* * *
У старинных норвежских кроватей
имелись створки:
их задвинешь или захлопнешь —
и ты в каморке,
в деревянном ларе, да попросту в сундуке,
репетируешь смерть на тощем своем тюфяке.
Можно пялиться в темноту
и молиться Одину или Христу, —
даже ноги не вытянешь, если постель коротка,
в деревянном ганзейском городе — ни огонька.
А ещё в каждой спальне была верёвка с крюком:
сигануть из окна в рубашке и босиком,
если вдруг пожар. Ох, какие пожары бывали!
Чуешь, вяленой рыбой пованивает в подвале?
Слышишь, бал крысиный? Вот так они зимовали.
Что возьмёшь, капитан, чтоб на час, на минуту сгонять
в тот вечерний, игрушечный Берген —
подслушать, понять:
отчего не брала их эта вселенская тьма?
Что за песни им не давали спятить с ума?
* * *
Самими собой
бываем лишь в детстве,
а после
притворяемся взрослыми,
притворяемся старыми,
притворяемся мёртвыми,
и опять
* * *
Люди потопа
говорят: после нас потоп.
Люди пожара
говорят: гори всё огнём.
Люди поля и леса,
люди дома и сада
говорят: не надо
не надо
не надо!
Бог молчит
* * *
…И ещё непременно спросят:
– Что ты делал в момент убийства?
– Мылся, брился, учил уроки,
перечитывал «Одиссею»,
красил стены, рожал ребенка,
плавал в море, смеялся, плакал, –
всё, что делал на этом свете,
всё я делал в момент убийства.
– Ладно, – скажут, – пока идите,
мы вас вызовем, если надо.
* * *
Если вышло писать историю,
Если вышло о битвах петь —
У окошка сиди в скриптории,
Где уместно пером скрипеть:
Чёрным соком дубовых шариков
Всласть напаивая стило,
Чаркой красного да сухариком
Подкрепляясь, чтоб дело шло.
А кровавым копьём историю
Позовут писать — не ходи:
Не расчислишь стрел траекторию
С оперённой стрелой в груди.
Мертвецу не воспеть викторию,
Мяснику не подняться ввысь…
Если вышло писать историю,
На замок от нее запрись.
* * *
Ласковая ты бабушка,
история древнего мира:
все картинками баловала,
сладостями кормила.
Был на диване триклиний,
триумвират на кресле,
триста спартанцев за шкафом
враз выдыхали: «Йесли!»
Строгая ты учительница,
история средневековья:
все рисовала виселицу,
все рифмовала с кровью.
Всё же твои ужастики
наши питали грезы:
Йорки шли на Ланкастеров,
алые тлели розы…
Злая ты, злая мачеха,
нынешняя история,
алчности математика,
ненависти фактория.
Ядерные пастилки,
лагерное барокко —
и ни единой картинки,
ни одного урока.
* * *
От заключения простого,
что Пушкин не читал Толстого,
какой-то холод в животе:
и мир не тот, и мы не те.
* * *
Нашу подругу Инну,
репрессированную через месяц после рождения
как члена семьи (а точнее — дочь)
изменника Родины,
расстрелянного в сорок три года
без суда и следствия, —
недавно реабилитировали
и дали льготу:
теперь она ездит в метро бесплатно,
еще и не пенсионерка — а вот поди ж ты!
Ей все завидуют.
* * *
Страна всё лето смотрит сериал
про жизнь в гареме. Роскошь и коварство.
Страна изнемогает от желанья
отдаться повелителю. Она
глядит на дверь: нейдёт ли добрый евнух
с шелками, шоколадом и шербетом?
Вот верный знак, что будет ночь любви,
а уж стонать протяжно мы умеем…
В гарем, в гарем! и больше никогда
не думать, как добыть еды для деток.
Жара. Июнь. Четырнадцатый год.
Тела убитых сложены в сарае.
ПЕСЕНКА СУДЕЙСКАЯ
Сказала тётенька судья
по кличке Ваша честь:
– Зачем комедию ломать,
с ходатайствами лезть?
Всё решено давным-давно –
уж так заведено.
