­шения прошлого могут пере­стать контра­сти­ро­вать друг друга, начи­нают друг друга допол­нять и должны читаться как различные ряды аспектов одной и той же или многих реаль­но­стей. Это нередко приме­ня­ется, например, при рассмот­рении старых религий и реаль­но­стей, за ними стоящих.

В сущности, этому новому отно­шению к вещам посвя­щена вся книга: подобная пробле­ма­тика чересчур обширна и сложна, чтобы быть хотя бы бегло очер­ченной в одной главе. Данная глава «Отно­шение к куль­туре», следу­ющая – «Отно­шение к рели­гиям», но не следует ждать от них развер­ну­того изло­жения этих тем. Новым осмыс­ле­нием различных куль­турных обла­стей, различных исто­ри­че­ских явлений, различных рели­ги­озных систем, а также различных царств природы насы­щены все двена­дцать книг этого труда. Первые же главы равно­ценны лишь некоему введению. Они содержат конспек­тивное изло­жение неко­торых основных прин­ципов, и только.

Ведущей обла­стью куль­туры в наш век явля­ется наука. Научный метод познания претен­дует на геге­монию; поэтому насто­ящая глава начи­на­ется с харак­те­ри­стики отно­шения Розы Мира именно к науч­ному методу. Прихо­дится сказать сразу и без обиняков: сколько иллюзий ни созда­вали бы на этот счет энту­зи­асты науч­ного метода, но ни един­ственным методом познания, ни един­ственным методом овла­дения мате­рией он никогда не был, не будет и не может быть. Не говоря уже о методе худо­же­ственном, с которым научный метод высо­ко­мерно и неохотно делит теперь свое первен­ству­ющее поло­жение, следует напом­нить, что давно уже зало­жены основы такой мето­дики познания и овла­дения мате­ри­аль­но­стью, усво­ение которой нераз­рывно связано с духовным само­со­вер­шен­ство­ва­нием чело­века, с просвет­ле­нием его этиче­ского облика. Впереди брезжит даже возмож­ность таких исто­ри­че­ских стадий, когда эта мето­дика придет к неко­то­рому первен­ство­ванию. Я подра­зу­меваю не столько дискре­ди­ти­ро­ванные вслед­ствие ряда недо­ра­зу­мений понятия магии или оккуль­тизма, сколько понятие духов­ного делания. Различные системы и школы этого рода имеются во всех высоко развитых рели­гиях. Разра­ба­тывая веками прак­ти­че­ские приемы воздей­ствия воли на чело­ве­че­ский орга­низм и на внешнюю материю и подводя чело­века к этому лишь после длительной нрав­ственной подго­товки и много­сто­рон­него искуса, они подни­мали и подни­мают сотни, может быть, даже тысячи людей, до того, что в просто­речии имену­ется чудо­твор­че­ством. Эту мето­дику, крайне трудо­емкую и вызы­ва­ющую жгучую нена­висть совре­менных фили­стеров, отли­чает один принцип, науке чуждый: принцип совер­шен­ство­вания и транс­фор­мации собствен­ного суще­ства, вслед­ствие чего физи­че­ский и эфирный покровы личности стано­вятся более подат­ли­выми, эластич­ными, более послуш­ными орудиями воли, чем у нас. Этот путь приводит к таким леген­дарным якобы явле­ниям, как телесное прохож­дение сквозь пред­меты трех­мер­ного мира, движение по воздуху, хождение по воде, мгно­венное преодо­ление огромных рассто­яний, изле­чение неиз­ле­чимых и слепо­рож­денных и, наконец, как наивысшее, чрез­вы­чайно редкое дости­жение – воскре­шение мертвых.

Здесь налицо овла­дение зако­нами нашей мате­ри­аль­ности и подчи­нение низших из них высшим, нам еще неиз­вестным. И если в XX столетии боль­шин­ство из нас успе­вает прожить всю жизнь, так и не столк­нув­шись с бесспор­ными случаями подобных явлений, то из этого выте­кает не то, что подобных явлений не бывает, и не то, что они прин­ци­пи­ально невоз­можны, но лишь то, что условия безре­ли­ги­озной эры – куль­турные, соци­альные и психо­ло­ги­че­ские – до такой степени затруд­няют изучение и усво­ение этой мето­дики (особенно на Западе и еще больше в странах соци­а­ли­сти­че­ского лагеря), что сводят коли­че­ство подобных случаев к немногим единицам. Неко­торые воис­тину роковые для чело­ве­че­ства события, имевшие место около двух тысяч лет назад – о них речь будет впослед­ствии, – повинны в том, что вовле­чение не единиц, а множеств чело­ве­че­ских на этот путь познания и овла­дение мате­рией оказа­лось невоз­можным. В даль­нейшем, психо­ло­ги­че­ский климат безре­ли­ги­озной эры все более и более тормозил движение по этому пути. Ныне осво­ение этой мето­дики затруд­нено до предела, а в неко­торых странах прак­ти­чески невоз­можно совсем. Но нет осно­ваний думать, что таким медленным и трудо­емким этот путь оста­нется навсегда: арели­ги­озная эра – не беско­нечна, мы живем в ее конце. Трудно пред­ста­вить себе что-нибудь столь же тяже­ло­весное, несо­вер­шенное, грубое и жалкое, чем дости­жения совре­менной техники в срав­нении с дости­же­ниями той мето­дики, о которой я говорю. Если бы на ее развитие и усво­ение были бы брошены такие сред­ства и такие неис­чис­лимые людские резервы, какие ныне погло­щены разви­тием мето­дики научной, – пано­рама чело­ве­че­ской жизни, нашего твор­че­ства, знаний, обще­ствен­ного устрой­ства и нрав­ствен­ного облика изме­ни­лась бы в самых основах. Психо­ло­ги­че­ский климат эпохи Розы Мира создаст для развития именно этой мето­дики такие благо­при­ятные условия, как никогда. Но это – дело буду­щего, и притом не слишком близ­кого. А пока это не стало насто­ящим, нам пред­стоит поль­зо­ваться в основном иною мето­дикой, гораздо менее совер­шенной, не ведущей далеко, но повсе­местно господ­ству­ющей теперь.

Отсюда и общее отно­шение Розы Мира к науке и технике на текущем исто­ри­че­ском этапе. Кропот­ливо накап­ливая факты, выводя из них кое-какие зако­но­мер­ности, не понимая ни природы их, ни направ­лен­ности, но овла­девая ими меха­ни­чески и при этом будучи не в силах преду­га­дать, к каким изоб­ре­те­ниям и соци­альным потря­се­ниям приведут ее открытия, – наука давно доступна всем, неза­ви­симо от мораль­ного облика каждого. Резуль­таты – у нас перед глазами и у нас над головой. Главный из них тот, что ни один человек на земле не гаран­ти­рован, что в любую минуту на него и на его сограждан не будет сбро­шена высо­ко­ин­тел­ли­гент­ными умами водо­родная бомба или другое, еще более ошелом­ля­ющее дости­жение науки. Есте­ственно поэтому, что одним из первых меро­при­ятий Розы Мира после ее прихода к контролю над деятель­но­стью госу­дарств будет создание Верхов­ного ученого совета – то есть такой коллегии, которая выде­лится внут­рен­ними кругами самой Розы Мира. Состо­ящий из лиц, соче­та­ющих высокую научную авто­ри­тет­ность с высоким нрав­ственным обликом, Совет возьмет под свой контроль всю научную и техни­че­скую деятель­ность, направив свою работу по двум путям: плани­ру­ю­щему и оберегающему.

Все, что отно­сится к обере­ганию жизненных инте­ресов чело­ве­че­ства, пред­став­ля­ется в общем доста­точно ясным, во всяком случае в своих прин­ципах, и вряд ли на этом нужно оста­нав­ли­ваться здесь. Что же каса­ется проблем, связанных с обере­га­нием инте­ресов живот­ного и расти­тель­ного царств, то они будут осве­щены в соот­вет­ству­ющих разделах книги, посвя­щенных живот­ному миру и мирам стихи­алей. Потому что это – едва ли не един­ственная область, в которой воззрения Розы Мира и взгляды боль­шин­ства совре­менных ученых не могут быть прими­рены. Впрочем, это проти­во­речие затра­ги­вает не какие-либо выводы науки, а лишь неко­торые из ее частных прак­ти­че­ских методов, которые не только в глазах Розы Мира, но и в глазах почти любого рели­ги­озно-нрав­ствен­ного учения и даже почти любого гуман­ного чело­века несов­ме­стимы с элемен­тар­ными требо­ва­ниями добра.

Кроме этих чисто мето­до­ло­ги­че­ских проти­во­речий, между Розой Мира и наукой никаких точек столк­но­вения нет и не может быть. Им негде стал­ки­ваться. Они о разном. Не случайно, веро­ятно, то обсто­я­тель­ство, что боль­шин­ству крупных ученых XX века их научная эруди­ро­ван­ность не мешала обла­дать личной рели­ги­оз­но­стью, не мешала им разде­лять и даже созда­вать яркие спири­ту­а­ли­сти­че­ские системы фило­софии. Эйнштейн и Планк, Павлов и Лемэтр, Эддингтон и Милн, каковы бы ни были области их научных изыс­каний, оста­ва­лись каждый по-своему глубоко веру­ю­щими людьми. Разу­ме­ется, я не принимаю при этом во внимание русских ученых совет­ского периода, неко­торые из коих вынуж­дены были заяв­лять о своем мате­ри­а­лизме не из фило­соф­ских сооб­ра­жений, а в силу совер­шенно иных причин, для всякого понятных. Оставим же в покое фило­софию и поли­тику: в чисто научных обла­стях Роза Мира не утвер­ждает ничего из того, в чем наука имеет право на отри­цание. Налицо другое: о тех реаль­но­стях, которые утвер­ждает Роза Мира, наука пока молчит. Но и это – явление недол­го­вре­менное. Что же каса­ется соци­альных, куль­турных, этиче­ских задач, стре­миться решить которые будет Роза Мира, то невоз­можно пред­ста­вить, чтобы они встре­тили со стороны научных авто­ри­тетов какие-либо возра­жения по существу.

