А. Бизяк
БОЛТЫ В УТРЕННЕЙ РОСЕ

«Когда б вы знали, из какого сора растут
стихи, не ведая стыда» …
    Анна Ахматова

Перефра­зируя цитату клас­сика, не устану повто­рять: «Всем лучшим во мне я обязан ВГИКу». И все-таки, да не обидятся на меня учителя, признаюсь, что первые и главные уроки мастер­ства я получил еще до ВГИКа, на Ташкент­ской кино­студии доку­мен­тальных и научно-попу­лярных фильмов.
Реша­ющую роль в моей сценарной биографии сыграл никто иной, как узбек­ский режиссер Гиба­левич Исай Хана­нович. Он считался непре­взой­денным королем «заказных» кино­картин. На киношном сленге — «зака­зухи», или «болты в томате». Это были учебно-произ­вод­ственные ленты, снятые по заказу различных мини­стерств и ведомств, заводов, фабрик, колхозов и совхозов.
Нужно заме­тить, что в первых своих фильмах Гиба­левич значился как Иса Гиба­лет­динов. Но затем, когда золотым дождем посы­па­лись дипломы и призы за его нетленки, руко­вод­ство Госкино Узбе­ки­стана разре­шило режис­серу вернуть свою фамилию.
Любой уважа­ющий себя режиссер-узбек, есте­ственно, чурался «заказух» и бежал от них, как от шайтана. Ханское ли это дело — лудить «болты в томате»?! Но Гиба­левич не только не гнушался зака­зу­хами, он без остатка отдавал им весь свой твор­че­ский потен­циал, возвышая их до уровня Высо­кого искусства.
В «болтах в томате» равных Гиба­ле­вичу не было не только на Ташкент­ской кино­студии, но и на всем простран­стве Средней Азии и Казахстана.
Но вернусь к своей истории.
После окон­чания филфака я стал рабо­тать журна­ли­стом. В свободные от репор­тер­ской прак­тики часы пристра­стился к писанию рассказов. Несколько из них даже были напе­ча­таны в респуб­ли­кан­ской прессе. Робкие попытки в осво­ении писа­тель­ской профессии меня всё более захва­ты­вали. Не давали спать. Я только что женился, но вместо сладостных утех моло­до­жена все ночи напролет отдавал писа­тель­ству, чем вызывал у молодой супруги законные претензии. Но ничего с собой поде­лать я не мог. Теща успо­ка­и­вала дочь: «Пусть уж лучше пишет по ночам, чем шляется с дружками».
Получив от тещи моральную поддержку, я всё глубже погру­жался в твор­че­ский процесс. Первые успехи вскру­жили голову настолько, что я отва­жился послать свои работы в москов­ские изда­тель­ства. Мучи­тельно ожидал поло­жи­тельных ответов. По многу раз на день срывался из редакции домой и открывал почтовый ящик. Но, увы, Москва молчала.
Прошло полгода, и ответы стали посту­пать. Форму­ли­ровки были разные, но смысл был один: «Серьезнее рабо­тайте над содер­жа­нием и формой, учитесь на лучших образцах совет­ской прозы». В каче­стве примеров приво­ди­лись имена тогдашних клас­сиков: Георгий Марков («Соль земли», «Стро­говы», «Сибирь», «Отец и сын»), Михаил Алек­сеев («Хлеб — имя суще­стви­тельное», «Ивушка непла­кучая», «Наслед­ники»), Всеволод Кочетов («Братья Ершовы», «Журбины», «Секре­тарь обкома») …
Должен признаться, что, будучи фило­логом, и имеющим в дипломе высокие оценки по лите­ра­туре, этих клас­сиков я не читал.
Внемля голосу взыс­ка­тельных москов­ских критиков, я отпра­вился в библио­теку и притащил домой пухлые тома реко­мен­ду­емых писа­телей. И вот тут у меня случился нервный срыв. Добро­со­вестно прошту­ди­ровав романы Маркова и Алек­сеева, на «Секре­таре обкома» Всево­лода Коче­това я сломался. И пере­стал писать. Вдох­но­вение писа­тель­ского твор­че­ства поки­нуло меня.
Вот тогда-то, порвав с писа­тель­ством, я пере­клю­чился на кино. Решил во чтобы то ни стало проби­ваться в кинематограф.
Начал «наво­дить мосты». Восполь­зо­вав­шись дружбой с молодым и перспек­тивным кино­опе­ра­тором Травицким, уже успевшим снять на «Узбек­фильме» несколько худо­же­ственных лент, я уговорил его привести меня на кино­студию и устроить встречу с кем-нибудь из режис­серов. К тому моменту у меня скопи­лось несколько, как мне каза­лось, смелых замыслов. Я был уверен, что они вызовут интерес.
