ВЕРА И ОТЧАЯНИЕ
Из книги «Отчаяние и спасение в творчестве Франца Кафки»
В творчестве Кафки есть много скептического, посягающего на основы веры. Но все-таки он — не поэт неверия и отчаяния. Скорее он поэт испытания веры, испытания в вере.
Поэтому он не из тех, у кого сомнение затвердело до неподвижной гримасы атеизма. Скорее его следует причислить к тем, кто в несказанных трудах ищет веру, кто среди отчаяния нашего не знающего любви времени заботливо оберегает слабый огонек надежды, снова и снова видя, как тот гаснет, и кому все-таки порой, в моменты милости, в периоды подъема даруется предчувствие спасения.
«Писательство как форма молитвы» — вот один из главных выводов, к которым пришел Кафка, наблюдая за самим собой. И в другом месте он констатирует: «Верить — значит: освободить в себе несокрушимое, точнее: освободиться, точнее: быть несокрушимым, точнее: быть». Снова и снова возвращается он к этому положению: в каждом человеке есть божественное ядро, нечто «несокрушимое», даже если ты, используя все разлагающий интеллект, не можешь добраться до этого несокрушимого и поэтому тебе кажется, что мир (как часто приходят сегодня к такому выводу!) вокруг рушится. «Не каждый может видеть истину, но каждый может быть ею», — гласит одно из важнейших высказываний Кафки об истине. Быть правдой, жить правдой, сделать правдой всю жизнь — вот цель, которая при всем отчаянии хранит почти-отчаявшегося от полной сдачи на произвол судьбы.
Фон, на котором разыгрывается эта драматичная борьба за спасение одной души (читай: борьба за спасение мира), у Кафки очень мрачен. Его легко принять за атмосферу всепоглощающего и выверенного отчаяния, нигилизма. Но сделать такой вывод было бы ошибкой. Обнаружить узкую пограничную зону, которая все-таки существует, которая отделяет позицию Кафки от беспросветного отчаяния — сложная задача, опять и опять встающая перед добросовестным толкователем, и разрешить ее он каждый раз может лишь приблизительно, не до конца.
Правда, Кафка не отвечает на зов Бога простым «да». Вероятно, сегодня, в один из худших периодов истории человечества, такое твердое «да» со всей ответственностью произнести и невозможно.
Говорить с Богом на ты? Нет ничего, что было бы дальше от позиции Кафки. Он вообще был мало склонен к столь общим решениям, и если говорить о политике (при значительной социальной* направленности его усилий), то полагал, прежде всего, что человечество пытается интуитивно нащупать путь своего развития. Правда, он верил еще и в глубоко инстинктивное чувство правильного. Но это чувство он считал нежным и капризным инструментом, хоть иногда невероятно чутким и очень точным. Иногда. А в большинстве случаев движение ощупью, увы, выводит на неверные пути. В этом море хаоса, необозримом для нас, непредсказуемые случайности порой помогают продвигаться. Они же могут нас и уничтожить. Тем не менее остается правильным принцип: держись и храни верность!** Вывод: божественное во всей своей полноте несоизмеримо с человеком, недоступно его меркам. Для этого свойства «несоизмеримости» Кафка находит все новые иносказания. * На сильную социальную направленность творчества Кафки, на его активный анализ политической жизни, в частности, на то, как его профессиональная деятельность в пражском ведомстве по страхованию рабочих от несчастных случаев на производстве пробуждала и обострила в нем сочувствие к положению эксплуатируемых слоев населения, я уже указывал в своей биографии Кафки, а также в книге «Franz Kafkas Glauben und Lehre» («Вера и учение Франка Кафки») и в моем романе «Stefan Rott oder Das Jahr dеr Entsscheidung» («Штефан Ротт, или Год решения»); см. также книгу Густава Яноуха «Разговоры с Кафкой». ** Отсюда у Кафки отрицательное отношение к нетерпению в «Размышлениях о грехе, страдании и т. д.», афоризмы 2 и 3. Кроме того, в его дневниках сказано: «Не отчаиваться, не отчаиваться и по поводу того, что ты не отчаиваешься. Когда кажется, что все уже кончено, откуда-то все же берутся новые силы, и это означает, что ты живешь» (Д, 175). В другом месте: «Сильный ливень. Встань под дождем, пусть ледяные струи пронзают тебя, скользни в воду, готовую унести тебя, но все же останься, жди, распрямившись, внезапно и нескончаемо вливающегося солнца» (Д, 214). — Можно полагать, что уже эти замечании явно исключают его из сферы безнадежно отчаявшихся.