Дума­ется, что уже и не самая идея плани­ро­вания науки будет тогда пред­метом дискуссии, а границы того, что охва­ты­ва­ется плани­ро­ва­нием, и его прак­тика. Не будет лишено, веро­ятно, неко­то­рого инте­реса специ­альное изучение прак­тики плани­ро­вания и коор­ди­нации научных работ в неко­торых госу­дар­ствах сере­дины XX столетия. Но восполь­зо­ваться можно будет лишь отдель­ными их дета­лями, хотя бы уже потому, что Феде­рация будет состоять из многих госу­дарств, больших и малых, только что объеди­нив­шихся, стоящих на разных ступенях эконо­ми­че­ского развития, форми­ро­вав­шихся в лоне различных культур и обла­да­ющих различ­ными соци­ально-поли­ти­че­скими укла­дами. Неко­торые из этих укладов, отли­ча­ю­щиеся большей соци­а­ли­за­цией эконо­ми­че­ских отно­шений, будут легче вовле­каемы в общий неиз­бежный процесс всемирной соци­а­ли­зации; другие, привычные к анархии произ­вод­ства, втянутся в него посте­пенно. Все это, равно как и много­об­разие куль­турных типов, будет созда­вать в первый период чрез­вы­чайную пест­роту мировой эконо­мики и воздей­ству­ющих друг на друга куль­турных укладов. Долго еще будут давать себя знать и заста­релые наци­о­нальные анта­го­низмы. Не сразу удастся урав­но­ве­сить и согла­со­вать нужды отдельных стран и отдельных слоев насе­ления, заин­те­ре­со­ванных, например, в перво­оче­редном развитии таких-то и таких-то отраслей промыш­лен­ности там-то и там-то или в сбыте своей продукции куда-нибудь. От тех, кто будет возглав­лять Ученый совет и самое Розу Мира, потре­бу­ется для спра­вед­ли­вого решения этих проблем некое новое психо­ло­ги­че­ское каче­ство: преодо­лен­ность в собственном суще­стве господ­ства местных, столь пока еще есте­ственных, куль­турно-расовых привя­зан­но­стей, полное наци­о­нальное беспри­стра­стие. Сколько усилий, какая авто­ри­тет­ность и даже само­по­жерт­во­вание потре­бу­ются хотя бы для того, чтобы осла­бить заста­релые анта­го­низмы – англо-араб­ский, например, русско-поль­ский или армяно-турецкий! Каким пове­де­нием заслужат немцы, англи­чане, русские или амери­канцы забвение той вражды, которую они возбу­дили к себе во стольких нациях? Какие воспи­та­тельные сред­ства потре­бу­ются для того, чтобы разру­шить комплекс ущем­лен­ного само­любия, меша­ющий многим малым и средним нациям друже­ственно отно­ситься к своим соседям и пере­рас­та­ющий в агрес­сивные мечты о дости­жении собствен­ного величия за счет величия других? Но это – только одна сторона задачи. Многим западным нациям придется вытра­вить в себе малейшие следы старин­ного чувства превос­ход­ства своего перед другими. Русскому придется понять, что его страна – не венец создания и уж во всяком случае не лучше многих других. Англи­чанин вынужден будет совер­шить тита­ни­че­скую внут­реннюю работу, чтобы отре­шиться от неволь­ного пред­по­чтения инте­ресов жителей Британ­ских островов инте­ресам жителей Индо­незии или Танга­ньики. От фран­цуза потре­бу­ется умение прини­мать к сердцу инте­ресы Парагвая или Таиланда так же горячо, как и свои собственные. Китаец или араб осво­бодят свое сердце и ум от вскорм­лен­ного столь­кими веками когда-то спра­вед­ли­вого, а теперь уста­рев­шего недо­верия к евро­пейцам и научатся уделять потреб­но­стям Бельгии или Греции внимания не меньше, чем потреб­но­стям Жэхэ или Судана. Жителям лати­но­аме­ри­кан­ских республик придется отучиться от привычки забо­титься и плакаться только о себе и принять участие в распре­де­лении мировых благ с учетом нужд Афга­ни­стана, Камбоджи и даже Якутии. А граж­данам Соеди­ненных Штатов надлежит вспом­нить, что они почи­та­ются христи­а­нами и что христи­ан­ство несов­ме­стимо со звериной нена­ви­стью к какой бы то ни было расе, хотя бы и черной. Трудно, трудно это, – ясно, что ужасно трудно, но избав­ление от войн и тираний – только через эту психо­ло­ги­че­скую само­пе­ре­делку. И уж конечно, наде­яться на участие в работе всемирных плани­ру­ющих органов не может ни один человек, не завер­шивший над собою подобной операции. Придется учиться даже наци­о­наль­ному само­по­жерт­во­ванию: о, не своею кровью, разу­ме­ется, не жизнью своих сынов, а только долла­рами. Ибо наиболее богатым странам пред­стоит в какой-то мере поде­литься своими ресур­сами с наро­дами Востока и Юга, и поде­литься притом беско­рыстно, безо всяких надежд сделать из этой помощи удачный бизнес. Короче говоря, каждый, причастный к руко­вод­ству Розы Мира, должен уметь чувство­вать себя прежде всего – членом косми­че­ского целого, потом – членом чело­ве­че­ства, и только уже после всего этого – членом нации. А не наоборот, как учили и учат нас доселе.

Потому что общая цель Розы Мира, точнее – того гигант­ского духов­ного процесса, который начался тыся­че­летия назад и лишь этапом кото­рого явля­ется Роза Мира, – так вот, цель этого процесса – просвет­ление Шада­на­кара, а ближайшая эпохальная задача – чтобы достойный чело­века мате­ри­альный достаток, простое житей­ское благо­по­лучие и элемен­тарно нрав­ственные отно­шения между людьми водво­ри­лись везде, не оставляя вне своих пределов ни одного чело­века. Тезис о том, что всякому чело­веку без исклю­чения должны быть обес­пе­чены занятия, отдых, досуг, спокойная старость, куль­турное жилище, поль­зо­вание всеми демо­кра­ти­че­скими свобо­дами, удовле­тво­рение основных мате­ри­альных и духовных потреб­но­стей, начнет стре­ми­тельно вопло­щаться в жизнь.

Не скоро, лишь в последних главах смогу я осве­тить те конкретные меро­при­ятия, ту систему после­до­ва­тельных реформ, благо­даря которым, как мне пред­став­ля­ется, эти прин­ципы могут облечься плотью и кровью. Пока – речь только о прин­ципах. Чтобы тот, в ком эти прин­ципы не возбуж­дают сочув­ствия, не тратил времени и сил на даль­нейшее чтение, а сочув­ству­ющий понял внут­ренний дух Розы Мира прежде, чем перейти к размыш­лению о путях претво­рения этих идеалов в жизнь.

Таков принцип отно­шения Розы Мира к науке и технике, насколько можно дать понять этот принцип, не заби­раясь пока в мета­и­сто­ри­че­скую и транс­фи­зи­че­скую глубь. И такова должна быть роль науч­ного метода в ряду ближайших эпох.

Пройдет несколько деся­ти­летий. Прогрес­си­ру­ющий рост произ­во­ди­тельных сил достигнет того уровня, который мы будем вправе назвать всеобщим достатком. Условия жизни, какими поль­зу­ются теперь граж­дане пере­довых стран, водво­рятся в самых диких уголках земного шара. Обра­щение на мирные цели тех неимо­верных сумм, которые сейчас тратятся на воору­жение, сообщит эконо­ми­че­скому прогрессу почти непред­ста­вимые темпы. Период всеоб­щего началь­ного обучения будет во всех странах преодолен, веро­ятно, еще раньше; в даль­нейшем и среднее всеобщее обра­зо­вание начнет пред­став­ляться уже недо­ста­точным. Очер­тания интел­ли­генции совпадут с очер­та­ниями чело­ве­че­ства. Развитие новых и новых средств связи, их обще­до­ступ­ность, их комфорт факти­чески уничтожат проблему между­на­род­ного и межкуль­тур­ного простран­ства. Рабочий день, сокра­щаясь все более, высво­бодит новые резервы времени. Физио­логия разра­бо­тает аппа­ра­туру, помо­га­ющую чело­ве­че­скому мозгу быстро и прочно запо­ми­нать воспри­ни­ма­емые им сведения. Досуг станет возрас­тать. И те вопросы, которые волнуют сейчас боль­шин­ство, – инте­ресы хозяй­ства, орга­ни­зации произ­вод­ства, улуч­шения продукции, промыш­ленной техники, даль­ней­шего совер­шен­ство­вания жизненных удобств, – поте­ряют свою остроту. Весьма прав­до­по­добно даже, что тем поко­ле­ниям будет непо­нятно и странно, как могли их пред­ше­ствен­ники увле­каться и кипя­титься при решении столь скучных и плоских проблем. Запасы сил обра­тятся на создание ценно­стей высшего порядка, ибо мате­ри­альная основа жизни не будет подвер­жена никаким коле­ба­ниям, всеобъ­ем­люща и совер­шенно прочна.

Проблемы техники и эконо­мики пере­станут привле­кать к себе преиму­ще­ственное внимание. Они будут решаться в соот­вет­ству­ющих коллек­тивах, а широкой глас­ности их будут преда­вать не больше, чем теперь предают вопросы обще­ственной кухни или водо­про­вода, И чело­ве­че­ская одарен­ность обра­тится на другое: на то, что будет дикто­ваться жаждою знания, любовью ко всему живу­щему, потреб­но­стью в высших формах твор­че­ства и влюб­лен­но­стью в красоту.

Жажда знания, когда-то толкавшая иссле­до­ва­телей в плавание по неве­домым морям, в блуж­дания по нехо­женым мате­рикам, бросит их сперва – возможно, еще до прихода Розы Мира – в космо­нав­тику. Но чужие планеты него­сте­при­имны; после нескольких разве­ды­ва­тельных экспе­диций эти полеты прекра­тятся. И сама жажда знания начнет менять свою направ­лен­ность. Будут разра­бо­таны системы воспи­тания и раскрытия в чело­ве­че­ском суще­стве потен­ци­ально зало­женных в нем органов духов­ного зрения, духов­ного слуха, глубинной памяти, способ­ности к произ­воль­ному отде­лению внут­ренних, инома­те­ри­альных структур чело­века от его физи­че­ского тела. Начнутся стран­ствия по инома­те­ри­альным мирам, по откры­ва­ю­щимся слоям Шада­на­кара. То будет век Магел­ланов плане­тар­ного космоса, Колумбов духа.

Какая же система взглядов на личность, на ее ценность, на ее права и должен­ство­вание, на пути ее совер­шен­ство­вания будет способ­ство­вать водво­рению нового психо­ло­ги­че­ского климата, ускорит наступ­ление этого золо­того века?

Именно в том факте, что личность содержит едино­при­родные с Боже­ством способ­ности твор­че­ства и любви, заклю­чена ее абсо­лютная ценность. Отно­си­тельная же ее ценность зависит от стадии ее восхо­дя­щего пути, от суммы усилий – ее собственных и Прови­ден­ци­альных, – затра­ченных на дости­жение ею этой стадии, и от того, в какой степени она эти способ­ности бого­со­твор­че­ства и любви выяв­ляет в жизни.

Земной отрезок косми­че­ского пути восхо­дящей монады являет собой такой этап, на котором ее способ­ности к твор­че­ству и любви уже могут и должны распро­стра­няться на окру­жа­ющую ее природную и искус­ственную среду, ее совер­шен­ствуя, – то есть преодо­левая в этой среде тенденцию к изоли­ро­ван­ному само­утвер­ждению частей и частиц за счет других. Зло заклю­ча­ется именно в такой тенденции, как бы она ни выра­жа­лась. Формами и масшта­бами оно разно­об­разно почти до беско­неч­ности, но основа всегда одна и та же: стрем­ление к утвер­ждению себя за счет остальных и всего остального.

Старинные религии усмат­ри­вали мерило отно­си­тельной ценности личности в степени выпол­нения ею пред­пи­саний данного рели­ги­озно-нрав­ствен­ного кодекса. Религии аске­ти­че­ской окраски наивысшей ступенью пола­гали святость, понимая под нею чистейший образец иноче­ского служения либо муче­ни­че­ство за веру. При этом любовь отсту­пала на второй план. Иноче­ский или муче­ни­че­ский подвиг совер­шался не в силу любви к людям и ко всему живому, но в силу жажды воссо­еди­нения с Богом и избав­ления от посмертных мук. Конечно, я имею здесь в виду доми­ни­ру­ющее направ­ление, преоб­ла­да­ющее настро­ение, а не образы таких изуми­тельных отдельных деятелей, апостолов любви, как св. Фран­циск, Рама­д­жуна или Мила­райба. Как это ни чудо­вищно для нас, но даже вечные мучения греш­ников в аду не вызы­вали в боль­шин­стве адептов этих религий стрем­ления к тому, чтобы просве­тить мировые законы, в том числе и закон возмездия или кармы. Вечное возмездие за временное нару­шение их каза­лось спра­вед­ливым актом Боже­ства или во всяком случае (как в брах­ма­низме) непре­ре­ка­емым и абсо­лютно непре­одо­лимым законом. Будда как свеча горел огнем состра­дания, но и он учил только тому, как вырваться из круга железных законов мира, а не тому, как просве­тить и преоб­ра­зить их. Что каса­ется твор­че­ства, то его врож­ден­ность монаде не созна­ва­лась совсем, даже понятия такого не было, а конкретным видам твор­че­ства, доступным чело­веку, не прида­ва­лось значения, исключая рели­ги­озное твор­че­ство в узком смысле: духовное делание, бого­словие, пропо­вед­ни­че­ство, храмовое стро­и­тель­ство, культ.