Вам что, порукой наша честь?
Ну, это не смешно!
И вы решали как-то раз,
казнить или простить.
Спросили, помните, у вас:
«Кого вам отпустить?»
Сказали вам, что выбор есть –
и вами выбран вор…
Пойду, – сказала ваша честь, –
отксерю приговор.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ БЕЗ КОНЦА
Баю-баю-баиньки,
Прискакали заиньки.
Прискакали зайки,
Открутили гайки.
Ой беда, беда, беда,
Съедут с рельсов поезда!
А-а-а…
Баю-баю-баиньки,
Ускакали заиньки.
К нам пришли бабайки,
Закрутили гайки.
Ой беда, беда, беда,
Куда спрячемся, куда?
А-а-а…
Баю-баю-баиньки,
Воротились заиньки.
Воротились зайки,
Открутили гайки.
Ой беда, беда, беда…
* * *
Сидящему напротив
Улыбнись, улыбнись,
брат!
Трудный был у тебя
день,
даже просто поднять
взгляд —
вижу, вижу, тебе
лень.
Тут, в вагоне метро, —
как
в поликлинике: лязг,
плач
и за дверью стоит
мрак —
сумасшедший зубной
врач.
Я сказала б тебе,
брат,
если б ты услыхать
смог,
что вагон наш во тьме —
свят
и что поезд ведет
Бог,
и что ведом ему
страх
и надежда, как всем
здесь,
что не всё там, в конце, —
прах,
что никто не умрет
весь.
* * *
Радость ушла от меня,
ночью пожитки собрав.
Я подзову коня,
я поскачу стремглав.
– Радость моя, постой,
оборотись ко мне!
Вот уже вечность я мчу за тобой
на карусельном коне.
Меня никогда не тошнит.
Меня ничто не берёт.
Папа мой заплатил
за три поездки вперёд.
Съем я железный хлеб
и башмаки сношу,
а что вид мой нелеп,
так я же тебя смешу.
Все, что угодно душе,
сделаю, только не плачь.
Гладкий скакун из папье-маше –
чувствуешь, как горяч?
Я усажу тебя
спереди на седло,
я увезу тебя
туда, где всегда светло,
где старый парк за рекой,
над ним самолётный след,
где папа махнёт рукой
и купит еще билет.
* * *
Говорят, и говорят, и говорят,
и сверлят без передышки, и бурят,
и в ночи, уже раздевшись, говорят,
и в дверях, уже одевшись, говорят.
Вот министр просвещенья говорит:
– Слишком много просвещенья, – говорит.
А министр освещенья говорит:
– Эта лампочка сейчас перегорит.
Вот министр обороны говорит:
– Принеси мне в жертву сына, – говорит. –
Да молитвами зазря не беспокой,
Ведь бывает, что и выживет какой.
А вон тот уж так красиво говорит:
– Я ж люблю тебя, чего ты! – говорит.
– Я ж как сорок тысяч братьев! – говорит.
Только он над мёртвым телом говорит.
А еще они друг дружке говорят:
– Ваши речи – Богу в уши! – говорят.
– Бедный Бог, – ему тихонько говорю, –
Я тебе на Пасху плеер подарю.
ИСХОД
Я вот думаю: как они шли по морскому дну,
когда хлябь расчесали для них на прямой пробор?
Под ногами чавкало, и с двух сторон в вышину
уходили стены, сплошной водяной коридор.
Малыши на руках, а постарше-то ребятня
отставала, небось, кричала: «Смотри, смотри!»
И нельзя же было мимо пройти, не подняв
хоть одну ракушку, розовую внутри?
А какие чудища встречались им на пути!
А какие щупальца тянулись из толщи стен!
И не все понимали, зачем им туда идти,
и не все вспоминали, что сзади погоня и плен.
А когда ударила в бубен пророчица Мириам
и морские стены, с грохотом вновь сойдясь,
раздавили коней, расплющили египтян, –
содрогнулись они или сразу пустились в пляс?
* * *
Поминальную записку за меня рука кладет…
Н. Ванханен.