Леня выслушал меня и дели­катно посоветовал:
— Ты не горя­чись. Давай попро­буем начать не сразу с «Узбек­фильма», а со студии доку­мен­тальных и научно-попу­лярных фильмов. Пойми, что на «Узбек­фильм» путь тебе пока заказан. У тебя ни опыта, ни имени, да к тому же пятая графа.
И он повел меня к доку­мен­та­ли­стам. Пообещал пробиться к самому Исаю Гиба­ле­вичу. И мягко подчеркнул, что у того, как и у меня, тоже пятая графа.
Так я впервые услышал имя Исая Гибалевича.
Гиба­левич сидел у монтаж­ного стола и клеил пленку очередной нетленки. Его помятое, измож­денное лицо выда­вало то ли крайнюю уста­лость от непо­сильной твор­че­ской работы, то ли следы вчерашней пьянки. Как я потом узнал, Исай почти не пил, а если пил, то крайне мало.
Леонид меня пред­ставил и сказал, что вот, привел начи­на­ю­щего автора, не имею­щего опыта в кино, но с инте­рес­ными, смелыми идеями.
Гиба­левич хмуро посмотрел на нас и предупредил:
— У вас не больше десяти минут. Завтра начи­на­ется озвучка, а у меня в картине еще корова не валя­лась. (Гиба­левич тогда работал над заказной картиной о выве­дении узбек­ской породы круп­ного рога­того скота).
Не теряя времени, я начал изла­гать свои сценарные задумки. Говорил я сбив­чиво и страстно. Сейчас уже не помню, что именно я тогда ната­ра­банил. Помню лишь одну доку­мен­тальную историю. О том, как зоотехник Садритдин Ниязов ценою жизни трех доярок спас сорок пять коров, которые в момент пожара нахо­ди­лись на совхозной ферме. О геро­и­че­ском поступке зоотех­ника я тогда писал в респуб­ли­кан­ской прессе.
Я все говорил и говорил. От моих историй лицо Травиц­кого воспла­ме­ни­лось, реакцию Исая я не видел. Зато я видел крупным планом глаза коровы на мони­торе монтаж­ного стола. От моего рассказа в глазах коро­вьей героини застыли страх и ужас.
Я только было приступил к новому рассказу, но Гиба­левич резко оборвал меня:
— Значит, так. Во втором квар­тале буду­щего года я запус­каюсь с фильмом «Халкабад»: мето­дичка по разве­дению садов в учебно-произ­вод­ственном совхозе «Халкабад» Ташкент­ской области. Пред­лагаю напи­сать сценарий. Но прошу учесть, что претен­дентов много. Нужно постараться.
Кино­студию я покидал с двояким чувством. Было как-то унизи­тельно начи­нать свой путь в кино с мето­дички. Но в то же время я был необык­но­венно горд и счастлив, что выпал шанс полу­чить первую реальную экранную работу.
Травицкий ободрил меня:
— Не вешай нос. Лично я начинал с маль­чика на побе­гушках. Таскал за режис­сером яуфы с отснятой пленкой. Ты же начи­наешь с фильма, где в титрах на первом месте будет значиться твоя фамилия. Причем, ни где-нибудь, а в фильме самого Исая Гиба­ле­вича. Полу­чишь фести­вальные награды и дипломы, тебя заметят. А там уж дальше — твори, выду­мывай и пробуй.
Чуть ли не ежедневно я отправ­лялся в Халкабад для сбора мате­риала. Без устали бродил в садах, вдыхая аромат души­стых ярко-красных яблок, любо­вался ровными рядами молодых дере­вьев, позна­ко­мился с дирек­тором совхоза, с заме­сти­телем по научно-мето­ди­че­ской работе, с парт­оргом и проф­оргом. Три или четыре раза выпивал (был грех) с комсоргом.
Возвра­щаясь вечером домой, я часто привозил к столу корзину яблок. Больше всех была довольна теща: она почув­ство­вала прок от зятя-сценариста.
Собрав необ­хо­димый мате­риал, пере­ло­патив груду мето­дичек, изучив труды ученых-садо­водов и четы­режды пере­смотрев знаме­нитый фильм «Мичурин», я засел за напи­сание сценария.
Работа продви­га­лась трудно. Сказа­лось отсут­ствие сценарных навыков и незнание драма­тур­ги­че­ских законов. Я впадал в депрессию. Изорвал в клочки первый вариант. Поры­вался сжечь второй. Жена и теща с трудом отговорили.
