ГОНЧАРНЫЙ КРУГ
* * *
Как много может человек,
коль принимает темпы века,
когда всё – суета и бег,
ведь на дворе – двадцатый век
и плохо слышно человека,
и жизнь подчинена рублю,
и слепо даже чувство долга,
и время мчит, припав к рулю,
и лишь слова «Я вас люблю»
рождаются безмерно долго.
1970
* * *
Никому ничего не сказали –
Разве нужно прощаться со всеми?
Мы с тобой не в музейном зале –
мы сбежали в прошедшее время.
Календарный листок измятый
мы забыли в двадцатом столетьи.
Мир холодных античных статуй.
Только мрамор и мы на свете.
Тишине и молчанию рады,
Мы со всеми людьми в разлуке.
Целый мир – это долгие взгляды
и твои прекрасные руки.
1960
* * *
Ночью ярко горит неон,
ночью громко шуршит нейлон,
ночью рвётся из окон блюз.
Утром – море и белый песок,
утром ищешь в песке у ног
сухие трупики медуз.
Стемнеет – снова ударника стук.
Знаешь, скоро замкнётся круг –
счастье не длится ни век, ни год.
Оставим в прибое пару монет
оставим на пляже единственный след –
и всё. И нас самолёт унесёт.
1961
НОЯБРЬ
Здесь поздно темнеет и поздно светает,
мы день узнаём лишь по визгу трамвая,
по чьим-то поспешным шагам в коридоре,
по шуму машин, по гудкам электрички.
И лишь рассветёт – по двухдневной привычке
встаём и спешим на вокзал – и на море.
Нас ветер и радость – смущенье нас гонит
из праздничной Риги в безлюдном вагоне
туда, где над берегом небо нависло.
Молчим. Ведь слова слишком многое значат,
одно произносим, а мыслим – иначе
и всё наполняем особенным смыслом.
Здесь серое лето и долгая осень,
здесь дёшево то, что в Москве превозносим.
Мы здесь почему-то не злимся, не спорим,
здесь многое проще и многое – чище,
нам здесь не пропасть – сразу ветер отыщет –
тот ветер, которым мы связаны с морем.
1962
* * *
Был поздний вечер. Ты уже уснула.
Погас иллюминации пожар.
Навстречу мне привстал швейцар со стула.
Я вышел на стихающий бульвар.
Вдогонку джаз из двери бросил ноту –
она погибла где-то вдалеке,
где на скамейке целовался кто-то,
и кто-то пел на русском языке.
Лазейки улиц мраком заманили,
безмолвные, упорные в мольбе.
Почти нечеловеческих усилий
мне стоило не думать о тебе.
Мои шаги стучали в камень гулко,
и тотчас их подхватывал и крал
сквозняк средневековых переулков –
пришедший с моря опреснённый шквал.
Я чувствовал какой-то странный голод:
хотелось музыки, хотелось нежных слов.
В провалах улиц спал любимый город,
и ты уже была во власти снов.
И снова ветер звук донёс из бара:
слова и хохот, трубы вразнобой.
Я шёл назад по рижскому бульвару.
Совсем один. И всё ещё – с тобой
1962
* * *
Ты сказала:
хлеб делают из ржи,
а снег – из молока.
Но как тогда объяснить, скажи,
снеговые облака?
Откуда, скажи, тревога моя
при виде этих, цвета свинца
туч, которые, сумрак тая,
спускаются без конца?
Они несут под крыльями грусть
и, раньше времени, ночь,
готовы сбросить пугающий груз –
боль, что нельзя превозмочь
Но вот разразился невиданный снег,
и всё разрешилось легко:
опять к человеку спешит человек
и льётся из туч молоко
* * *
Черёмуху тащат охапками,
черёмуха – белыми шапками,
а ветки неловкими лапками
спутали девочке волосы.
Девчонка бежит босоногая,
объята весенней тревогою,
спешит незнакомой дорогою
на звук незнакомого голоса.
