Семьдесят лет кряду Генри Уильям Филд писал рассказы, которых никто никогда не печатал, и вот однажды в поло­вине двена­дца­того ночи он поднялся и сжег десять милли­онов слов. Отнес все руко­писи в подвал своего мрач­ного старого особ­няка, в котельную, и швырнул в печь.
– Вот и все, – сказал он и, разду­мывая о своих напрасных трудах и загуб­ленной жизни, вернулся в спальню, полную всяче­ских анти­кварных дико­винок, и лег в постель. – Зря я пытался изоб­ра­зить наш безумный мир, это была ошибка. Год 2257- й, ракеты, атомные чудеса, стран­ствия к чужим планетам и двойным солнцам. Кому же это под силу! Пробо­вали-то все. И ни у одного совре­мен­ного автора ничего не вышло.
Космос слишком необъ­ятен, думал он. Межзвездные корабли слишком быстры, открытия атомной науки слишком внезапны. Но другие с грехом пополам все же печа­та­лись, а он, богатый и праздный, всю жизнь потратил впустую.
Целый час он терзался такими мыслями, а потом побрел через ночные комнаты в библио­теку и зажег фонарь. Среди книг, к которым полвека никто не прика­сался, он наудачу выбрал одну. Книге минуло три столетия, ветхие стра­ницы пожел­тели, но он впился в эту книгу и жадно читал до самого рассвета…
В девять утра Генри Уильям Филд выбежал из библио­теки, кликнул слуг, вызвал по теле­ви­зору юристов, друзей, ученых, литераторов.
– Приез­жайте сейчас же! – кричал он.
Не прошло и часу, как у него собра­лось человек двена­дцать; Генри Уильям Филд ждал в каби­нете – встре­панный, небритый, до непри­личия взбу­до­ра­женный, пере­пол­ненный каким-то непо­нятным, лихо­ра­дочным весе­льем. Высох­шими руками он сжимал толстую книгу и, когда с ним здоро­ва­лись, только смеялся в ответ.
– Смот­рите, – сказал он наконец, – вот книга, ее написал исполин, который родился в Эшвиле, штат Северная Каро­лина, в тысяча девя­ти­сотом году. Он давно уже обра­тился в прах, а когда-то написал четыре огромных романа. Он был как ураган. Он вздымал горы и вбирал в себя вихри. Пятна­дца­того сентября тысяча девятьсот трид­цать вось­мого года он умер в Балти­море, в боль­нице Джона Хопкинса, от древней страшной болезни – пнев­монии, после него остался чемодан, набитый руко­пи­сями, и все карандашом.
Собрав­шиеся посмот­рели на книгу
«Взгляни на дом свой, ангел».
Старик Филд выложил на стол еще три книги: «О времени и о реке», «Паутина и скала», «Домой возврата нет».
– Их написал Томас Вулф, – сказал он. – Три столетия он поко­ится в земле Северной Каролины.
– Неужели же вы созвали нас только затем, чтобы пока­зать книги какого-то мерт­веца? – изуми­лись друзья.
– Нет, не только! Я созвал вас, потому что понял: Том Вулф – вот кто нам нужен! Вот человек, созданный для того, чтобы писать о великом, о Времени и Простран­стве, о галак­тиках и косми­че­ской войне, о метеорах и планетах. Он любил и описывал все вот в таком роде, вели­че­ственное и грозное. Просто он родился слишком рано. Ему нужен был мате­риал поис­тине гран­ди­озный, а на Земле он ничего такого не нашел. Ему следо­вало родиться не сто тысяч дней назад, а сегодня.
– А вы, боюсь, немного опоз­дали, – заметил профессор Боултон.
– Ну, нет! – отрезал старик. – Я-то не дам действи­тель­ности меня обокрасть. Вы, профессор, ставите опыты с путе­ше­ствиями во времени. Надеюсь, вы уже в этом месяце достроите свою машину. Вот вам чек, сумму проставьте сами. Если пона­до­бятся еще деньги, скажите только слово. Вы ведь уже путе­ше­ство­вали в прошлое?
– Да, на несколько лет назад, но не на столетия…
– А мы добьемся столетий! И вы все, – он обвел присут­ству­ющих неистовым, свер­ка­ющим взором, – будете помо­гать Боул­тону. Мне необ­ходим Томас Вулф.
Все ахнули.
– Да-да, – подтвердил старик. – Вот что я задумал. Вы доста­вите мне Вулфа Сообща мы выполним великую задачу, полет с Земли на Марс будет описан так, как способен это сделать один лишь Томас Вулф!
И все ушли, а Филд остался со своими книгами, он листал ветхие стра­ницы и, кивая, бормотал про себя.