Наконец, сценарий был готов. Мне пока­за­лось, что я все-таки нашел то, что так мучи­тельно искал.
Рассказ о новом сорте яблок вылился в непри­ми­римую борьбу идей, в столк­но­вение гипотез, научных озарений и провалов, траги­че­ских ошибок и блиста­тельных побед. Реша­ющую роль в научных спорах, есте­ственно, сыграла партийная орга­ни­зация совхоза. Нашел я и прекрасную, как мне каза­лось, полную изоб­ра­зи­тельной симво­лики, заставку к фильму: пред­рас­светные необо­зримые сады и, на крупном плане, — жемчужные искри­стые росинки, обсы­павшие яблоко. Друзья, прочи­тавшие сценарий, нашли мою находку гениальной.
Я принес сценарий Гиба­ле­вичу. Забился в угол и с зами­ра­ньем сердца стал следить за его реак­цией. Тот взял сценарий и по диаго­нали (первую стра­ницу — слева вниз, вторую так же по диаго­нали, но уже справа вниз) бегло пробежал. С третьей по десятую стра­ницы читать не стал. С минуту пораз­мыслил и сухо произнес:
— Бывает хуже. Я беру его в работу.
Я облег­ченно выдохнул.
— Втрое сокра­тить, — продолжил Гиба­левич, — и никаких траги­че­ских ошибок и борьбы идей кроме борьбы с сель­хоз­вре­ди­те­лями. Оста­вить: озарения ученых, роль партий­ного бюро, высоту поса­дочной гряды, ширину поли­вочных дорожек, харак­те­ри­стики весенних саженцев, обрезку, опре­де­ление ростовой почки, удаление холо­стых побегов, чеканка, форми­ровка кроны, прищипки, оста­новка роста ненужной древе­сины и подкормка почвы.
Гиба­левич помолчал и впервые улыбнулся:
— А за росу на яблоках — спасибо. Отличная находка. Небось, у Бунина украл?
Я обиделся.
Гиба­левич рассмеялся:
— Успо­койся, Габри­лович… В худсо­вете о Бунине никто и слыхом не слыхал.
Потя­ну­лись долгие, томи­тельные дни. Что бы я ни делал, о чем бы я не думал, в голове были сплошные яблоки. Я извелся, с нетер­пе­нием ожидая, когда начнутся съемки.
Наконец, картину запу­стили. По такому случаю жена устроила празд­ничный обед. Позвали друзей, соседей и глав­ного редак­тора журнала «Новости узбек­ского кино».
В редакции я оформил отпуск и ежедневно пропадал на студии. Мне каза­лось, что весь студийный персонал смотрит только на меня. Мне мере­щи­лось, что за моей спиной завист­ливо шептали: «Это — автор «Халка­бада» … «Молодой такой, а уже картину получил» … «Говорят, лите­ра­туру бросил. С «Новым миром» поругался» …
Недоб­ро­же­ла­тели пытали тещу: «И где это ваш зятек посто­янно пропа­дает?». Теща с гордо­стью отве­чала: «У него сейчас съемочный период».
Наша кино­группа состояла из режис­сера Гиба­ле­вича, опера­тора, двух осве­ти­телей, помощ­ницы с «хлопушкой» и адми­ни­стра­тора Кильдиева.
На стареньком уазике мы ежедневно выез­жали в Халкабад. Там уже ждал приго­тов­ленный к нашему приезду плов, зеленый чай и вино «Ок Мусалас». Сытно загру­зив­шись, группа присту­пала к пере­ва­ри­ванию пищи и, парал­лельно, к съемкам.
Съемочный процесс меня крайне разо­ча­ровал. Я-то ждал на съемочной площадке твор­че­ских дискуссий, поиска выра­зи­тель­ного ракурса, смелых изоб­ра­зи­тельных решений, а на деле всё было рутинным, скучным и одно­об­разным. Все смот­рели на часы, дожи­даясь скорого отъезда.
Я, конечно, понимал: поса­дочные гряды, арыки, подкормка почвы, обра­ботка хими­ка­тами дере­вьев, замеры яблок — энту­зи­азма у худож­ников кино не вызы­вали. Особенно, когда Гиба­левич заставлял опера­тора Файзиева снимать методом кино­на­блю­дения «будни» жизне­де­я­тель­ности ябло­невой тли (мелкого бледно-зеле­ного вреди­теля с двумя хвосто­выми соко­выми трубоч­ками над брюшком): фикси­ро­вать на пленке, как спари­ва­ются микро­ско­пи­че­ские самки и самцы, как они откла­ды­вают яйца, как на тлю напа­дают муравьи и с аппе­титом слизы­вают их экскременты.