Другие религии, не склонные к аске­тизму, как ислам и проте­стан­тизм, видо­из­ме­нили этот идеал, расши­рили его и, вместе с тем, снизили, сделав его более доступным, более народным, вплоть до испол­нения нескольких запо­ведей по отно­шению к Богу, к госу­дар­ству, к ближай­шему окру­жению, к семье и, наконец, к самому себе. Прихо­дится повто­рить, что ни та, ни другая группа религий задач преоб­ра­зо­вания обще­ства, и тем более природы, ни перед кем не ставила. Сооб­разно этому пред­став­ление и о должен­ство­вании личности оста­ва­лось ущербным и узким. Есте­ственно, что подобные задачи, но в крайне упро­щенном виде, были постав­лены наконец учениями безре­ли­ги­оз­ными. Провоз­гла­шался сниженный и проти­во­ре­чивый этиче­ский идеал, меха­ни­чески соче­тавший неко­торые прогрес­сивные черты с такими, которые шли вразрез с этиче­ским мини­мумом, давно, каза­лось бы, бесспорным. Вспом­нили старую формулу «цель оправ­ды­вает сред­ства» и, опасаясь провоз­гла­сить ее с честной откро­вен­но­стью, стали поль­зо­ваться ею прак­ти­чески. При харак­те­ри­стиках и оценках исто­ри­че­ских явлений их моральное каче­ство игно­ри­ро­ва­лось полно­стью; вердикты выно­си­лись лишь исходя из учета общей прогрес­сивной или реак­ци­онной направ­лен­ности данного явления. Никого не смущало, что это приводит к оправ­данию кровавой деятель­ности многих деспотов прошлого и даже таких вопи­ющих массовых побоищ, как якобин­ский террор или деятель­ность оприч­нины. Многие старые дости­жения соци­аль­ного прогресса, как свобода слова, печати или рели­ги­озной пропа­ганды, были отбро­шены. Поко­ления, воспи­танные в подобной атмо­сфере, посте­пенно теряли самую потреб­ность в этих свободах – симптом, гово­рящий выра­зи­тельнее любых тирад о потря­са­ющем духовном регрессе обще­ства. Таким образом, при прибли­жении к идеалу в том виде, в каком он пред­ставал в реаль­ности, обес­це­ни­ва­лось и то поло­жи­тельное, что он заключал. Ибо впереди рисо­ва­лось лишь царство мате­ри­альной сытости, купленной ценой отказа от духовной свободы, много­мил­ли­он­ными гека­том­бами чело­ве­че­ских жизней и сбра­сы­ва­нием в низшие слои Шада­на­кара милли­ардов душ, отдавших за чече­вичную похлебку свое боже­ственное первородство.

Надо наде­яться, что страшный урок не пройдет даром.

Учение Розы Мира указы­вает на абсо­лютную ценность личности, на ее боже­ственное перво­род­ство: право на осво­бож­дение от гнета бедности, от гнета агрес­сивных обществ, на благо­по­лучие, на все виды свобод­ного твор­че­ства и на обна­ро­до­вание этого твор­че­ства, на рели­ги­озные искания, на красоту. Право чело­века на обес­пе­ченное суще­ство­вание и поль­зо­вание благами циви­ли­зации есть такое врож­денное ему право, которое само по себе не требует отказа ни от свободы, ни от духов­ности. Уверять, будто бы здесь заклю­чена какая-то роковая дилемма, что ради дости­жения всего только есте­ственных, само собой разу­ме­ю­щихся благ надо жерт­во­вать личной духовной и соци­альной свободой, – это значит вводить людей в обман.

Учение укажет и на должен­ство­вание личности: на после­до­ва­тельное расши­рение сферы того, что охва­ты­ва­ется ее любовью; на возрас­тание, умно­жение и просвет­ление того, что созда­ется ее твор­че­ством. Твор­че­ство, таким образом, оказы­ва­ется и правом, и должен­ство­ва­нием. Я до сих пор не могу понять, каким образом эта воис­тину боже­ственная способ­ность чело­века не встре­тила долж­ного отно­шения к себе ни в одной из старинных религий, кроме неко­торых форм много­божия, в особен­ности эллин­ского. Кажется, только в Элладе умели бого­тво­рить не только произ­ве­дения искус­ства, но самую твор­че­скую способ­ность, именно твор­че­скую, а не произ­во­ди­тельную, как в других формах поли­те­изма, и даже венчать апофе­о­зами великих деятелей искус­ства. Печально и странно, что после угасания Эллады твор­че­ский дар пере­стал привле­кать к себе взор религий, не осмыс­лялся больше ни онто­ло­ги­чески, ни мета­фи­зи­чески, ни мисти­чески. Под влия­нием одно­сто­ронне понятой семи­ти­че­ской идеи о том, что после шести дней творения насту­пило упоко­ение Боже­ствен­ного твор­че­ского духа, даже вопрос о даль­нейшем твор­че­стве Самого Бога бого­слов­ская мысль пред­по­чи­тала обхо­дить стороной, и речение Боже­ства, запе­чат­ленное в Откро­вении Иоанна – «Се, творю все новое», – оста­лось единичным взлетом, единичным прозре­нием. К чело­ве­че­скому же твор­че­ству уста­но­ви­лось и вовсе подо­зри­тельное отно­шение, как будто гордыня, в которую может впасть человек-творец, более опасна и гибельна, чем твор­че­ское бесплодие. К сожа­лению, не менее прискорбная точка зрения на твор­че­ство чело­века уста­но­ви­лась и в рели­гиях индий­ского корня.

Последние века западных культур, столь богатые прояв­ле­ниями гени­аль­ности во всех обла­стях искус­ства, в науке и в фило­софии, научили нас многому. Научили они нас и благо­го­вей­ному отно­шению к чело­ве­че­скому твор­че­ству, и уважению к чело­ве­че­скому труду. Но безре­ли­ги­озный дух этих веков способ­ствовал в этом вопросе как раз тому, чего боялись старинные религии: чело­веку-творцу сдела­лась свой­ственной гордыня своим твор­че­ским даром, как если бы самый этот дар он создал в себе сам. Впрочем, эта самост­ность свивала себе гнездо не столько в душах подлинных гениев, и тем более духовных вест­ников, сколько в ряду второ­сте­пенных деятелей наук и искусств. Более подроб­ному рассмот­рению этих проблем под углом учения Розы Мира будет в насто­ящей книге посвящен ряд специ­альных глав.

Во всяком случае, твор­че­ство, как и любовь, не есть исклю­чи­тельный дар, ведомый лишь избран­никам. Избран­никам ведомы правед­ность и святость, героизм и мудрость, гени­аль­ность и талант. Но это – лишь раскрытие потенций, зало­женных в каждой душе. Пучины любви, неис­ся­ка­емые родники твор­че­ства кипят за порогом сознания каждого из нас. Религия итога будет стре­миться разру­шить эту преграду, дать пробиться живым водам сюда, в жизнь. В поко­ле­ниях, ею воспи­танных, раскро­ется твор­че­ское отно­шение ко всему, и самый труд станет не обузой, но прояв­ле­нием неуто­лимой жажды созда­вать новое, созда­вать лучшее, творить свое. Все после­до­ва­тели Розы Мира будут насла­ждаться твор­че­ским трудом, обучая этой радости детей и юноше­ство. Творить во всем: в слове и в градо­стро­и­тель­стве, в точных науках и в садо­вод­стве, в укра­шении жизни и в ее умяг­чении, в бого­слу­жении и в искус­стве мисте­ри­алов, в любви мужчины и женщины, в песто­вании детей, в развитии чело­ве­че­ского тела и в танце, в просвет­лении природы и в игре.

Потому что всякое твор­че­ство, кроме демо­ни­че­ского, совер­ша­е­мого во имя свое и для себя, есть бого­со­твор­че­ство: им человек подни­мает себя над собой, обоживая и собственное сердце, и сердца других.

В смысле личного духов­ного совер­шен­ство­вания боль­шин­ство людей движется по медлен­ному и широ­кому пути. Этот путь проходит через браки и дето­рож­дения, сквозь причаст­ность различным формам деятель­ности, сквозь полноту и пест­роту впечат­лений жизни, сквозь ее радости и насла­ждения. Но есть и Узкий Путь: он надлежит тем, кто носит в своей душе особый дар, требу­ющий жест­кого само­огра­ни­чения: дар святости. Неспра­вед­ливы рели­ги­озные учения, утвер­жда­ющие Узкий Путь как един­ственно правильный или наивысший. И столь же неправы обще­ственные или рели­ги­озные системы, отри­ца­ющие его вовсе и воздви­га­ющие препят­ствия перед теми, кто чувствует себя призванным именно к такому пути. Вряд ли в эру Розы Мира мона­стыри будут много­чис­лен­ными; но они – будут, чтобы всякий, кого духовная жажда гонит на Узкий Путь, мог бы рабо­тать над раскры­тием в себе таких способ­но­стей души, которые нужда­ются в много­летнем труде среди тишины и уеди­нения. Если на Узкий Путь человек встает из страха перед возмез­дием или из-за мечты о личном, себя­лю­бивом, замкнутом общении с Боже­ством, его победы не имеют цены. Ника­кого Боже­ства, дару­ю­щего в награду своим верным рабам блаженное созер­цание его величия, – нет. Созер­цание высших сфер есть выход личности из себя и приоб­щение Единому, объем­лю­щему все монады и зижду­щему весь мир. Поэтому после­до­ва­теля Розы Мира может прину­дить стать на Узкий Путь не духовный эгоизм, не жажда личного спасения при холодном безраз­личии к другим, но пони­мание, что на Узком Пути раскры­ва­ются такие дары, кото­рыми праведник будет помо­гать миру из уеди­нения более действенно, чем сотни живущих в миру, и которые в посмертии стано­вятся такою силой, что перед ней прекло­ня­ются даже могучие демо­ни­че­ские иерархии.

Нет никакой надоб­ности в страшных клятвах, сопро­вож­да­ющих постриг. Нет осно­вания для осуж­дения и поно­шения того, кто по исте­чении ряда лет ушел с пути. Всту­па­ющий будет давать сперва только временный обет: на три года, на пять, на семь. Лишь после успеш­ного завер­шения таких этапов он, если хочет, получит право прине­сения обета на более длительный срок; и все же сознание безвоз­врат­ности, подо­зрение непо­пра­вимой ошибки не будет томить и давить его, порождая отча­яние и бурные вспышки неиз­жи­того: он будет знать, что по исте­чении срока волен вернуться в мир, волен избрать любой образ жизни, любой труд, волен иметь семью, детей, не заслужив этим ни от кого ни пори­цания, ни пренебрежения.

Я поста­рался пред­вос­хи­тить отно­шение Розы Мира к науч­ному и к внена­учным методам познания, к личности, к ее правам и должен­ство­ванию, к чело­ве­че­скому твор­че­ству и труду, теперь – к двум основным видам духов­ного пути: Широ­кому и Узкому. Чтобы воспол­нить пред­став­ление об ее отно­шении к куль­туре, следо­вало бы оста­но­виться на ее воззре­ниях на искус­ство – в широком смысле слова. Но этот вопрос столь много­значен и важен, а лично мне столь близок, что я решится посвя­тить ему серию глав в одной из даль­нейших частей книги. Поэтому, прежде чем перейти к вопросу об отно­шении Розы Мира к другим рели­гиям, скажу об искус­ствах прибли­жа­ю­щейся эры лишь несколько беглых слов.

Какими же чертами может отли­чаться искус­ство, которое создадут люди, причастные духу Розы Мира, в ближайшие эпохи, когда солнце золо­того века только начнет еще озарять облака над горизонтом?