1963
* * *
Притихшим залом затемнённым
ты шла на острых каблучках,
в вечернем платье из нейлона,
с цветами зимними в руках.
С улыбкой королевы снежной,
чуть-чуть смущённо покраснев,
в кафе вошла, казалось, Нежность
походкой юных королев.
Мы говорили без умолку
с тобой о войнах и цветах
и о стихах, и о размолвках,
и снова о моих стихах.
И в неподвижном долгом танце
в ночи и нашей, и ничьей,
так нежно ласковые пальцы
лежали на моём плече…
Но поезд ждал – отнять всё сразу,
прогнать от северных морей
туда, где даже отблеск джаза
предстал бы выдумкой моей.
1962
В СТАРОЙ РИГЕ
Мы тишину несли с собой
в глухих средневековых переулках.
Вдали торжествовал собор,
и ветер с нами шёпот переучивал.
Старинные обводы фонарей,
музейные немые подворотни.
Мы проходили город
(было бы верней
сказать, что проходили – подноготную
истории). Тысячелетний груз
был непривычно лёгок, сладок, славен…
Нам тишина сочилась из-за ставен,
и вдруг
раздался современный блюз!
Здесь был уместен величавый вздох
старинного церковного органа,
но нам не показалось странным
смешение мелодий и эпох.
Законы вековечные стихий
там признают в границах формул новых,
когда у стен церквей средневековых
мы слышим современные стихи.
1963
* * *
Мы вводим женщин в странный мир стекла
и дарим ложь в румянах и помаде.
По вечерам стоят, как на параде,
мужчины –
держат зеркала.
Смотри в стекло, как в верные глаза
и в глубине чужой увидишь облик
на честный взгляд услышишь лживый отклик
и пьяные узнаешь голоса.
Не верь ни одному из скользких слов,
не верь ни одному из отражений.
Я зеркало держу.
Но неужели
оно и тут неправду принесло?
1964
* * *
Бесстыдно обнажённое утро.
Читаем мысли друг друга,
не прикрытые даже дымкой,
как изгибы морщин – пудрой,
Как молчаньем прикрыта ругань.
Нагие ветки.
Каждый лист – невидимкой:
не знаешь, был или нет наяву?
Лишь под ногами – ветхое.
В готической тени костёла –
готические контуры деревьев,
от мудрости утративших листву.
Но в соседней деревне
готовят яркий костёр,
там срубили голую грушу.
Извилины пойдут на растопку,
потом и пепел растопчут.
Зачем сухие стволы рушат?
Пусть валят живые – вон их сколько!
Хорошо горят мысли,
в которых нет сока,
на растопку годятся.
1964
ГОНЧАРНЫЙ КРУГ
От чаши черепок отбит –
опять кручу гончарный круг.
Какой неблагодарный труд –
лепить круги чужих орбит!
В моих ладонях шар земной,
он мне обязан кривизной
(его столицы – новизной,
а горы – девственностью круч).
В моих руках – гончарный круг,
в моих руках – волшебный ключ.
Я шар леплю: здесь ляжет лёд,
а здесь – родится дикий мёд,
здесь – день придёт из темноты.
Но кто, когда ко мне придёт
и где на этом шаре ты?
Вот здесь, я знаю, будет мир,
а здесь – полки пройдут, трубя,
я всё предвижу, каждый миг.
Но не могу создать тебя.
1964
* * *
Есть музеи различных культур
и великих людей,
галереи картин,
галереи скульптур
и хранилища редких идей.
Есть музей янтаря.
Там застыли в густой желтизне,
вместе с камнем под лампой горя,
насекомые,
словно во сне.
Там на камне – узоры веков,
это – древние, мудрые мысли.
Не прочесть их, не перечислить –
если б вырвать их из оков!
Вот музей янтаря.
А музей января?
А седые морозные окна?
Неужели нигде на земле
не хранится узор на стекле,
нанесённый дыханием женщин?
И бесценный январский жемчуг
бесполезно растает, размокнет?
Как хранится дыхание между людьми?
Почему нет музея любви?