Но бывали случаи, когда сонная разме­ренная жизнь на съемочной площадке вдруг взры­ва­лась гейзером актив­ности. Дина­митом взрыва всегда являлся Гиба­левич. И непо­нятно, чего тут было больше — то ли выброса твор­че­ских идей, родив­шихся сейчас, сиюми­нутно, то ли прояв­ления его орга­ни­за­тор­ских талантов.
Помню, как снимали эпизод «Научная лабо­ра­тория совхоза». Нужно было снять лабо­ра­торию, в которой, по сценарию, творят халка­бад­ские ученые-перво­про­ходцы. Но невы­пол­ни­мость замысла заклю­ча­лась в том, что лабо­ра­тории как таковой в совхозе не было. В неухо­женной тесной комна­тенке с един­ственным ободранным столом висел плакат «Превратим страну в цветущий сад», порт­реты Мичу­рина и первого секре­таря ЦК Узбе­ки­стана това­рища Раши­дова. Стол был завален грудами пожел­тевших графиков, отчетов и таблиц, рядом с ними — чайник, пиала и засохшая лепешка. Вот и вся «лабо­ра­тория».
Нужно было что-то срочно пред­при­нять. Гиба­левич осмот­релся, походил по комнате, присел за стол, сдунул пыль с отчетов, хотел напол­нить пиалу, но чайник оказался пуст. Поры­висто поднялся, позвал адми­ни­стра­тора картины Киль­диева и приказал: из столовой прита­щить в «лабо­ра­торию» несколько столов, сгонять в райцентр Янгиюль и привезти из поли­кли­ники пару-тройку микро­скопов, меди­цин­ские лабо­ра­торные весы, белые врачебные халаты, марлевые проти­во­грип­позные повязки, колбочки, пробирки и побольше лекар­ственных флакон­чиков; из дирек­тор­ского каби­нета принести оконную плюшевую штору и теле­фонный аппарат.
Пока Киль­диев гонял в райцентр, в комнату доста­вили двух симпа­тичных молодых узбечек, одного тата­рина, и совхоз­ного бухгал­тера Николая Евстиг­не­е­вича Пряхина — седо­вла­сого, в очках, похо­жего на акаде­мика Капицу.
Гиба­левич разъ­яснил стати­стам роль ученых-садо­водов, построил мизан­сцену, поставил кино­ка­меру. В это время из райцентра подо­спел Киль­диев. Привез все, что было велено. Неувязка вышла с меди­цин­скими хала­тами: оста­вить медра­бот­ников без халатов запретил главврач.
После неболь­шого заме­ша­тель­ства режиссер и здесь нашелся. Само­лично побежал в столовую и, на глазах изум­ленных посе­ти­телей, заставил работ­ников столовой снять халаты и на время пере­дать ему.
Через час объект для съемки был готов. За акку­рат­ными столами, устав­лен­ными микро­ско­пами, пробир­ками и колбами, сидели обла­ченные в халаты «ученые» и вдум­чиво «рабо­тали».
На каждом из столов лежали горкой яблоки.
— Все молчат! — приказал «ученым» Гиба­левич. — Съёмка несин­хронная. При монтаже наложим диктора. Камера! Мотор!
Подбе­жала асси­стентка, щелк­нула хлопушкой:
— «Совхозная научная лабо­ра­тория». Дубль первый!
Через четыре дня после проявки мате­риала обна­ру­жи­лось, что весь отснятый эпизод полетел в корзину. На халатах, скло­нив­шихся над микро­ско­пами «ученых» преда­тельски виднелся штамп — «Общепит Янги­юль­ского района. Столовая совхоза «Халкабад».
Но ради спра­вед­ли­вости хочу заме­тить: подобные проколы у Гиба­ле­вича случа­лись крайне редко. В основном, каждый эпизод в его картинах считался эталоном правды факта.
Съемки подошли к концу. Был отснят весь необ­хо­димый мате­риал. За исклю­че­нием самого поэти­че­ского кадра — яблока, усыпан­ного утренней росой. Гиба­левич решил его поста­вить в финал картины. Под музыку Мусорг­ского «Рассвет на Москве-реке».
И вот, звонит мне Гибалевич:
— Завтра отправ­ля­емся снимать твою росу на яблоке. Смотри, не проспи, Довженко…
Какое там проспать?! В ту ночь я не ложился. Памятуя о времени восхода солнца, когда его лучи еще не обожгут росу на яблоке, я понимал, что выезд будет ранним. В пять утра я был уже на студии. Разбудил охран­ника. Тот чертых­нулся и сказал, что я валяю дурака. На студии никто еще не появлялся.