Было бы наивно пытаться преду­га­дать или очер­тить много­об­разие худо­же­ственных направ­лений, жанров, школ, стили­сти­че­ских приемов, кото­рыми засвер­кает эта сфера куль­туры к концу теку­щего столетия. Но будет, мне кажется, опре­де­ляться некий преоб­ла­да­ющий стиль, не исчер­пы­ва­ющий, конечно, всех течений искус­ства (в усло­виях макси­мальной свободы это невоз­можно, да и не нужно по той же причине), но призванный стать в искус­стве и лите­ра­туре последней трети века неко­торой, как теперь говорят, маги­стралью. В этом стиле найдет свое выра­жение присущее Розе Мира воспри­ятие вещей: воспри­ятие скво­зящее, разли­ча­ющее через слой физи­че­ской действи­тель­ности другие, инома­те­ри­альные или духовные слои. Такое миро­вос­при­ятие будет далеко от наро­чи­того опти­мизма, бояще­гося нару­шить собственную безмя­теж­ность внима­нием к темным и траги­че­ским сторонам бытия. Творцы этого искус­ства не станут избе­гать созер­цания горестной и страшной изнанки мира. Они сочли бы за мало­душие жажду забыть о кровавом пути истории, о реаль­ности грозных, инфра­фи­зи­че­ских слоев Шада­на­кара, об их беспо­щадных законах, удер­жи­ва­ющих в узах нече­ло­ве­че­ских мук неис­чис­лимые сонмища несчастных, и о тех наистраш­нейших срывах обще­че­ло­ве­че­ского духа, которые подго­тав­ли­ва­ются силами Проти­во­бога и осуще­ствятся в истории почти неиз­бежно, когда исчер­пает свое посту­па­тельное движение золотой век. Но высокая степень осознания не воспре­пят­ствует их любви к миру, к земле, не уменьшит их радо­стей, порож­да­емых природой, куль­турой, твор­че­ством, обще­ственным служе­нием, любовью, дружбой, – напротив! Разве сознание скрытых опас­но­стей, грозящих тому, кого любишь, ослаб­ляет жар любви? – Будут чудесные создания еще небы­валой полноты жизне­утвер­ждения, чистоты и веселия. В руслах всех искусств – тех, которые уже есть, и тех, которые возникнут, – появятся искря­щиеся, как водяные брызги в солнечных лучах, произ­ве­дения творцов буду­щего о любви, более много­сто­ронней, чем наша, о моло­дости, о радо­стях домаш­него очага и обще­ственной деятель­ности, о расши­рении чело­ве­че­ского сознания, о раздви­жении границ воспри­ятия, о стихи­алях, подру­жив­шихся с людьми, о вседневной близости неви­димых еще теперь друзей нашего сердца, да и мало ли о чем, что будет волно­вать людей тех эпох и чего мы не в состо­янии себе представить.

Мне кажется, такое искус­ство, муже­ственное своим бесстра­шием и женственное своим любве­оби­лием, мудрое соче­тание радости и нежности к людям и к миру с зорким позна­ва­нием его темных глубин, можно было бы назвать скво­зящим реализмом или мета­ре­а­лизмом. И следует ли гово­рить, что не непре­менно нужно произ­ве­дению искус­ства быть образцом скво­зя­щего реализма, чтобы люди, причастные духу Розы Мира, сумели ему радо­ваться и восхи­щаться? Они будут радо­ваться всему, что отме­чено талантом и хотя бы одной из этих особен­но­стей: чувством прекрас­ного, широтою охвата, глубиною замысла, зорко­стью глаза, чистотой сердца, весе­лием души.

Наступит время, когда этиче­ский и эсте­ти­че­ский уровень обще­ства и самих деятелей искусств станет таков, что отпадет всякая надоб­ность в каких-либо огра­ни­че­ниях, и свобода искусств, лите­ра­туры, фило­софии и науки станет полной. Но между тем моментом, когда Роза Мира примет контроль над госу­дар­ствами, и эпохой этого идеаль­ного уровня пройдет несколько деся­ти­летий. Не из мудрости, а из юноше­ской незре­лости могла бы возник­нуть мысль, будто обще­ство уже достигло тех высот развития, когда абсо­лютная свобода не может поро­дить роковых, непо­пра­вимых злоупо­треб­лений. Вначале придется вручить местным фили­алам Всемир­ного худо­же­ствен­ного совета, кроме других, более отрадных функций, также и этот един­ственный контроль, через который будет прохо­дить худо­же­ственное произ­ве­дение перед его обна­ро­до­ва­нием. Это будет – если не обидится чита­тель на шутку – лебе­диной песнью цензуры. Сначала, когда наци­о­нальные анта­го­низмы и расовые пред­рас­судки еще не будут изжиты, а агрес­сивные орга­ни­зации будут еще играть на этих пред­рас­судках, придется нала­гать запрет на любую пропа­ганду вражды между теми или иными груп­пами насе­ления. Позднее контроль еще будет сохра­няться над книгами и учеб­ными посо­биями, попу­ля­ри­зи­ру­ю­щими научные и фило­соф­ские идеи, в том един­ственном, однако, направ­лении, чтобы они не оказа­лись непол­но­цен­ными, легко­вес­ными или иска­жа­ю­щими объек­тивные факты, – не вводили бы неква­ли­фи­ци­ро­ван­ного чита­теля в заблуж­дение. Над худо­же­ствен­ными произ­ве­де­ниями еще удер­жится, мне кажется, контроль, требу­ющий от них неко­торой мини­мальной суммы худо­же­ственных досто­инств, обере­га­ющий книжный рынок от навод­нения безвку­сицей, эсте­ти­чески безгра­мотной маку­ла­турой. И, наконец, дольше всего удер­жится, веро­ятно, безусловный запрет, нало­женный на порно­графию. С отменой же каждого из этих огра­ни­чений его будет заме­нять другое меро­при­ятие: после выхода в свет недоб­ро­ка­че­ствен­ного произ­ве­дения Всемирный худо­же­ственный совет или всемирный ученый совет опуб­ли­кует свое авто­ри­тетное о нем суждение. Этого будет доста­точно. Разу­ме­ется, не так-то легко будет выра­бо­тать такую систему запол­нения кресел в этих советах, которая гаран­ти­ро­вала бы все области куль­туры от вмеша­тель­ства в руко­во­дящую ими деятель­ность людей с узко­пар­тий­ными или узко­школь­ными взгля­дами, нетер­пимых сторон­ников какого-либо одного худо­же­ствен­ного течения или фило­соф­ской концепции, либо наконец защит­ников твор­че­ских инте­ресов какой-нибудь огра­ни­ченной группы, нации или поко­ления. Мне не дума­ется, однако, что в психо­ло­ги­че­ской атмо­сфере Розы Мира подобная система не могла бы быть выработана.

Если не вдаваться сейчас в разгра­ни­чение понятий куль­туры и циви­ли­зации, то можно сказать, что куль­тура есть не что иное, как общий объем твор­че­ства чело­ве­че­ства. Если же твор­че­ство – высшая, драго­цен­нейшая и священ­нейшая способ­ность чело­века, прояв­ление им боже­ственной преро­га­тивы его духа, то нет на земле и не может быть ничего драго­ценнее и священнее куль­туры, и тем драго­ценнее, чем духовнее данный куль­турный слой, данная куль­турная область, данное творение. Куль­тура обще­че­ло­ве­че­ская еще только возни­кает; до сих пор мы видели в каче­стве совер­шенно офор­мив­шихся фено­менов лишь куль­туры отдельных сверх­на­родов – то есть таких групп наций, которые объеди­нены между собой именно совместно сози­да­емою, свое­об­разною куль­турой. Но каждая из таких культур отнюдь не исчер­пы­ва­ется тою своей сферой, которая пребы­вает, разви­ваясь, в нашем трех­мерном простран­стве. Те, кто эту куль­туру сози­дали здесь, продол­жают свое твор­че­ство и в посмертии – твор­че­ство, изме­ненное, конечно, сооб­разно иным усло­виям того мира или тех миров, через которые проходит теперь душа чело­века-творца. Возни­кает пред­став­ление о милли­онных содру­же­ствах подобных душ, о небесных странах и градах над каждым из сверх­на­родов мира и об Аримойе – ныне возни­ка­ющей небесной стране куль­туры общечеловеческой.

Подобный принцип отно­шения к куль­туре нов и необычен. Мы вправе были бы даже заме­тить, что при даль­нейшем углуб­лении и дета­ли­зации он пере­растет в обширную мифо­ло­гему, если бы только под словом «миф» мы не привыкли пони­мать нечто, не имеющее под собой никакой реаль­ности. Здесь же как раз напротив: речь идет о реаль­ности колос­сальных масштабов, которая отра­жа­ется сниженно и замут­ненно, но все же отра­жа­ется, в подобной мифологеме.

Атмо­сфера Розы Мира и ее учения создадут пред­по­сылки к тому, чтобы эта мифо­ло­гема о куль­туре стала досто­я­нием каждого ума. И пусть во всей ее эзоте­ри­че­ской слож­ности ее сможет охва­тить лишь огра­ни­ченное число сознаний; дух этой концепции, а не буква ее посте­пенно сдела­ется доступен почти для всех. И если вдуматься в те психо­ло­ги­че­ские перспек­тивы, которые сулит овла­дение подобной концеп­цией со стороны масс, то пере­станет казаться несбы­точной и надежда на создание системы меро­при­ятий, гаран­ти­ру­ющей все области куль­туры от вмеша­тель­ства людей, не имеющих на руко­вод­ство этими обла­стями никаких внут­ренних прав.

Глава 3

Отно­шение к религиям

Как часто употреб­ляем мы слово «истина» и как редко пыта­емся опре­де­лить это понятие.

Не смутимся же, однако, тем, что повто­ряем, в сущности, вопрос Пилата, и попы­та­емся в меру наших сил разо­браться в этом понятии.

Истин­ными назы­ваем мы ту теорию или то учение, которые, на наш взгляд, выра­жают неис­ка­женное пред­став­ление о каком-либо объекте познания. В точном смысле слова истина есть неис­ка­женное отра­жение какого-либо объекта познания в нашем уме. И сколько суще­ствует на свете объектов познания, столько же может суще­ство­вать истин.

Но объекты познания позна­ваемы от нас, а не из себя. Следо­ва­тельно, истина о любом объекте познания, познанном от нас, должна быть признана истиной отно­си­тельной. Истина же абсо­лютная есть отра­жение такого объекта познания, который каким-либо субъ­ектом познан «в себе». Такое познание прин­ци­пи­ально возможно лишь тогда, когда проти­во­сто­яние объекта и субъ­екта снято; когда субъект познания отож­деств­ля­ется с объектом.

Абсо­лютная истина универ­сальная есть неис­ка­женное отра­жение в чьем-то сознании Большой Вселенной, познанной «в себе». Абсо­лютные истины частные суть неис­ка­женные отра­жения какой-либо части Вселенной – части, познанной «в себе».

Есте­ственно, что Абсо­лютная истина Большой Вселенной может возник­нуть лишь в сознании соиз­ме­ри­мого ей субъ­екта познания, субъ­екта всеве­ду­щего, способ­ного отож­де­ствиться с объектом, способ­ного позна­вать вещи не только «от себя», но и «в себе». Такого субъ­екта познания именуют Абсо­лютом, Богом, Солнцем Мира.

Бог «в Себе», как Объект познания, позна­ваем только Собою. Его Абсо­лютная истина, как и Абсо­лютная истина Вселенной, доступна только Ему.

Ясно, что любая частная истина, сколь бы мал ни был объект познания, для нас доступна только в ее отно­си­тельном вари­анте. Такой агно­сти­цизм, однако, не должен быть понят как безусловный: при конечном совпа­дении любого част­ного субъ­екта познания, любой монады с Субъ­ектом Абсо­лютным, для нее стано­вится возможно познание не только «от себя», но и «в себе». Таким образом, право­мерен не безусловный, а только стади­альный агностицизм.

У частных истин быть может несколько или много вари­антов – личных, инди­ви­ду­альных разно­вид­но­стей одной частной отно­си­тельной истины. При этом объекты познания малых (срав­ни­тельно с субъ­ектом) масштабов отра­зятся в сознании ряда родственных субъ­ектов почти или полно­стью иден­тично: именно родствен­ность многих субъ­ектов между собой обуслов­ли­вает то, что родственны и их личные вари­анты той или иной истины. Если бы это было не так, люди были бы лишены возмож­ности понять друг друга в чем бы то ни было. Но чем больше объект познания срав­ни­тельно с субъ­ектом, тем больше вызы­ва­емых им вари­антов. Отно­си­тельная истина Вселенной и отно­си­тельная истина Боже­ства порож­дают столько же личных вари­антов, сколько имеется воспри­ни­ма­ющих субъектов.