В христианском ли, буддийском
Храме, голову склоня,
Поминальную записку
Положите за меня.
В той часовне у дороги,
Где латынь и полумрак…
Я не знаю — в синагоге
Это можно или как?
Задавака, недотрога —
Вот и я не зря сгорю:
Обо мне напомнят Богу,
Как о Бобчинском царю.
В православной позолоте,
В честной кирхе без прикрас,
Листик клетчатый в блокноте
Если сыщется у вас, —
Надпишите и сложите,
Как бумажный самолет:
Там, в небесном общежитье,
Кто-нибудь да подберет.
ЗИМНИЙ РЭП С МАРЬ-ФЁДОРОВНОЙ
Марь-Фёдоровна в кухне
гладит рубашки
моего сына,
рассказывает про
своего сына.
Я сижу напротив,
листаю словарь,
перебираю рифмы
на слово «январь».
— Подобрал котенка,
выбросить жалко
и нельзя оставить:
съемная коммуналка.
Сказала мол устрою
к сестре на работу,
завезла подальше —
эх, да что там…
Я сижу киваю,
гляжу заторможенно,
в уме себя рифмую
с кем не положено.
Солнце показалось и
спать залегло.
— Такой был мальчик жалостливый!
Ничего, прошло.
* * *
Бродишь второй час,
шепчешь галиматью.
Господи, дай пас!
Вот чес-слово, забью!
Молнией — по двору,
мимо всей толкотни…
Ясное дело, вру,
ну хоть разок пасни!
Ты ли не знаешь, как
важно услышать вдруг,
чуть скосолапив башмак,
яблочный этот стук?
Рыжему — по ногам,
тощего обведу, —
жирно им, соплякам,
я уже вечность жду!
Мне бы забить хоть раз,
мне бы игру спасти,
Господи, дай пас!
А промахнусь — прости.
* * *
Спит животное собака…
Н. З.
Ночь дрожит от канонады,
в небо порскают огни.
— Хватит, милые, не надо!
— Нынче праздник, извини.
Ах, и правда, ведь сегодня
отмечает весь народ
Обрезание Господне,
в просторечье — Новый год.
Спит дитя, слегка поплакав,
чуть колышется Земля,
а животное собака
в ванной прячется, скуля.
…Но уже стихает грохот,
спит раввин, исполнив долг,
консервированный хохот
в телевизоре умолк.
На балконе мерзнет скутер,
шарит месяц по стене,
спит животное компьютер —
обновляется во сне.
* * *
Интернет —
это просто большой интернат:
в нем живут одинокие дети,
в нем живут одаренные дети
и совсем несмышленые дети.
А еще в нем живут
кровожадные,
беспощадные,
злые, опасные дети,
которым лучше бы жить
на другой планете.
Но они живут
вместе с нами
в большом интернате,
и от них, словно эхо, разносится:
— Нате! Нате!
Подавитесь! Взорвитесь!
Убейтесь!
Умрите, суки! —
и другие подобные звуки.
Мы бы вырубили им свет,
но боимся тьмы.
Мы позвали бы взрослых,
но взрослые — это мы.
* * *
Скоро некому, некому
будет нам рассказать,
как слеталися мессеры
плоть живую терзать,
как сходилися смершевцы
на зачистку своих,
как смотрели умершие
исподлобья на них,
как сестричка над раненым
голосила навзрыд,
что простынкою драною
с головою укрыт,
как отец мой наяривал,
не жалея смычка,
на румынских развалинах,
отстрелявши БК.
Будет некому, некому,
а пока ещё есть,
только негде и некогда,
и к чему это здесь?
ТРЁХСОТЫЙ
А трёхсотый спартанец
проболел Фермопилы —
провалялся в горячке
в соседней деревне,
и не смог оправдаться,
и не смог объясниться:
в Спарте с ним разговаривать отказались,
и вообще разговоров там не любили.
И трёхсотый, вовремя не убитый
и виной ужасною виноватый,
целый год подходящего ждал сраженья
и погиб как следует, при Платеях.
Вот такое чистилище: год молчанья.
