---

О книге Себастьяна Хафнера «История одного немца»

Спор о том, каждый ли граж­данин страны виноват в том, что проис­ходит в его госу­дар­стве, не зати­хает давно и не затихнет долго, — но предмет спора должен быть подкор­рек­ти­рован. Вино­ваты все быть не могут — зато все могут нести ответ­ствен­ность. Про эту личную ответ­ствен­ность каждого за общие глобальные ката­строфы расска­зы­вает книга Себастьяна Хафнера «История одного немца» (СПб, «Иван Лимбах», 2017), которую мы сегодня и перечитаем.

Сюжет книги вполне полно­ценно сфор­му­ли­рован в ее названии: это действи­тельно история одного (и в смысле «конкрет­ного», и в смысле «одного из», самого обыч­ного) немца, кото­рому пришлось пере­жить Первую мировую, приход к власти наци­стов, а потом и Вторую мировую войну.

Зачем пытаться описы­вать исто­ри­че­ские события глазами посред­ствен­ности? Хафнер пишет, что его инте­ре­со­вали «те душевные движения, реакции и превра­щения, которые, будучи синхрон­ными и массо­выми, как раз и сделали возможным суще­ство­вание Третьего рейха Гитлера и ныне обра­зуют его неви­димый фунда­мент». Иначе говоря, расска­зы­вать историю одного надо для того, чтобы понять, как стала возможна история многих. А возможной она стано­вится всегда одина­ково: все начи­на­ется с того, что общее госу­дар­ство втор­га­ется в частную жизнь.

По Хафнеру, госу­дар­ство может управ­лять частной жизнью двумя путями: через внешнюю войну, за которой все обще­ство следит с одина­ковым внима­нием, и через внут­реннюю дикта­туру, при которой личного простран­ства не может быть априори. Внешняя война имеет одну главную опас­ность для психики нации, которая ее ведет: вдалеке от линии фронта война выглядит привле­ка­тельно. Привле­ка­тельной ее делает несколько факторов:

• • • • Во-первых, война в том виде, в котором видит ее насе­ление страны, — это всегда упро­щение. Это всегда деление на черное и белое, плюс «правильные» факты, плюс «правильно» расстав­ленные акценты. Все это вместе лишает необ­хо­ди­мости анали­зи­ро­вать, искать проти­во­речия, дарит ощущение упоря­до­чен­ности и подкон­троль­ности — то есть всего того, что обычная жизнь дать не может. Упро­щенная до детскости подача, которой серви­руют войны все прави­тель­ства всех времен, делает ее борьбой двух команд, за которых надо болеть. Насе­ление, следящее за ней по сводкам, может воспри­ни­мать ее как игру: столько-то убитых, столько-то раненых, столько-то объектов уничто­жено — столько-то очков в нашу пользу. Адре­налин и азарт без риска для жизни — что может быть приятнее.

      • Из этого первого фактора следует второй: адре­налин и азарт делают жизнь обыч­ного чело­века осмыс­ленной. Он больше не пере­дви­га­ется в сомнам­бу­ли­че­ском состо­янии между семьей, работой и выгулом собаки. Теперь он в центре мировых событий, на его глазах творится история, выко­вы­ва­ется великая нация и прочие приятные мета­форы. Пустоту и бессмыс­лен­ность собственной жизни человек заме­няет мнимой осмыс­лен­но­стью сражений и побед — и, как у Хафнера, плохо себе пред­став­ляет, чем он будет жить, если война вдруг закончится.

«Я не пред­ставлял себе день без фрон­товых сводок. Такой день лишил бы меня самого глав­ного удоволь­ствия. Что он мог пред­ло­жить взамен? Мы шли в школу, нас учили писать и читать, позднее учили истории и латыни, мы играли с друзьями, гуляли со своими роди­те­лями, но разве это было подлинным содер­жа­нием жизни? Жизни прида­вало остроту, а каждому дню особую, свой­ственную только ему, краску то или иное событие на фронте; если шло мощное наступ­ление и газеты поме­щали пяти­значные цифры пленных солдат и список захва­ченных крепо­стей, с «огромным коли­че­ством стра­те­ги­че­ских мате­ри­алов», это был праздник, дававший нескон­ча­емую пищу фантазии; ты жил полной жизнью, как много позже, когда бывал счаст­ливо влюблен».