Ясно, стало быть, что все наши «истины» суть, строго говоря, лишь прибли­жения к истинам. И чем мельче объект познания, тем лучше он может быть охвачен нашим позна­нием, тем уже разрыв между его абсо­лютной истиной и нашей отно­си­тельной истиной о нем. Впрочем, в соот­но­шении масштабов субъ­екта и объекта имеется граница, ниже которой разрыв между абсо­лютной и отно­си­тельной истиной вновь начи­нает возрас­тать: например, разрыв между абсо­лютной истиной какой-нибудь элемен­тарной частицы и нашей отно­си­тельной истиной о ней чрез­вы­чайно велик. Между же Абсо­лютной истиной Вселенной, Абсо­лютной истиной Боже­ства – и нашими отно­си­тель­ными исти­нами о них разрыв велик необъятно.

Я выска­зываю мысли, которые после Канта должны, каза­лось бы, быть обще­из­вест­ными и обще­при­ня­тыми. Однако, если бы они были усвоены каждым рели­ги­озно чувству­ющим и рели­ги­озно мыслящим чело­веком, ничьи претензии на личное или коллек­тивное познание Абсо­лютной истины, ничьи претензии на абсо­лютную истин­ность какой-либо теории или учения не могли бы иметь места.

Как пока­зано выше, Абсо­лютная истина есть досто­яние только Всеве­да­ю­щего Субъ­екта. Если бы такой истиной обладал какой-нибудь чело­ве­че­ский субъект, например коллек­тивное сознание конкретно-исто­ри­че­ской церкви, это обна­ру­жи­ва­лось бы объек­тивно в безусловном всеве­дении этого коллек­тив­ного сознания. И тот факт, что таким всеве­де­нием не обла­дают ни один чело­ве­че­ский коллектив и ни одна личность, лишний раз пока­зы­вает беспоч­вен­ность претензий какого бы то ни было учения на абсо­лютную истин­ность. Если бы пред­ста­ви­тели Розы Мира взду­мали когда-нибудь претен­до­вать на абсо­лютную истин­ность ее учения, это было бы так же беспоч­венно и нелепо.

Но столь же беспоч­венно и нелепо утвер­ждение, будто бы все учения или какое-либо одно учение ложно. Совер­шенно ложных учений нет и не может быть. Если бы появи­лось мнение, лишенное даже крупицы истин­ности, оно не могло бы стать учением, то есть пере­данной кому-то суммой пред­став­лений. Оно оста­лось бы собствен­но­стью того, кто произвел его на свет, что и случа­ется, например, с фило­со­фи­че­скими или псев­до­на­уч­ными постро­е­ниями неко­торых душев­но­больных. Ложными, в строгом смысле слова, могут быть только отдельные частные утвер­ждения, которым способен прида­вать иллюзию истин­ности заемный свет от част­но­и­стинных тезисов, сосед­ству­ющих с ним в общей системе. Однако имеется известное соот­но­шение коли­че­ства и весо­мости част­но­и­стинных и ложных тезисов, при котором сумма ложных начи­нает обес­це­ни­вать крупицы истины, в данном учения заклю­ченные. Далее следуют учения, в которых ложные утвер­ждения не только обес­це­ни­вают элемент истин­ного, но пере­водят всю систему в кате­горию отри­ца­тельных духовных величин. Подобные учения принято имено­вать учениями «левой руки». Будущее учение Проти­во­бога которым, по-види­мому, озна­ме­ну­ется пред­по­следний этап всемирной истории, постро­ится таким образом, что при мини­мальном весе част­но­и­стин­ного элемента свет от него будет прида­вать вид истин­ности макси­муму ложных утвер­ждений. Этим и обусло­вится то обсто­я­тель­ство, что это учение будет запу­ты­вать чело­ве­че­ское сознание в тенетах лжи прочнее и безвы­ходнее, чем какое бы то ни было другое.

Религии, к разряду учений «левой руки» не отно­ся­щиеся, разн­ствуют между собой не в силу истин­ности одной из них и ложности остальных, а по двум совер­шенно другим коор­ди­натам. А именно:

во-первых – в силу различных ступеней своего восхож­дения к абсо­лютной истине, то есть сооб­разно убыванию в них субъ­ек­тив­ного, эпохаль­ного элемента. Это стади­альное различие можно условно назвать разли­чием по вертикали;

во-вторых – они разн­ствуют между собой в силу того, что они говорят о разном, отра­жают различные ряды объектов познания. Этот род различий – различий сегмен­тарных – можно условно назвать разли­чиями по горизонтали.

Оба вида различий не следует ни на минуту упус­кать из виду при рассмот­рении вопроса об отно­шении Розы Мира к другим религиям.

В развитии науки мы наблю­даем непре­рывный процесс накоп­ления отно­си­тельных частных истин и их совер­шен­ство­вание, уточ­нение. На очередной стадии отвер­га­ются обычно не ряды накоп­ленных ранее фактов, а лишь их уста­ревшее толко­вание. Случаи, когда старый ряд фактов ставился под сомнение и отвер­гался, как это произошло, например, с алхи­мией, – срав­ни­тельно редки. Но в истории религий господ­ствуют, к сожа­лению, иные обычаи. Вместо преем­ственно сменя­ющих друг друга осмыс­лений не подвер­га­ю­щихся сомнению духовных фактов, мы видим чаще всего, как на очередной стадии рели­ги­оз­ного развития отвер­га­ются значи­тельные ряды ранее постиг­нутых отно­си­тельных, частных истин, а свой, новый ряд их, со вклю­че­нием неко­то­рого числа старых, выда­ется за абсо­лютное. Это наблю­дение особенно спра­вед­ливо по отно­шению к смене так назы­ва­емых языче­ских религий систе­мами монотеизма.

Ясно, что сохра­нение нами подобных обычаев в усло­виях расши­ря­ю­ще­гося круго­зора XX столетия привело бы нас, самое большее, к созданию еще одной секты. Привне­сение в религию научной мето­дики было бы, конечно, грубой ошибкой, столь же неза­конной, как пере­не­сение методов искус­ства на область науки. Но пере­нять доброе обык­но­вение ученых – не отвер­гать, а пере­осмыс­лять ряды накоп­ленных ранее отно­си­тельных истин – давно пора.

Из сказан­ного выте­кает, что никакие учения, кроме учений «левой руки», распо­зна­ва­емых, прежде всего, по их душевно растле­ва­ю­щему воздей­ствию, не могут быть отверг­нуты полно­стью. Они должны быть признаны недо­ста­точ­ными, обре­ме­нен­ными субъ­ек­тивно-чело­ве­че­скими привне­се­ниями: эпохаль­ными, клас­со­выми, расо­выми, инди­ви­ду­аль­ными. Однако зерно отно­си­тельной истин­ности, зерно познания «от нас» той или другой области транс­фи­зи­че­ского мира имеется в каждой из религий, и каждая такая истина драго­ценна для всего чело­ве­че­ства. Есте­ственно при этом, что объем истин­ности систем, сложив­шихся в итоге опыта множе­ства инди­ви­ду­умов, как правило, больше объема истин­ности систем, распро­стра­ненных только у небольших групп. Исклю­чение могут состав­лять молодые системы, восхо­дящие быть может, к широ­кому распро­стра­нению, но, в силу есте­ствен­ного хода вещей, сперва мину­ющие стадию келей­ного или огра­ни­ченно груп­по­вого существования.

Подобные широко распро­стра­ненные системы назы­ва­ются в данной концепции – как это будет подробно разъ­яс­нено несколько ниже – мифами. За мифами всегда стоит та или иная транс­фи­зи­че­ская реаль­ность, но она не может быть не иска­женной и не запу­танной привне­се­нием в миф множе­ства «чело­ве­че­ского, слишком чело­ве­че­ского». Мето­дика высво­бож­дения транс­фи­зи­че­ского зерна мифов из их чело­ве­че­ской шелухи вряд ли может быть, во всяком случае теперь, строго и точно сфор­му­ли­ро­вана. Пока не удалось еще выра­бо­тать необ­хо­димый для этого меха­низм крите­риев, кото­рого в любом случае было бы доста­точно. Да и сомни­тельно, разре­шима ли подобная слож­нейшая мисти­че­ская задача при помощи одного рацио. Можно, правда, построить исходя из теле­о­логии истории опре­де­ленную клас­си­фи­кацию религий, которая позво­лила бы выде­лить религии высо­ко­раз­витые в особую группу, и убедиться, что есть тезисы, утвер­жда­емые всей этой группой религий, хотя и с различной степенью чистоты и силы. К их числу принад­лежат: тезис о един­стве Бога, о множе­ствен­ности различных духовных иерархий, о множе­ствен­ности разнозначных миров, о беско­нечной множе­ствен­ности стано­вя­щихся монад, а также о суще­ство­вании некоего общего нрав­ствен­ного закона, который харак­те­ри­зу­ется посю-или поту­сто­рон­ними возда­я­ниями за совер­шенное чело­веком в жизни. Во всем же остальном, и даже в истол­ко­вании только что пере­чис­ленных общих тезисов, мифы либо проти­во­речат один другому, либо говорят о разном.

Однако, если во многих случаях инди­ви­ду­аль­ность субъ­екта привносит в пред­став­ления о позна­ва­емом нечто посто­роннее, сугубо чело­ве­че­ское, то, с другой стороны, столь же много­чис­ленны случаи, когда какая-либо духовная истина может быть воспри­нята только опре­де­ленным складом позна­ю­щего сознания. Инди­ви­ду­аль­ность оказы­ва­ется фактором, не замут­ня­ющим познание, но, наоборот, дела­ющим его реально возможным. Теле­о­ло­ги­че­ский процесс в рели­ги­озной истории чело­ве­че­ства заклю­чался отчасти именно в том, чтобы воздей­ствием исто­ри­че­ских и биогра­фи­че­ских факторов отшли­фо­вать сознание отдельной личности, народа, расы, эпохи таким образом, чтобы сделать его способным к воспри­ятию данных истин, данной транс­фи­зи­че­ской реаль­ности. Другим же инди­ви­ду­аль­но­стям, народам, расам, эпохам такое, отшли­фо­ванное опре­де­ленным образом сознание и его рели­ги­озный опыт могли казаться стран­ными, иска­жен­ными либо незре­лыми, чрева­тыми всякого рода аберрациями.

Из сотен возможных примеров я возьму пока один, но чрез­вы­чайно яркий: идею пере­во­пло­щений. Глубоко присущая инду­изму и буддизму, имею­щаяся в эзоте­ри­че­ском иуда­изме (Каббала), идея эта отвер­га­ется орто­док­сальным христи­ан­ством и исламом. Следует ли, однако, думать на осно­вании этой «невсе­общ­ности» идеи, что она пред­став­ляет собою расовую или стади­ально-куль­турную абер­рацию индий­ского сознания? Дело в том, что при согла­со­вании тезисов различных религий надлежит, прежде всего, научиться отсе­и­вать главное от второ­сте­пен­ного, общее от част­ного. «Общее», главное любого тезиса заклю­ча­ется в семени идеи, прояв­ля­ющем чрез­вы­чайную устой­чи­вость в веках: брошенное в почву различных куль­турных сред, оно дает различные побеги – различные вари­анты данного тезиса. Если теле­о­ло­ги­че­ская направ­лен­ность вообще имеется в истории, то, конечно, направ­лен­ность эта должна сказаться прежде всего в бытии именно таких устой­чивых духовных семян – в широко распро­стра­ненных, испо­ве­ду­емых милли­о­нами сознаний основах идеи.