Он не вёл дневник, не писал романа
«Фермопилы. Очерки очевидца»
или повести «Как я был забанен».
Ни стиха на глиняную табличку
не нанёс, домалчиваясь до смерти
и до памяти: ведь в конечном счёте
он сумел собой округлить число.
* * *
И кто-нибудь за сценой
скомандует: «Закат!»
И лексики обсценной
последует каскад.
И осветитель пьяный
рычаг найдёт во сне,
и вспыхнет луч румяный
в рисованном окне.
И вспыхнет луч прощальный,
вечерний, золотой,
над роскошью сусальной
и стильной нищетой,
и колокол чуть слышно
вздохнёт с колосников,
что ничего не вышло,
что воздух был таков.
И станет вдруг понятно,
что это навсегда,
что некуда обратно,
что больше никогда,
лишь темень во Вселенной
да надпись «Вдоха нет»…
И кто-нибудь за сценой
скомандует: «Рассвет!»
ТРИ КЛЮЧА
Юный слесарь большеглазый,
Большеглазый, большерукий,
Потерялся ключ от дома,
Смастери мне новый ключ.
Чтобы он легко вставлялся,
Поворачивался плавно,
Никогда бы не терялся
И на ощупь тёплый был.
А ещё, искусный мастер,
Смастери мне ключ скрипичный,
Материнский и отцовский,
И со звоном мелодичным
К той же связке прикрепи.
А потом, чудесный слесарь,
Ключ мне выточи кастальский:
Как он выглядит – не знаю,
Но положено поэту
При себе его иметь.
А холодный ключ забвенья
Ты оставь себе на память,
Спрячь куда-нибудь подальше,
Чтобы дети не нашли.
Ведь холодный ключ забвенья
Нужен старым и усталым,
Кто не в силах больше помнить,
Мы же – вечно будем жить.
* * *
Собака лежит как сфинкс,
наполовину в гостиной,
наполовину в прихожей.
Собака лежит как метафора —
наполовину в Европе,
наполовину в Азии.
Служба ее не трудна,
загадка ее не сложна:
она затрудняет проход,
но будит фантазию.
Собака лежит в дверях,
протянувши лапы вперед,
она улыбается Балтике,
хвостом виляет Китаю,
в ней черт-те сколько намешано
характеров и пород, —
вот вскочит! вот огрызнется,
собьется в стаю!
Но столько щенячьей дури
играет в ее крови,
что она себя полагает
лучшей собакой на свете
и думает, что достойна
большой и чистой любви,
а за свои метафоры
только мы сами в ответе.
* * *
Сограждане!
Затверживайте стихи наизусть,
загружайте головы Диккенсом
и Вальтер Скоттом!
Три аккорда и песенка
про испанскую грусть
обернутся спасительным хлебом,
а то и компотом.
Истинно говорю вам,
ибо хочу помочь:
перечитывайте Майн Рида,
чтоб избежать расправы.
Сколько бы ни тянулась
тысяча первая ночь,
не обезглавят знающего
последние главы.
Пересказывайте прочитанное,
упражняйте память и речь,
подзубрите Овидия —
он так уместен на зоне!
И соседи по камере
будут вас любить и беречь
и возьмут под свое покровительство
воры в законе.
ЗАПИСКА
Я никогда никому объяснить не в силах,
что у меня к чему. Про любой пустяк
мямлю: мол, исторически так сложилось,
так получилось, а пуще — сказалось так.
Добрый мой критик с розовыми щеками,
мысленно прижимаю тебя к груди
и оставляю на кухне тетрадь со стихами:
будешь анализировать — не буди.
* * *
За ткацкий стан, за виноградный пресс,
За прялку, мялку и иные штуки,
По мелочи, какими камнерез
И плотник, позабывшись, ранят руки,
За молоток сапожника, за круг
Гончарный, за кадушку и опару,
За кисть, за ножницы для кройки брюк,
За скрипку, Господи! и за гитару,
За мех кузнечный, дышащий, как грудь,
За почерневший тигель лаборантский —
Простишь ли, Боже, нам когда-нибудь
Щипцы, и дыбу, и сапог испанский?