Наконец, к десяти часам приехал Гиба­левич. Я бросился к нему. Он почему-то был до безоб­разия спокоен.
— Исай Хана­нович! Уходит время! Роса нас ждать не будет! Где съемочная группа?
Гиба­левич присел на табу­ретку в комнате охран­ника, наполнил пиалу горячим чаем.
— Ну, чего ты подни­маешь панику? Будет тебе яблоко в росе.
— Когда?!
— Когда приедем, тогда и будет, — ответил режиссер.
К один­на­дцати стала соби­раться группа. Наш уазик стоял на техосмотре, пришлось бежать в произ­вод­ственный отдел и выби­вать другой авто­мо­биль. К двена­дцати подъ­ехал резервный газик. С выбитым боковым стеклом, с дырявым тентом.
Стали загру­жаться. У опера­тора Файзиева неожи­данно заба­рах­лила камера. Он потащил ее к меха­никам. На ремонт ушло еще не менее полу­тора часов.
В два пятна­дцать попо­лудни мы, наконец, поехали в совхоз.
Я, насу­пив­шись, забился в угол. Куда мы едем, для чего?..
Авгу­стов­ский зной врывался в боковое разбитое окно, обжигал лицо.
Гиба­левич обнял меня за плечи.
— Не печалься, Эйзен­штейн. Было б яблоко, а роса найдется…
К четырем мы были в Халка­баде. Нас тради­ци­онно ждали с пловом.
— Рис уже распа­рился, а вас все нет… — сокру­шался комсо­моль­ский секретарь.
— Сначала дело, плов потом, — ответил Гиба­левич. Неспешно подошел к котлу и стал вдыхать пловный аромат.
— Исай Хана­нович, уходит время! — торопил я режиссера.
— Экий ты нетер­пе­ливый, — рассме­ялся Гиба­левич. — Ну, пойдем, будем выби­рать натуру.
Мы вошли в ябло­невый сад.
Росы, есте­ственно, и в помине не было. На ветвях раска­чи­ва­лись спелые, горячие от солнца, яблоки.
После долгой пере­палки с опера­тором наконец-то выбрали объект: раски­ди­стое дерево с ярко-крас­ными огром­ными плодами.
Оператор приго­то­вился снимать.
— Возь­мешь наездом. С общего на средний, а потом на крупный.
— Как прика­жете, — ответил оператор.
И тут свер­ши­лось главное. Гиба­левич медленно подошел к плоду, тщательно обтер его носовым платком и… плюнул на него.
Я онемел.
Гиба­левич не спеша вышел из кадра и дал команду оператору:
— Снимай, как я велел.
Застре­ко­тала камера. У меня было такое чувство, будто плюнули не в яблоко, а в мое лицо.
Файзиев отснял четыре дубля.
— Доста­точно, — Гиба­левич дал отмашку.
Прошла неделя. На студии я не появ­лялся. Боялся посмот­реть сотруд­никам в глаза. Дома я ни с кем не разго­ва­ривал. Молчал, как ябло­невое дерево.
На девятый день Гиба­левич снова позвонил:
— Долго будешь басто­вать? Немед­ленно приезжай на студию! Сегодня сдача фильма.
В просмот­ровом зале сидела вся наша кино­группа, руко­вод­ство студии, члены худсо­вета, заказ­чики из мини­стер­ства сель­ского хозяйства.
Сгорая от пред­сто­я­щего стыда, я не мог дождаться, когда погаснет свет.
Наконец, свет погас и просмотр начался. Что проис­хо­дило на экране, я не помню. Я ждал финальных кадров.
И вот я вижу, как на экран вплы­вает крупным планом яблоко. И на его пурпурно-красной кожуре пере­ли­ва­ется всеми цветами радуги роса. Зазву­чали мощные аккорды симфо­ни­че­ской поэмы Мусоргского.
В просмот­ровом зале дали свет. Разда­лись аплодисменты.
Присту­пили к обсуж­дению. Первым слово взял заказчик. Он начал так: «У вас, работ­ников кино, бытует уничи­жи­тельное мнение о заказных картинах — «болты в томате». Должен вам сказать, това­рищи, что, возможно, вы и правы. Но болты бывают разные. Болты, к которым прика­са­ется рука худож­ника — великое искус­ство. Яблоко в росе — это большая, насто­ящая поэзия. Буду хода­тай­ство­вать о присуж­дении картине высшей категории» …
Я выходил из зала потря­сенный. И главная заслуга в этом принад­ле­жала Гибалевичу.