Семя идеи пере­во­пло­щений состоит в учении о некоем Я, совер­ша­ющем свое косми­че­ское станов­ление или известный отрезок его по ступеням после­до­ва­тельных суще­ство­ваний в нашем физи­че­ском мире. Все остальное, как то: духовно-мате­ри­альная природа и струк­тура пере­во­пло­ща­ю­ще­гося, та или иная зави­си­мость пере­во­пло­щений от закона кармы, распро­стра­нение прин­ципа пере­во­пло­щений также на мир животных или отри­цание такого распро­стра­нения – все это лишь вари­анты, разно­вид­ности основной идеи. И понятно, что в этих вари­антах и деталях можно больше и чаще столк­нуться с подлин­ными абер­ра­циями, чем в ее семени, для воспри­ятия кото­рого народом индий­ским теле­о­ло­ги­че­ские силы рабо­тали много веков, затратив неимо­верный труд на ослаб­ление у многих его пред­ста­ви­телей средо­стения между дневным созна­нием и глубинной памятью – храни­лищем воспо­ми­наний о путях души до момента ее послед­него вопло­щения. Ошибоч­ность рели­ги­озных догматов заклю­ча­ется, по большей части, не в их содер­жании, а в претен­зиях на то, что утвер­жда­емый догматом закон имеет всеобщее, универ­сальное, косми­че­ское значение, а утвер­жда­емый догматом факт должен испо­ве­до­ваться всем чело­ве­че­ством, ибо без этого будто бы нет спасения. Все изло­женное приводит нас к признанию подлин­ности того духов­ного опыта, который отлился в идею пере­во­пло­щений: да, такой путь станов­ления имеет место; ничего прин­ци­пи­ально непри­ем­ле­мого для христи­ан­ства или ислама в суще­стве этой идеи нет, кроме, разве, того, что об идее пере­во­пло­щений до нас не дошло никаких выска­зы­ваний осно­ва­телей христи­ан­ства и ислама (что, впрочем, само по себе ничего не дока­зы­вает, так как в Еван­гелие и Коран попало, как известно, далеко не все, что они гово­рили). Но реши­тельно ни из чего не следует, что путь пере­во­пло­щений будто бы есть един­ственно возможный, един­ственно реальный путь станов­ления инди­ви­ду­аль­ного духа. Отшли­фо­ванное в таком направ­лении, чтобы постиг­нуть этот тип пути, сознание индий­ского народа, как часто в подобных случаях бывает, абсо­лю­ти­зи­ро­вало свое открытие, стало глухо к воспри­ятию других типов пути станов­ления. С еврей­ским и араб­ским наро­дами произошло то же самое, но под проти­во­по­ложным знаком: восприняв истину о другом пути станов­ления, при котором вопло­щение в физи­че­ском слое совер­ша­ется лишь один раз, сознание этих народов столь же непра­во­мерно абсо­лю­ти­зи­ро­вало этот второй тип пути. Этому способ­ствует и то, что в различных мета­куль­турах чело­ве­че­ства может вообще преоб­ла­дать тот или другой тип. В резуль­тате возникло между двумя груп­пами мировых религий разно­гласие, кажу­щееся нераз­ре­шимым. В действи­тель­ности же, обе эти анта­го­ни­сти­че­ские идеи истинны в своей основе, фиксируя два из возможных типов пути, и для снятия этого «проти­во­речия» не требу­ется ничего, кроме отказа каждой из сторон от претензий на универ­сальную исклю­чи­тель­ность своей идеи.

Итак, одна из исто­ри­че­ских причин непри­ми­римых якобы проти­во­речий между рели­гиями заклю­ча­ется в непра­во­мерной абсо­лю­ти­зации какого-либо тезиса.

А вот и другая причина.

Одним из основных догматов христи­ан­ства явля­ется, как известно, учение о Троич­ности Боже­ства. Осно­ва­тель ислама отверг этот догмат, запо­до­зрив в нем реми­нис­ценцию много­божия, а главное – потому, что его собственный духовный опыт не заключал в себе поло­жи­тель­ного указания на подобную истину. Но вряд ли стоит в XX веке повто­рять аргу­мен­тацию христи­ан­ских бого­словов, в свое время дока­зы­вавших и объяс­нявших коренное различие между догматом Троич­ности и много­бо­жием: это настолько элемен­тарно, что, надо пола­гать, теперь и среди маго­ме­тан­ских мысли­телей не найдется таких, которые, разби­раясь в вопросах христи­ан­ского веро­учения, стали бы наста­и­вать на этом ошибочном утвер­ждении. Что же каса­ется второго аргу­мента – того, что духовный опыт Мухам­меда не содержал подтвер­ждения Троич­ности, – то он несо­сто­я­телен логи­чески. Ничей вообще опыт не может содер­жать подтвер­ждений всех истинных идей, возникших ранее, в ходе коллек­тив­ного чело­ве­че­ского бого­по­знания и миро­по­знания. Всякий личный опыт огра­ничен; только премуд­рость Всеве­ду­щего охва­ты­вает всю сумму истин «в себе». Поэтому то обсто­я­тель­ство, что Мухаммед не пережил своим духовным опытом ничего, подтвер­жда­ю­щего тезис Троич­ности, само по себе никак не должно служить аргу­ментом для опро­вер­жения этой идеи, даже в глазах орто­док­сальных мусульман. Вместо формулы «Пророк, познав совер­шенное един­ство Божие, убедился в ложности учения о Троице», следует, по спра­вед­ли­вости, форму­ли­ро­вать так: «Пророк, познав совер­шенное един­ство Божие, не получил, однако, указаний на Троич­ность Единого». Вполне есте­ственно, что христи­ан­ское веро­учение не только не имеет никаких возра­жений против мусуль­ман­ского учения о Един­стве, но полно­стью с ним совпа­дает. Оно лишь допол­няет этот тезис той идеей, которая одною своей устой­чи­во­стью две тысячи лет и своей распро­стра­нен­но­стью на милли­арды сознаний указы­вает на истин­ность своей основы. К чему же сводится проти­во­речие между этими двумя глав­ными догма­тами двух религий? Разве не к произ­воль­ному и непра­во­мер­ному отри­цанию одною из них того, о чем в ее собственном поло­жи­тельном опыте нет никаких данных?

Теперь мы видим вторую исто­ри­че­скую и психо­ло­ги­че­скую причину укоре­нив­шихся разно­гласий между веро­уче­ниями: непра­во­мерное отри­цание чужого утвер­ждения только на том осно­вании, что мы не распо­ла­гаем поло­жи­тель­ными данными по этому вопросу.

К сожа­лению, разно­гла­сиям, осно­ванным исклю­чи­тельно на этой логи­че­ской и гносео­ло­ги­че­ской несо­об­раз­ности, нет числа. Привлечем к рассмот­рению еще один случай, известный каждому: ислам (суннизм) и проте­стан­тизм отри­цают право­мер­ность культа святых; почти все остальные религии его прини­мают и, в той или иной форме, осуществ­ляют. Возра­жения против этого культа сводятся к тому, что человек не нужда­ется ни в каких посред­никах между собой и Боже­ством и что духовные почести и молитвы, будучи возно­симы не к Богу, а к тем, кто были людьми, – греховны, ибо ведут к обожеств­лению чело­века. Но что, собственно, значит эта знаме­нитая формула: «Человек не нужда­ется в посред­никах»? Если в них не нужда­ется тот, кто эту мысль провоз­гла­шает, то откуда у него право гово­рить за других, даже за все чело­ве­че­ство? Кто его упол­но­мо­чивал? Уж не те ли милли­арды людей, которые во всех почти странах, во всех почти рели­гиях ощущали живую вседневную потреб­ность в таких посред­никах, что и сделало суще­ство­вание культа святых психо­ло­ги­чески возможным? Если мы, не испы­тывая потреб­ности в чем-либо (есть люди, не испы­ты­ва­ющие потреб­ности, например, в музыке), станем него­до­вать на всех, эту потреб­ность испы­ты­ва­ющих, как на глупых выдум­щиков, корыстных лжецов или темных невежд, что мы докажем этим, кроме собствен­ного неве­же­ства? – Второй довод – непра­во­мер­ность возда­вания боже­ских поче­стей и молитв, тем, кто были людьми. Но поче­стей боже­ских (в моно­те­и­сти­че­ском смысле) им и не воздают, никто их не прирав­ни­вает к Богу: мысль совер­шенно абсурдная, а для людей, выросших в христи­ан­ских странах, непро­сти­тельно неве­же­ственная. Правда, в инду­изме имеется идея аватар – вопло­щений Вишну в чело­ве­че­ском облике; но то – аватары, а вовсе не святые. Перед святыми прекло­ня­ются именно как перед людьми, сумев­шими преодо­леть свое чело­ве­че­ское, либо как перед осуще­стви­те­лями воли Божией, послан­цами мира горнего. Проте­стан­тизм отри­цает понятие святости вообще. Но здесь обна­ру­жи­ва­ется скорее спор о част­но­стях, чем о суще­стве дела: ведь, отвергая аске­ти­че­ский мона­ше­ский идеал, Лютер и Кальвин не умаляли значения мирской правед­ности, хотя и пони­мали ее, с одной стороны, шире, чем като­ли­цизм, а с другой – несколько сниженно: отри­цался Узкий Путь как таковой. Мухаммед, умирая, запретил своим после­до­ва­телям обра­щаться к его духу молит­венно. Это пока­зы­вает чистоту и искрен­ность его помыслов, но проти­во­речит основам рели­ги­озно-нрав­ствен­ного миро­пред­став­ления вообще. Ведь если правед­ность, как высшая само­от­дача себя чело­ве­че­ству во имя Божие, есть безупречное и беско­рыстное Ему служение (а если пони­мать правед­ность так, то смешно отри­цать, что она суще­ствует на свете, встре­ча­ется, хотя и редко, в жизни), – если так, то нельзя пред­ста­вить себе праведную душу, после кончины успо­ко­ив­шуюся в безде­я­тельном блажен­стве. Всеми силами своей души, в том числе и такими, которые раскры­ва­ются только после смерти, праведник будет осуществ­лять помощь живущим и ниже­сто­ящим в их восхо­дящем движении. Это также есте­ственно, как помощь взрос­лого ребенку, и столь же мало, как эта помощь, умаляет или уничи­жает тех, на кого направ­лена. Вряд ли это могло быть неиз­вестно пророку Мухам­меду. Надо пола­гать, что неко­торые край­ности, изли­ше­ства в культе святых, которые он наблюдал у христиан, побу­дили его запре­тить своим после­до­ва­телям какие бы то ни было уста­нов­ления этого рода. Возможно, он полагал, что этот запрет урав­но­ве­ши­ва­ется тем обсто­я­тель­ством, что усопшие правед­ники не обяза­тельно нужда­ются в напо­ми­нании со стороны моля­щихся, чтобы оказы­вать им неви­димую помощь. Так или иначе, реши­тельно всякое учение, утвер­жда­ющее истину духов­ного бессмертия и высокий нрав­ственный закон, только вопреки логике и собственным прин­ципам может пола­гать, будто дух правед­ника в его посмертии отно­сится к ныне­жи­вущим безде­я­тельно и безучастно. Отри­цание культа святых, или лучше сказать, праведных, логично только с одной точки зрения: мате­ри­а­ли­сти­че­ской. Но, с другой стороны, абсо­лю­ти­зи­ро­вание культа святых как обще­обя­за­тель­ного непра­во­мерно в такой же степени. Бывают длительные этапы в пути души, даже в пути целого народа, когда им действи­тельно не нужны никакие «посред­ники»; когда душа, созна­тельно или неосо­знанно, чувствует, что укреп­ление ее само­сто­я­тель­ности, силы, свободы, духовной воли исклю­чает возмож­ность обра­щения за помощью к кому-либо, кроме Самого Бога. На каком же осно­вании и по какому праву будем мы навя­зы­вать такой личности участие в культе святых?

Значи­тельно большую слож­ность являет основное проти­во­речие между христи­ан­ством и другими рели­гиями: утвер­ждение боже­ствен­ности Иисуса Христа, как догмат, почи­тание Его за вопло­щение одной из ипостасей Троицы. Всем известно, что остальные религии либо согла­ша­ются на признание Иисуса пророком в ряду других пророков, либо игно­ри­руют Его, иногда даже энер­гично отрицая Его прови­ден­ци­альную миссию. Христи­ан­ство же, со своей стороны, опираясь на слова своего Осно­ва­теля о том, что никто не приходит к Отцу иначе, как через Сына, отри­цает возмож­ность спасения для всех не-христиан.