Отсюда многие истории о животных в его творчестве. Как Бог не может быть понятен человеку или же может быть понятен очень неполно (Иов), так и животное непонятно или только частично понятно человеку. Равно как человек животному, как показал Кафка в своей меланхоличной пародии на атеизм, в «Исследованиях одной собаки», где собака перестает видеть человека и догадываться о его существовании. Основы религиозных убеждений Кафки можно было бы сформулировать так: «Божественное существует; но с постигающей способностью нашего человеческого разума оно несоизмеримо. Очень часто в ощущениях человека (за некоторыми исключениями) возникает лишь смутное преломленное изображение изначально божественного. «Императорское послание» до тебя не доходит. Но если ты постоянно и с любовью ждешь его («Но наступают сумерки, и ты сидишь у окна и мечтаешь о том, что он [императорский гонец] сейчас постучит в твою дверь», (1V, 23)), ты поступаешь правильно». — Что касается упомянутых счастливых «исключений», то стоит обратить внимание на еще один афоризм Кафки: «Вороны утверждают, что одна-единственная ворона способна уничтожить небо. Это не подлежит сомнению, но не может служить доводом против неба, ибо небо-то как раз и означает невозможность ворон» (1V, 275).
Сформулировав это положение (и ряд аналогичных), Кафка дал своеобразнейший вариант онтологического доказательства бытия Бога*. Уже сама обеспокоенность такими вопросами отличает нашего поэта от тех его последователей, кто (как Сартр, Беккет и др.) отрицает трансцендентный мир, то есть от тех, кто является антиподами Кафки, пусть даже и испытав его влияние. Антиподами, имена которых тем не менее часто произносят в одном ряду с его именем. * Защиту онтологического аргумента, которая достойна того, чтобы ее воспринимать всерьез, можно найти в книге Франца Брентано «О бытии Бога» (Franz Brentano. Vom Dasein Gottes. Verlag Felix Meiner 1929, S. 19-59). Книга вышла уже после смерти Кафки.
То, что наше время есть время отчаяния, потому что технический прогресс реакционен, уже можно особо не подчеркивать. Ядерные эксперименты ясно показывают, что нас ждет, если сердца не обратятся в радикально иную сторону Закосневший дух слишком цепко захвачен стихиями. «Лишь вечная любовь разъять способна». Еще не все выходы к этой любви перекрыты. Пока не поздно, надо опомниться. Такого ощущения «последнего мига», какое переживаем сейчас мы, во всемирной истории, вероятно, не было еще никогда.
«Последний миг» порождает отчаяние (правда, вместе с ним — и надежды, закаленные в огне), а отчаяние — писателей-негативистов, стремящихся (как некогда Маркион, зашедший в этом направлении дальше, чем кто-либо) разрушить веру в то, что мир создан добрым Творцом.
Так что же, и Кафка — такой маркионит либо экзистенциалист атеистического толка, неправильно понявший Кьеркегора? — Надо сказать, что есть немало дорог, и дорог отнюдь не кратких, по которым Кафка вроде бы шагает в ногу с негативистами. Но потом всегда наступает некий момент (и дальше мы будем говорить об этом подробнее), — момент, когда Кафка разворачивается в сторону, противоположную нынешнему течению. И именно такие моменты имеют решающее значение, они создают (хотя и конспективно) совершенно иной образ, чем тот, что создал славу Кафке. По моему мнению, именно эти тезисы, если их глубочайшим образом продумать, дают человечеству возможность спасения, хоть они меньше бросаются в глаза и меньше запоминаются, чем негативные черты в творчестве Кафки, которые обычно только и видят.