• • • • Хуже этого может быть только третий фактор: война дает возмож­ность пога­сить комплекс собственной непол­но­цен­ности. Пустота жизни может вызы­вать не только желание ее чем-то запол­нить, но и обиду на весь мир: потер­певший неудачу в личной жизни — или на работе, или в твор­че­стве — человек начи­нает цепляться за любое «зато»: «Я неудачник, зато принад­лежу к великой нации, которая проти­во­стоит всему миру и сейчас всем нава­ляет». Но такая логика свой­ственна в основном тем, кто войны никогда не видел в глаза. Хафнер пишет:

«Фрон­товое поко­ление в боль­шин­стве своем дало очень мало насто­ящих наци­стов, да и сегодня плодит в основном «нытиков и мало­веров», что объяс­нимо: тот, кто пережил войну в реаль­ности, оцени­вает ее совсем иначе.

Есть и исклю­чения: вечные солдаты, для них война со всеми ее ужасами оста­лась един­ственно возможной формой жизни — и вечные, потер­певшие жизненный крах неудач­ники, с полным восторгом воспри­ни­ма­ющие ужасы и разру­шения войны; этим, считают они, отмщено жизни, для которой сами они оказа­лись недо­ста­точно сильными».

По Хафнеру, одной из причин, почему приход Гитлера к власти стал возможен, было именно то, что он пообещал поте­рянным и уставшим от рево­люции немцам продол­жение игры в войнушку со всеми ее бону­сами в виде осмыс­лен­ности и компен­сации личных неудач. При этом его появ­ление все равно выгля­дело тогда почти неве­ро­ятным — и здесь возни­кает второй вопрос: как рожда­ется внут­ренняя дикта­тура страны, почти всегда сопро­вож­да­ющая внешние войны? Этому способ­ствуют тоже несколько факторов.

• • • • Первый и главный: люди не подго­тов­лены к наступ­лению буду­щего. С детства людей воспи­ты­вают так, что они оказы­ва­ются способны идеально прожить жизнь своих роди­телей, но как вести себя с завтрашним днем — пред­став­ления не имеют. Они знают, как выглядит зло, — но это зло вчераш­него дня. Они знают, где нужно подсте­лить соломку, чтоб не упасть, — но ланд­шафт давно уже поме­нялся. Един­ственный способ с этим бороться — пере­стать гото­вить детей к той жизни, которая уже прожита.

      • Во-вторых, слишком многое в жизни вообще не принято ставить под вопрос. Хафнер пишет, что на пути к власти нацисты в своей рито­рике опери­ро­вали базо­выми поня­тиями, которые разу­ме­лись сами собой: великая нация, «с нами Бог», патри­о­тизм. Никто не пытался дока­пы­ваться до того, что за всеми этими поня­тиями стоит — ведь все и так очевидно.

«Поэтому далеко не каждый в Германии, кто стал наци­стом, ясно осознавал, кем он на самом деле стал. Возможно, он полагал, что вступил в партию, которая борется за наци­о­на­лизм, за соци­а­лизм, против евреев, за реванш 1914–1918 годов; боль­шин­ство этих людей втайне радо­ва­лись новой соци­альной аван­тюре и новому 1923 году — но все это они мыслили в «гуманных» формах, свой­ственных «куль­тур­ному народу».

Многие сторон­ники нацизма были бы всерьез напу­ганы, если бы их спро­сили <…>: согласны ли они на госу­дар­ственную орга­ни­зацию погромов, или на создание посто­янно действу­ющих госу­дар­ственных пыточных камер? Еще и сегодня встре­ча­ются нацисты, которые делают испу­ганные глаза, когда им задают подобные вопросы».

• • • • Еще один фактор, высти­ла­ющий перед дикта­ту­рами красную дорожку к трону: основная часть насе­ления вообще не пони­мает, чего хочет. Люди не имеют четких поли­ти­че­ских убеж­дений, требо­ваний, желаний. Да что там основная часть насе­ления — основная часть поли­ти­че­ских акти­ви­стов часто не имеют четкой программы и четких планов. Пустота призывов за все хорошее против всего плохого и топтаний по площадям запол­ня­ется, как уже было сказано, обра­зами великой нации бого­носцев, а парал­лельно — репрес­сиями и систе­ма­ти­че­скими запре­тами. И инстру­менты для борьбы с этой пустотой обычно бывает не найти.

      • Четвертый фактор: когда случа­ется ката­строфа, в первый момент никто не хочет обра­щать на нее внимания, а потом стано­вится уже поздно. Пона­чалу все всегда выглядит так, как будто ничего не случи­лось: пере­пол­ненные ресто­раны, бары, кино­те­атры, кафе, «танцу­ющие пары в садах и на танц­пло­щадках, безза­ботно флани­ру­ющие по улицам горо­жане, молодые люди, беспечно заго­ра­ющие на пляжах». Атмо­сферу ката­строфы чувствует только активная (и поэтому всегда небольшая) часть насе­ления, но мало что может сделать.