Пред­став­ля­ется, однако, что много недо­умений и грубых снижений идей мы избегнем, если во все речения Христа, до нас дошедшие, будем вникать, задавая себе вопрос: говорил ли в данном случае Иисус как личность, как конкретное исто­ри­че­ское лицо, прожившее в такой-то стране от такой-то до такой-то даты, или же Его разумом и устами транс­фор­ми­ру­ется в чело­ве­че­ские слова голос Бога, который Он слышит в себе. Каждое речение Христа требует рассмот­рения именно под таким углом: говорит ли Он в данном случае как Вестник истин духов­ного мира или же как человек. Ибо нельзя пред­ста­вить, чтобы Иисус во все мгно­вения своей жизни говорил только как Вестник и никогда – просто как человек. Вряд ли подлежит сомнению, что в Его скорбном воскли­цании на кресте «Отче, Отче, вскую Меня покинул?» запе­чат­лена мука одной из тех минут, когда он, Иисус, человек, пере­живал трагедию остав­лен­ности, трагедию прерыва связи своего чело­ве­че­ского Я с Боже­ственным Духом; а в учении Его, изло­женном на Тайной вечере, все время слышится, как за место­име­нием первого лица пред­по­ла­га­ется Бог-Сын, Мировой Логос. – Такому разде­лению речей Христа на две группы следует подверг­нуть все слова Его, сохра­ненные Еван­ге­лием. Совер­шенно очевидно в таком случае, что и слова Его о том, что никто не приходит к Отцу иначе, как через Сына, следует пони­мать не в том сниженном, суженном, оплот­ненном и безжа­лостном смысле, что не спасется будто бы ни одна душа чело­ве­че­ская, кроме христиан, а в том вели­че­ственном, истинно духовном, косми­че­ском смысле, что всякая монада, воспол­нившая себя до конца, погру­жа­ется в глубины Бога-Сына, Сердца и Деми­урга вселенной, и только через этот всеза­вер­ша­ющий акт возвра­ща­ется к своему истоку, к Богу-Отцу, непо­сти­жимо отож­деств­ляясь Ему и всей Пресвятой Троице.

Один из виднейших деятелей рели­ги­озно-фило­соф­ской индий­ской общины Брахмо-Самадж, Кешуб Чандер-Сен, высказал весьма глубокую мысль: он сказал, что мудрость инду­и­стов, кротость будди­стов, муже­ство маго­метан – все это от Христа. Очевидно, под этим именем он понимал в данном случае, конечно, не исто­ри­че­скую личность Иисуса, а Логос, Себя в Иисусе Христе выра­зивший преиму­ще­ственно, но не исклю­чи­тельно. В этой идее нащу­пы­ва­ется, на мой взгляд, путь к такому углу зрения, на котором могут прийти к взаи­мо­по­ни­манию христиане и многие течения восточной религиозности.

Дума­ется также, что неко­торые выра­жения, укоре­нив­шиеся в христи­ан­ском бого­словии, почти меха­ни­чески повто­ря­емые нами и как раз явля­ю­щиеся непри­ем­ле­мыми для других веро­ваний, нужда­ются в пере­смотре и уточ­нении. Как пони­мать, например, слово «воче­ло­ве­чение» в приме­нении к Иисусу Христу? Неужели мы и теперь пред­став­ляем себе так, что Логос вселенной облекся составом данной чело­ве­че­ской плоти? Можем ли мы сделать допу­щение, что путем теле­о­ло­ги­че­ской подго­товки из поко­ления в поко­ление был создан, так сказать, телесный инстру­мент, инди­ви­ду­альный физи­че­ский орга­низм, чело­ве­че­ский мозг, способный вместить Разум вселенной? Если так, то ведь надо пола­гать, что Иисус уже при жизни обладал всеве­де­нием, что не согла­су­ется даже с фактами еван­гель­ской истории и с Его собствен­ными словами. Не нестер­пима ли для нас эта диспро­порция масштабов: сбли­жение кате­горий косми­че­ских в самом предельном смысле с кате­го­риями локально-плане­тар­ными, узко­че­ло­ве­че­скими? И нестер­пима не потому, что она превы­шает границы нашего разу­мения, а, наоборот, потому что в ней слишком очевиден продукт мышления на опре­де­ленной, давно мино­ванной куль­турной стадии, когда вселенная пред­став­ля­лась в милли­арды раз мини­а­тюрнее, чем она есть на самом деле, когда каза­лось реально возможным падение на землю твер­дого небес­ного свода и жуткий град из звезд, сорвав­шихся с крюков, на которых они подве­шены. Не точнее ли было бы поэтому гово­рить не о воче­ло­ве­чении Логоса в суще­стве Иисуса Христа, а о Его в Нем выра­жении при посред­стве великой бого­рож­денной монады, ставшей Плане­тарным Логосом Земли? Мы именуем Христа Словом. Но ведь гово­рящий не вопло­щает, а именно выра­жает себя в слове; Бог не вопло­ща­ется, а выра­жает Себя в Христе. Именно в этом смысле Христос есть воис­тину Слово Божие. А если так, то отпа­дает еще одно из препят­ствий к согла­шению христи­ан­ства с неко­то­рыми другими рели­ги­оз­ными течениями.

Я коснулся кратко только четырех межре­ли­ги­озных разно­гласий. Исключая одно последнее, проис­те­ка­ющее из спор­ности и, может быть, недо­ста­точной отчет­ли­вости форму­ли­ровок, недо­ста­точной откри­стал­ли­зо­ван­ности идей, остальные осно­ваны на несов­па­дении духов­ного опыта великих визи­о­неров, на том, что, при созер­цании неко­торых объектов с различных точек Шада­на­кара, под различным духовным углом созер­ца­тели видят данный объект в различных аспектах. Условно можно назвать такие разно­гласия проти­во­ре­чиями по гори­зон­тали, разумея под этим право­мер­ность обеих точек зрения и их мнимую, а не истинную противоречивость.

Еще пример. С тех пор, как суще­ствуют христи­ан­ство и ислам, они продол­жают бороться с тем, что они назы­вают языче­ством. С тече­нием веков чело­ве­че­ство проник­лось идеей о непри­ми­ри­мости, несов­ме­сти­мости моно­те­изма с много­бо­жием, как своего рода акси­омой. Иссле­до­вание того, почему и как это произошло, увело бы нас слишком в сторону. Суще­ственно другое: на каком осно­вании религии семи­ти­че­ского корня, утвер­жда­ющие бытие духовных иерархий и еще в средние века разра­бо­тавшие до мелочей учение о них – анге­ло­логию и демо­но­логию, – огра­ни­чи­вают много­об­разие этих иерархий теми немно­гими, которые были вклю­чены в эти сред­не­ве­ковые схемы? Имеется ли хоть тень после­до­ва­тель­ности в их прин­ци­пи­альном отказе всякому опыту о духовных иерар­хиях – в истин­ности? Реши­тельно никаких осно­ваний для этого, кроме опять-таки ссылок на молчание об этом Еван­гелия и Корана. Именно ввиду недо­ста­точ­ности осно­ваний для огуль­ного отри­цания церковь в первые века христи­ан­ства не столько отри­цала богов олим­пий­ского пантеона, сколько отож­деств­ляла их с демо­нами и бесами семи­ти­че­ских кано­ни­зи­ро­ванных текстов. При этом, вопреки очевид­ности, игно­ри­ро­вался характер этих божеств, какой воспри­няло поли­те­и­сти­че­ское духо­по­знание, и им произ­вольно припи­сы­ва­лись снижа­ющие и опоро­чи­ва­ющие черты либо же наро­чито подчер­ки­вался слишком антро­по­морфный элемент, привне­сенный в эти пред­став­ления субъ­ектом познания – поли­те­и­сти­че­ским чело­ве­че­ством и к тому времени сохра­нив­шийся уже только в их низших, просто­на­родных вари­антах. Как будто признание истин­ности бытия иерархий природы, великих стихи­алей или духов-наро­до­во­ди­телей могло поко­ле­бать един­ство Бога – Творца и зижди­теля вселенной, истока и устья миро­вого потока жизни – больше, чем признание других Его прекрасных детей – ангелов и архан­гелов, а также тех демонов, о которых трак­то­ва­лось в кано­ни­зи­ро­ванных поуче­ниях Библии!

К сожа­лению, это древнее недо­ра­зу­мение не разъ­яс­нено до сих пор: от антич­ного много­божия давно ничего не оста­лось, но ожесто­ченная, узкая, лишенная всякой мудрости нетер­пи­мость прояв­ля­ется всякий раз, когда христи­ан­ским церквам или по крайней мере тем, кто говорит от их имени, дово­дится выска­зы­вать свое суждение по вопросам индус­ских, китай­ских, япон­ских, тибет­ских систем. Столь же нетер­пимы и две другие религии семи­ти­че­ского корня. Здесь налицо типичный случай разн­ство­вания религий по гори­зон­тали: не проти­во­реча друг другу по суще­ству, не стал­ки­ваясь друг с другом в необо­зримом духовном космосе, христи­ан­ство и индуизм, буддизм и ислам, иудей­ство и религия шинто говорят о разном, о разных, так сказать, духовных странах, о разных сегментах Шада­на­кара; огра­ни­чен­ность же чело­ве­че­ская толкует это как проти­во­речия и объяв­ляет одно из учений истинным, а остальные – ложными. – «Если Бог един, то другие боги суть, так сказать, само­званцы: это – или бесы, или игра чело­ве­че­ского вооб­ра­жения». Какая детская мысль! Господь Бог един, но богов много; начер­тание этого слова в русском языке то с большой, то с малой буквы доста­точно ясно говорит о разли­чиях содер­жания, вкла­ды­ва­е­мого в это слово в обоих случаях. Если же повто­рение этого слова в различных смыслах пугает кого-нибудь, пусть он заменит его, говоря о поли­те­изме, каким-нибудь другим: «великие духи», «великие иерархии», но от этого ничего не изме­нится, если не считать того, что употреб­ление слова «дух» может в ряде случаев повести к недо­ра­зу­ме­ниям, ибо многие из этих богов суть не духи, а могучие суще­ства, обла­да­ющие мате­ри­альной вопло­щен­но­стыо, хотя и в других, транс­фи­зи­че­ских слоях бытия.

Все эти осно­ванные на недо­ра­зу­ме­ниях разно­гласия между рели­гиями приводят на память одно срав­нение, когда-то встре­ченное мною в рели­ги­озной лите­ра­туре, хотя я и не помню, где именно: как если бы несколько путе­ше­ствен­ников подни­ма­лись с разных сторон на одну и ту же гору, видели и обсле­до­вали различные ее склоны, а по возвра­щении заспо­рили бы о том, кто из них видел реально суще­ству­ющее, а кто – причуды собствен­ного вооб­ра­жения; причем каждый рассуждал бы, что гора именно такова, каковой она оказа­лась с его стороны, а свиде­тель­ства других путе­ше­ствен­ников о других ее сторонах – лживы, абсурдны и являют собой западню для душ чело­ве­че­ских. Таким образом, первый вывод, выте­ка­ющий из сопо­став­ления между­ре­ли­ги­озных разно­гласий, заклю­чает в себе путь к устра­нению тех из них, которые осно­ваны либо просто на недо­ра­зу­мении, либо на несов­па­дении объектов рели­ги­оз­ного познания в различных рядах опыта, то есть проти­во­речия «по горизонтали».