Если формулировать грубо, то особую значимость Кафке как религиозному мыслителю придает не то, что объединяет (или как бы объединяет) его с негативистской фракцией экзистенциалистов (Сартр), отрицающей абсолютные ценности, то есть не страсть к разрушению. Эта разрушительность в Кафке есть, но сквозь отчаяние мерцает нечто позитивное, и это-то и составляет его ядро, пусть даже порой он выражает это положительное начало так робко, так осторожно, обиняками, а то и почти со страхом, испуганно. Поэтическое значение Кафки, бесспорность оригинальности и подлинности творческого и языкового содержания его работ — вопреки всем сомнениям, всем теоретическим контроверзам — в доказательствах не нуждаются. Открытая дверь не станет более примечательна оттого, что в нее ломятся.
Но все-таки при всем, никем не оспариваемом, поэтическом величии Кафки важно, что это величие не в последнюю очередь обусловливают и определяют абсолютные ценности, что именно они придают ему совершенно особую манеру и наделяют особым достоинством (иногда принимающим юмористическую форму). В этом смысле «ангажированное искусство» оправдано, лишь бы оно было ангажировано абсолютными ценностями. Я рискну утверждать, что к искусству высшего порядка это относится всегда, даже если абсолютные ценности (например, с Божьей помощью) порой надевают маску задач, поставленных текущим временем.
Кафка умер еще до кошмара неограниченных диктатур и атомной бомбы, до апокалипсиса порабощенного индивида, — но он предчувствовал эти ужасы, пророчески предвосхитил их. Отсюда призрачно-бедственная, стесняющая дыхание мрачная атмосфера, которая ощущается в его романах. Именно предвосхищение страшного времени, наставшего намного позже, чем окончился жизненный путь поэта (например, сцена ареста, тайный судебный процесс в «Процессе»)*, отчасти объясняет сегодняшнее воздействие Кафки (в той мере, в какой оно объективно, а не связано со смятением чувств читателя). Франц Кафка словно бы пишет на злобу дня. Совесть этого дня нечиста перед ним. Ведь он уже заранее все описал и предостерег. Тем не менее мы и дальше бездумно пошли по ложному пути, по пути порабощения и безлюбости. * Другой пример такого предвидения, для которого у меня нет рациональных объяснений (здесь стоит вспомнить приведенный Шопенгауэром в «Парерга» I «Опыт духовидения»), можно найти в «Дневниках» Кафки, где в записи от б июня 1914 года в форме рассказа излагается история, происшедшая с чиновником магистрата Брудером», живо напоминающая сцены войны, которая разразилась только через два месяца. Далее, среди «Фрагментов» к «Приготовлениям к свадьбе в деревне» описана сцена депортации, каких при жизни Кафки на наших широтах не происходило. Поражает обилие точных деталей, с которыми Кафка прозревает печальные события.
Обычно, к сожалению, не эту «нечистую совесть» нашего времени подвергают подробному анализу, когда изучают сильное действие, оказываемое Кафкой на многих, особенно на неразвращенную молодежь, любящую чистоту и искренность его прозы. Судят совсем иначе: мол, причина этого действии — пессимизм Кафки, пессимизм безвольного, как бы со сладострастием погрязающего в самораспаде человека. Многие заявляли и, несомненно, будут писать и дальше (ведь ныне мы живем под такой звездой), что Кафка — поэт декаданса, поэт безнадежной потерянности, которая более не видит над собой ни неба, ни нравственного закона, которая не признает ничего, кроме своего Я, обреченного на ничтожество смерти и проклятие. Таких людей, упорно твердящих о пессимизме Кафки, не убедит и знакомство с записями в дневнике писатели вроде той, что сделана 16 октября 1921 года, где с трогательной скромностью и самоуничижением (против которого при жизни Кафки я тщетно боролся и которое было единственным его недостатком), но в то же время с однозначным, явственным неприятием отчаяния сказано следующее:
«Какой бы жалкой ни была моя первооснова, пусть даже «при равных условиях» (в особенности если учесть слабость воли), даже если она самая жалкая на земле, я все же должен, хотя бы в своем духе, пытаться достичь наилучшего; говорить же: я в силах достичь лишь одного, и потому это одно и есть наилучшее, а оно есть отчаяние, говорить так — значит прибегать к пустой софистике» (11, 314).