«Нацисты в полной мере исполь­зо­вали этот фасад в своей пропа­ганде: «Приез­жайте и посмот­рите на нашу нормальную, спокойную, веселую страну. Приез­жайте и погля­дите, как хорошо у нас живется всем, даже евреям». Тайный запах безумия, страха и напря­жения, жизни одним днем, макаб­ри­че­ское веселье танца смерти, — всего этого увидеть было нельзя, как нельзя было, разгля­дывая гигант­скую рекламу бритв (она и сегодня висит в берлин­ском метро), на которой сиял победной улыбкой роскошный парень («Хорошо побрился — вот и разве­се­лился!»), увидеть печальную судьбу весель­чака, кото­рому напрочь сбрили голову гильо­тинным ножом во внут­реннем дворе тюрьмы Плёт­цензее по обви­нению в госу­дар­ственной измене или как это там у них называется».

Плохо то, что, когда начи­нает влиять, сделать обычно уже ничего нельзя. В основном люди боятся нести ответ­ствен­ность за то, что проис­ходит за стенами их домов. И этот фактор стано­вится самым сильным ката­ли­за­тором всех мировых катастроф.

Ну и последний фактор. Когда на смену «еще рано» приходит «уже поздно», начи­на­ется паника. Прояв­ля­ется она по-разному. Кто-то зала­мы­вает в отча­янии руки и вопит, что борьба бессмыс­ленна. Это путь тупи­ковый по очевидным причинам. Кто-то пред­по­чи­тает отклю­чить мозг и просто верить в то, что рейхстаг подо­жгли комму­нисты, а поли­ти­че­ских заклю­ченных убивает Запад. Иногда таких людей еще можно вернуть к полно­ценной интел­лек­ту­альной жизни — но редко. Кто-то пыта­ется смот­реть на все с высоты своего высшего обра­зо­вания и гово­рить, что настолько грубый и тупой режим не может просу­ще­ство­вать долго, — таких людей пере­убеж­дает время.

А кто-то, как Хафнер, руко­вод­ству­ется девизом Стен­даля, который он сфор­му­ли­ровал в каче­стве программ­ного после исто­ри­че­ского события, которое воспринял как «падение в дерьмо» (после Рестав­рации 1814 года): «сохра­нить свое «я» святым и чистым». Судя по авто­био­графии Хафнера из пере­чи­ты­ва­емой нами книги, этот путь в конце концов ведет к нару­кавной повязке со свастикой, марши­ро­ванию нога в ногу и воин­ским званиям в доблестных войсках. Потому что во времена великих ката­строф просто стоять в сторонке рано или поздно стано­вится невозможно.

Хафнер не дает ответа на вопрос, что делать, если ката­строфа уже произошла. «История одного немца» — это протокол, а не нраво­учение. Может быть, един­ственным выходом из ситу­ации, в которой ката­строфа уже случи­лась, будет само­ор­га­ни­зация, объеди­нение с едино­мыш­лен­ни­ками, разра­ботка четких стра­тегий и отсут­ствие страха. Но все это, конечно же, опять удел активной части насе­ления. Что делать остальным? По Хафнеру, помнить, что за все события в «нашей» жизни несу ответ­ствен­ность конкретный «я», даже если конкретный «я» ни в чем не виноват. И что «насто­ящее исто­ри­че­ское событие всегда прояв­ля­ется как частное, личное пере­жи­вание тысяч и милли­онов одиночек».

цитата
Себастьян Хафнер «История одного немца»:

В ближайшие дни я за неве­ро­ятно короткое время усвоил неве­ро­ятно много нового. Семи­летний мальчик, который недавно понятия не имел о том, что такое война, не говоря уж о таких вещах, как ульти­матум и моби­ли­зация, вскоре уже знал о войне (как если бы всегда знал) не только «что», «как» и «где», но даже и «почему»; знал, что в войне повинны фран­цуз­ская жажда реванша, англий­ская зависть и русское варвар­ство, — теперь я с легко­стью выго­ва­ривал все эти слова. В один прекрасный день я начал читать газеты и пора­зился тому, с какой легко­стью все там понимаю. Мне дали карту Европы, и с первого взгляда на нее я понял, что «мы» запросто разде­ла­емся с Фран­цией и Англией, но испытал смутный ужас перед огром­но­стью России, однако же позволил успо­коить себя тем, что устра­ша­ющая много­чис­лен­ность русских ничего не значит при их неве­ро­ятной глупости, распу­щен­ности и беспро­будном пьян­стве. Я шпарил наизусть — причем, повто­рюсь, с такой скоро­стью, будто всегда их знал, имена воена­чаль­ников, данные о числен­ности и воору­жении армий, водо­из­ме­щении флотов, я помнил распо­ло­жение важнейших крепо­стей, линии фронтов — и очень скоро понял, что здесь разво­ра­чи­ва­ется инте­рес­нейшая игра, что жизнь стала куда ярче, напря­женнее, волни­тельнее, чем прежде. Мое вооду­шев­ление и мой интерес к этой игре не ослабли до горь­кого ее завершения.

В этом был повинен — воздух; безы­мянное, ощутимое всеми порами всеобщее настро­ение; водо­ворот массо­вого един­ства, одари­вавший каждого, кто в него бросался (будь это даже семи­летний мальчик), неслы­хан­ными эмоциями; того же, кто оста­вался вне этой стрем­нины, душил вакуум одино­че­ства. Охва­ченный наивной стра­стью, без тени какого-либо сомнения или конфликта, тогда я впервые ощутил воздей­ствие стран­ного дара моего народа — впадать в массовые психозы. (Этот дар, наверное, явля­ется компен­са­цией малой одарен­ности немцев в том, что каса­ется инди­ви­ду­аль­ного, личного счастья.) Мне не прихо­дило в голову, что исклю­чить себя из такого радостно-всеоб­щего бесно­вания вообще возможно.

Для меня имела значение лишь заво­ра­жи­ва­ющая привле­ка­тель­ность военной игры, той, в которой число пленных, захва­ченные терри­тории, заво­е­ванные крепости и потоп­ленные суда — все равно что голы в футболе или очки в поединках боксеров. Я и мои това­рищи играли вот так всю войну, четыре долгих года, безна­ка­занно и беспре­пят­ственно — и эта игра, а отнюдь не безобидная игра в «войнушку», которой мы бало­ва­лись на улицах и во дворах, была тем, что оста­вило во всех нас свои опасные следы.

Наверное, если бы речь шла о единичном случае, не стоило бы подробно описы­вать, как, разу­ме­ется, неадек­ватно, реаги­ровал на мировую войну ребенок. Однако то был вовсе не единичный случай. Так или примерно так в детстве или в ранней юности воспри­няло войну целое поко­ление немцев; и что особенно важно: именно это поко­ление готовит сейчас новую войну.

Душа масс и душа ребенка в своих реак­циях очень похожи. Для того чтобы стать движущей силой, большие, серьезные идеи должны опро­ститься буквально до детского уровня. Сложив­шееся в детстве, а затем в течение четырех лет вкола­чи­вав­шееся в мозги совер­шенно фанта­сти­че­ское пред­став­ление о войне может спустя два деся­ти­летия превра­титься в смер­тельно опасное миро­воз­зрение большой политики.

Война как великая, вдох­но­венно-волну­ющая игра народов, способная одарить более глубо­кими пере­жи­ва­ниями и более силь­ными эмоциями, чем все, что может пред­ло­жить мирная жизнь, — таков был с 1914 по 1918 год ежедневный опыт целого поко­ления немецких школь­ников; это и стало основой пози­тив­ного образа нацизма. С этим связана неот­ра­зимая притя­га­тель­ность войны как игры: простота, акти­ви­зация фантазии и желания действо­вать; отсюда же нетер­пи­мость и жесто­кость по отно­шению к поли­ти­че­ским против­никам; впрочем, тех, кто не желает играть, считают даже не против­ни­ками — к ним отно­сятся как к вреди­телям, срыва­ющим инте­ресное состя­зание. И наконец, из этого есте­ственным образом вырас­тает враж­дебное отно­шение к любому сосед­нему госу­дар­ству: потому что любое из подобных госу­дарств воспри­ни­ма­ется не как «сосед», но как враг volens nolens — ведь в противном случае игра вообще не состо­ится! Очень многое позднее содей­ство­вало нацизму, а также моди­фи­ци­ро­вало его сущность. Но здесь, в этом детском пере­жи­вании, лежит его исток — именно не во фрон­товом опыте немец­кого солдата, а в пере­жи­вании далекой войны немецким школьником.

«Новая газета. Журнал» №5

---