Но не только поли­теизм, но и анимизм, и праани­мизм не исчер­пы­ва­ются мутными, случай­ными, субъ­ек­тив­ными обра­зами, возни­кав­шими в сознании перво­быт­ного чело­ве­че­ства: транс­фи­зи­че­ская реаль­ность стоит и за ними. Прови­дение именно потому и есть Прови­дение, что оно никогда не остав­ляло народы и расы быть игра­лищем фантазмов и иллюзий, без всякой возмож­ности сопри­кос­нуться с высшей реаль­но­стью. Не Бога, а темную, злобную силу пришлось бы признать за истин­ного вожа­того чело­ве­че­ства, если пред­ста­вить себе, что десятки тысяч лет перво­быт­ному чело­ве­че­ству преграж­да­лась всякая возмож­ность пере­жить что-либо духовное или по крайней мере инома­те­ри­альное, сопри­кос­нуться с чем-либо, кроме физи­че­ского мира да собственных фантас­ма­горий. – Пусть так, но чем может духовный опыт «дикаря» обога­тить нас – нас, стоящих на столь высокой, срав­ни­тельно с ним, ступени духо­по­знания? – А вот именно тем, что было постиг­нуто тогда, в той обста­новке, тою непо­вто­римой психикой, но не пере­да­лось, утра­ти­лось, не было преем­ственно воспри­нято после­ду­ю­щими формами духо­по­знания в свою сокро­вищ­ницу. Специ­альное иссле­до­вание маги­че­ских пред­став­лений и опыта прало­ги­че­ского мышления под этим углом зрения помогло бы не только «реаби­ли­тации» этих древних веро­ваний в их суще­ственных чертах, но и нашло бы для них место в начи­на­ющем форми­ро­ваться теперь синте­ти­че­ском рели­ги­озном миро­воз­зрении. Выяс­ни­лось бы, например, что пред­став­ления австра­лий­ского племени арунта о единой жизненной субстанции, пере­ли­ва­ю­щейся в материи непре­рывно и повсе­местно, из суще­ства в суще­ство, из пред­мета в предмет (а в таких пред­став­ле­ниях заклю­ча­ется, в сущности, вся религия этого племени), есть древ­нейшее откро­вение чело­ве­че­ства о транс­фи­зи­че­ском космосе: это есть живое, ярчайшее, безуслов­нейшее, чем когда-либо потом, пере­жи­вание единой жизненной силы; австра­лийцы окре­стили ее арунг­вильтой, высо­ко­раз­витый брах­ма­низм назы­вает ее праной, а как назовет ее через двадцать или трид­цать лет мировая наука – это мы еще услышим.

Это разно­гласие – утвер­ждение тезиса об арунг­вильте-пране2 древ­ней­шими веро­ва­ниями и отри­цание его подав­ля­ющим боль­шин­ством позд­нейших рели­ги­озных учений – можно рассмат­ри­вать как разно­гласие стади­альное, разно­гласие «по верти­кали», разно­гласие между различ­ными ступе­нями рели­ги­оз­ного познания. Но и здесь мы натал­ки­ва­емся на ту же ошибку, тот же непра­во­мерный подход к чужому опыту, с которым мы позна­ко­ми­лись, разбирая вопрос об отри­цании исламом культа святых или идеи Троич­ности. И здесь, подо всеми дово­дами, которые приво­дятся против древ­ней­шего откро­вения, таится все тот же наивный ход мысли: об арунг­вильте-пране ничего не говорят авто­ри­тетные для меня кано­ни­зи­ро­ванные тексты; следо­ва­тельно, ее нет. Ход мысли, по меньшей мере, опасный, потому что в таком случае придется отри­цать реаль­ность не только арунг­вильты-праны, но и радио­волн, и элемен­тарных частиц, и множе­ства хими­че­ских элементов, и галактик, и даже, например, планеты Уран, ибо обо всем этом кано­ни­че­ские тексты хранят абсо­лютное молчание.

Выяс­ня­ется, таким образом, еще и следу­ющее: реши­тельная необ­хо­ди­мость учесть то, что не было учтено в эпоху форми­ро­вания старинных, так сказать, клас­си­че­ских конфессий: опыт перво­быт­ного духо­по­знания, а так же то, что не могло быть учтено тогда по самому ходу вещей: опыт много­ве­ковой эволюции религий на всех конти­нентах, опыт мировой истории и опыт науки. Мате­риал этих рядов опыта учит нас подхо­дить ко всем догматам и тезисам дина­ми­чески, уметь понять всякий тезис как звено в цепи рели­ги­озно-исто­ри­че­ского развития и уметь расслоить его на два, а то и на три пласта. Глубин­нейший пласт есть основа идеи, содер­жащая отно­си­тельную частную истину. Другой пласт есть специ­фи­че­ская окраска, разра­ботка, дета­ли­зация идеи в той мере, в какой инди­ви­ду­альный, расовый или эпохальный аспект ее оправдан, ибо именно такой и только такой расовый или эпохальный склад души дал возмож­ность этому народу вообще воспри­нять эту идею. Самый же внешний, третий пласт – шелуха, абер­рации, неиз­бежная муть чело­ве­че­ских сознаний, сквозь которую прони­кает свет откро­вения. Следо­ва­тельно, опыт всех стадий развития, в том числе поли­те­и­сти­че­ской, аними­сти­че­ской и пр., должен быть осво­божден от своего внеш­него пласта, от шелухи, заново осмыслен и включен в миро­воз­зрение религии итога. Конечно, принцип такой работы здесь едва намечен, системы крите­риев нужда­ются в огромной разра­ботке, да и вообще такой пере­смотр «рели­ги­оз­ного наследия» – задача колос­сальная, требу­ющая совмест­ного труда многих и многих; в насто­ящее время для нее нет даже и кадров, не говоря о прочих необ­хо­димых усло­виях. Но если эта задача велика, то чем скорее будет приступ­лено по крайней мере к подго­то­ви­тельной работе, тем лучше. Не надо преумень­шать труд­но­стей, но есть все осно­вания для надежд на то, что при условии доброй воли, при энергии и иници­а­тив­ности руко­во­дящих лиц пропасти и рвы, разде­ля­ющие ныне все религии, будут посте­пенно засы­паны, и хотя каждая из религий сохранит свое­об­разие и непо­вто­ри­мость, но неко­торый духовный союз, неко­то­рого рода уния сможет со временем объеди­нить все учения «правой руки».

Известно, что многие японцы, испо­ве­ду­ющие христи­ан­ство, оста­ются в то же время верными шинто­изму. Право­вер­ного като­лика или проте­станта, да и право­слав­ного тоже это коробит, он не может понять, как это психо­ло­ги­чески возможно, и даже ощущает в этом явлении нечто как бы кощун­ственное. Но безо всякого кощун­ства это возможно и даже совер­шенно есте­ственно потому, что опыт христи­ан­ства и опыт шинто­изма разли­че­ствуют по гори­зон­тали: они – о разном. Шинтоизм есть наци­о­нальный миф. Это есть аспект миро­вого рели­ги­оз­ного откро­вения, обра­щенный к народу япон­скому и только к нему. Это – осмыс­ление духовной, лучше сказать, транс­фи­зи­че­ской реаль­ности, надсто­ящей над япон­ским народом и только над ним и прояв­ляв­шейся в его истории и куль­туре. В шинто­изме не найти ответов на вопросы косми­че­ского, плане­тар­ного или обще­че­ло­ве­че­ского харак­тера: о Творце мира, о проис­хож­дении зла и стра­дания, о путях косми­че­ского станов­ления. Он говорит только о мета­и­стории Японии, о ее мета­куль­туре, об иерар­хиях, ею наро­до­во­ди­тель­ству­ющих, и о небесном соборе просвет­ленных душ, подняв­шихся в высшие миры Шада­на­кара именно из Японии. Синкре­тизм японцев, то есть одно­вре­менное испо­ве­дание ими шинто­изма и като­ли­че­ства, шинто­изма и буддизма, есть не психо­ло­ги­че­ский пара­докс, а, напротив, первый намек на то, как должны допол­нять гармо­ни­чески друг друга опыты и истины различных религий.

Конечно, прежде чем станет осуще­ствимой уния между христи­ан­ством и другими рели­гиями и куль­тами «правой руки» – а это есть одна из исто­ри­че­ских задач Розы Мира, – есте­ственно достичь воссо­еди­нения христи­ан­ских церквей: подго­товку такого воссо­еди­нения, бого­слов­скую, фило­соф­скую, психо­ло­ги­че­скую, куль­турную и орга­ни­за­ци­онную, Роза Мира будет прово­дить с неосла­бе­ва­ющим вооду­шев­ле­нием. Пока воссо­еди­нения христи­ан­ства не произошло, пока Восьмой вселен­ский собор (или несколько после­до­ва­тельных соборов) не рассмотрят весь объем старой догма­тики и не внесут в него ряд тезисов, осно­ванных на духовном опыте последней тысячи лет, пока они не санк­ци­о­ни­руют наивысшим авто­ри­тетом воссо­еди­нен­ного христи­ан­ства тезисы учения Розы Мира, до тех пор эти тезисы могут, конечно, испо­ве­до­ваться, утвер­ждаться, пропо­ве­до­ваться, но не должны быть отлиты в замкнутые, завер­шенные, безусловные формы, реко­мен­ду­емые к испо­ве­данию всем христианам.

В этом воссо­еди­нении христи­ан­ских конфессий и в даль­нейшей унии всех религий Света ради общего сосре­до­то­чения всех сил на совер­шен­ство­вании чело­ве­че­ства и на одухо­тво­рении природы Роза Мира видит свою надре­ли­ги­оз­ность и интеррелигиозность.

Рели­ги­озная исклю­чи­тель­ность ее после­до­ва­телям не только чужда – она для них невоз­можна. Совер­че­ству со всеми наро­дами в их наивысших идеалах – вот чему учит ее мудрость.

Стро­ение Розы Мира пред­по­ла­гает поэтому ряд концен­три­че­ских кругов. Почи­таться пребы­ва­ю­щими вне всеобщей церкви не должны после­до­ва­тели никакой религии «правой руки»; те же из них, кто еще не достиг сознания надре­ли­ги­оз­ного един­ства, зани­мают внешние из этих кругов. Средние круги охва­ты­вают менее деятельных, менее твор­че­ских из числа после­до­ва­телей Розы Мира; внут­ренние же – тех, кто смысл своего суще­ство­вания положил в созна­тельном и свободном богосотворчестве.

Пусть христи­анин всту­пает в буддий­ский храм с трепетом и благо­го­ве­нием: тысячи лет народы Востока, отде­ленные от очагов христи­ан­ства пусты­нями и горными грома­дами, пости­гали через мудрость своих учителей истину о других краях мира горнего. Сквозь дым курений здесь мерцают изва­яния высоких владык иных миров и великих вест­ников, об этих мирах гово­ривших людям. Мирам этим не сопри­кос­нулся западный человек; пусть же обога­тятся его разум и душа хранимым здесь знанием.

Пусть мусуль­манин входит в инду­ист­ский храм с мирным, чистым и строгим чувством: не ложные боги взирают на него здесь, но условные образы великих духов, которых поняли и страстно полю­били народы Индии и свиде­тель­ство о которых следует прини­мать другим народам с радо­стью и доверием.

И пусть право­верный шинтоист не минует непри­мет­ного здания сина­гоги с прене­бре­же­нием и равно­ду­шием: здесь другой великий народ, обога­тивший чело­ве­че­ство глубо­чай­шими ценно­стями, обере­гает свой опыт о таких истинах, кото­рыми духовный мир открылся ему – и никому более.

Розу Мира можно срав­нить с опро­ки­нутым цветком, корни кото­рого – в небе, а лепест­ковая чаша – здесь, в чело­ве­че­стве, на земле. Ее стебель – откро­вение, через него текут духовные соки, пита­ющие и укреп­ля­ющие ее лепестки, – благо­уха­ющий хорал религий. Но, кроме лепестков, у нее есть серд­це­вина: это – ее собственное учение. Учение это не есть меха­ни­че­ское соче­тание наиболее высоких тезисов различных теософем прошлого: кроме нового отно­шения к рели­ги­оз­ному наследию, Роза Мира осуществ­ляет новое отно­шение к природе, к истории, к судьбам чело­ве­че­ских культур, к их задачам, к твор­че­ству, к любви, к путям косми­че­ского восхож­дения, к после­до­ва­тель­ному просвет­лению Шада­на­кара. В иных случаях отно­шение это ново потому, что хотя отдельные деятели прошлого гово­рили о нем, но рели­гией, но церковью оно прини­ма­ется и испо­ве­ду­ется впервые. В других случаях отно­шение Розы Мира оказы­ва­ется новым в безот­но­си­тельном смысле, потому что его еще не выска­зывал никто никогда. Это новое отно­шение выте­кает из нового духов­ного опыта, без кото­рого, вместо Розы Мира, был бы возможен только рассу­дочный и бесплодный рели­ги­озный эклектизм.

Но прежде чем перейти к содер­жанию этого духов­ного опыта, к основам этого учения, пред­стоит уяснить, на каких путях души этот опыт приоб­ре­та­ется и какими мето­дами можем мы облег­чить или уско­рить для себя его приобретение.

---