Не спорю: в дневнике есть и другие места, где Кафка словно поддается тому, что называет здесь «пустой софистикой». Но я и не собираюсь утверждать, что у Кафки нет настроении отчаяния. Это было бы глупо. Все, что я хочу доказать, можно выразить одной фразой: у него есть не только такие места, он — не поэт сугубого пессимизма, у него можно найти и выходы к надежде, выходы к спасению, которые тем тоньше, искреннее, убедительней, чем реже они встречаются. Ряд отрывков, подтверждающих присутствие у Кафки этик проблесков надежды и активности, можно будет прочесть далее в этой работе. Из них и из других мест, которые я не могу привести в полном объеме, можно было бы составить целый кафкианский молитвенник позитивной жизни, книжечку утешений, компендий верного направления. Если внимательно прочесть работы Кафки, станет совершенно ясно, что перед нами борьба благородной души за самоутверждение, в которой она порой слабеет и проигрывает бой, но иногда все-таки одерживает победу и видит впереди свет. Против «ужасных упростителей», видящих в Кафке только Вечно-Терпящего-Поражение — вот против кого я выступаю!
То, что именно мотив невыразимого страдания, мотив страха, стеснения и несвободы, нашли у него особо проникновенное выражение — это неоспоримо. Но все-таки между Кафкой и великими поэтами декаданса, чьи последователи всплывают теперь повсюду, есть значительное и принципиальное различие. Чтобы это стало понятней, нужно воображаемый мир образов, создаваемых гением поэта, отделить от жизненного ритма, и порыва, с которыми он входит в этот, созданный им самим, мир.
Мир страхов, ночных кошмаров, мир, где властвуют демонические силы и судебные приговоры — этот мир пронизывает все творчество Кафки — и в этом отношении он сходен с poetes maudits*, стоит в одном ряду (правда, лишь на первый взгляд) с Э.А. По, Бодлером, Э. Т А. Гофманом, рядом с «Бюваром и Пекюше» Флобера, этой всеохватывающей эпопеей универсального невезения. Но для Кафки характерно, что в этом мире адского знака минуса, который навязывает себя ему, он не хочет находиться, он изо всех сил вырывается из него. Да, направление, в котором он движется, можно почти точно определить его собственными словами: «Здесь я не брошу якорь). * «проклятыми поэтами» (франц.)
Из нынешнего состояния затмения Бога он стремится в иную атмосферу, к свободе и порядку даже если его желание гармонично вписаться в мир все время натыкается на насмешки и препятствия. Это стремление сохраняется, не угасает вопреки всем препонам.
А у подлинных декадентов, например, у Э. Т А. Гофмана и других поименованных выше властителей ночной стороны жизни, чувствуется чуть ли не восторг от пребывания в состоянии страха и слабости, странное удовлетворение, попустительство, с каким они ужасаются упадку и гибели, причем, как у Гофмана, порой сюда пришпиливается куцая благонамеренная мораль, которая, однако, никого не обманывает. Разумеется, такая характеристика мировоззренческой позиции какого-то автора ничего не говорит ни о его поэтической мощи, ни о яркости картин, им создаваемых. То, что и чувства слабого человека, чувства жеманного денди могут быть выражены с величайшей силой и громовыми словами, есть азбучная истина эстетики, — и все же в основании кроется таинственная связь высочайшего художественного творчества с необычайной этической чистотой, о чем можно скорее догадываться, но что невыразимо словами (см. сказанное выше об ангажированном искусстве).