– Да, да, конечно! Том – вот кто нам нужен. Том – самый подхо­дящий парень для этого дела.
Медленно влачился месяц. Дни упорно не желали расста­ваться с кален­дарем, нескон­чаемо тяну­лись недели, и Генри Уильям Филд готов был взвыть от отчаяния.
На исходе месяца он однажды проснулся в полночь. Трезвонил телефон. В темноте Филд протянул руку.
– Слушаю.
– Говорит профессор Боултон
– Что скажете?
– Я отбываю через час.
– Отбы­ваем? Куда? Вы что, бросаете работу? Это невозможно!
– Позвольте, мистер Филд Отбываю – это значит отбываю.
– Так вы и вправду отправляетесь?
– Через час.
В тысяча девятьсот трид­цать восьмой? Пятна­дцатое сентября?
– Да.
– Вы точно запи­сали дату? Вдруг вы прибу­дете, когда он уже умрет? Смот­рите не опоз­дайте! Поста­рай­тесь попасть туда загодя, скажем, за час до его смерти.
– Хорошо.
– Я так волнуюсь, насилу держу в руках трубку. Счаст­ливо, Боултон! Доставьте его сюда в целости и сохранности.
– Спасибо, сэр. До свидания.
В трубке щелкнуло.
Генри Уильям Филд лежал без сна, ночь отсчи­ты­вала минуты. Он думал о Томе Вулфе как о давно поте­рянном брате, кото­рого надо поднять невре­димым из-под холод­ного могиль­ного камня, возвра­тить ему плоть и кровь, горение и слово И всякий раз он трепетал при мысли о Боул­тоне – о том, кого ветер Времени уносит вспять, к иным кален­дарям, к иным лицам.
«Том, – в полу­дреме думал он с бессильной нежно­стью, словно старик отец, взыва­ющий к люби­мому, давно поте­рян­ному сыну – Том, где ты сейчас? Приходи, мы тебе поможем, ты непре­менно должен прийти ты нам так нужен! Мне это не под силу, Том, и никому из нас, тепе­решних, не под силу. Раз уж я сам не могу с этим спра­виться, так хоть помогу тебе У нас ты можешь шутя играть раке­тами, Том, вот тебе звезды – пригоршни цветных стек­лышек. Бери все, что душе угодно, у нас все есть. Тебе придутся по вкусу наше горение и наши стран­ствия – они созданы для тебя. Мы, нынешние, – жалкие писаки, Том, я всех перечел, и ни один тебя не стоит. Я одолел многое множе­ство их сочи­нений, Том, и нигде ни на миг не ощутил. Простран­ства – для этого нужен ты! Дай же старику то, к чему он стре­мился всю жизнь, ведь Бог свиде­тель, я всегда ждал, что сам ли я или кто другой напишет наконец поис­тине великую книгу о звездах, – и ждал напрасно. Каков ты ни есть сегодня ночью, Том Вулф, покажи, на что ты способен. Эту книгу ты гото­вился создать. Критики говорят – эта прекрасная книга уже сложи­лась у тебя в голове, но тут жизнь твоя оборва­лась. И вот выпал случай, Том, ты ведь его не упустишь? Ты ведь послу­ша­ешься и придешь к нам, придешь сегодня ночью и будешь здесь утром, когда я проснусь? Правда, Том?»
Веки Филда смежи­лись, смолк язык, лихо­ра­дочно лепе­тавший все ту же настой­чивую мольбу; уснули губы.
Часы пробили четыре.
Он пробу­дился ясным трезвым утром и ощутил в груди нарас­та­ющий прилив волнения. Он боялся мигнуть – вдруг то, что ждет его где-то в доме, кинется бежать, хлопнет дверью и исчезнет навеки. Он прижал руки к худой стар­че­ской груди.
Вдалеке… шаги…
Одна за другой отво­ря­лись и затво­ря­лись двери. В спальню вошли двое.
Филд слышал их дыхание. И уже различал походку. У одного мелкие акку­ратные шажки, точно у паука, – это Боултон. Поступь второго выдает чело­века рослого, круп­ного, грузного.
– Том? – вскрикнул старик. Он все еще не открывал глаз.
– Да, – услышал он наконец.
Едва Филд увидел Тома Вулфа, образ, созданный его вооб­ра­же­нием, лопнул по всем швам, как слишком тесная одежка на большом не по возрасту ребенке.
– Дай я на тебя погляжу, Том Вулф! – снова и снова твердил Филд, неук­люже вылезая из постели. Его трясло. – Да подни­мите же шторы, дайте на него посмот­реть! Том Вулф, неужели это ты?
Огромный, плотный Том Вулф смотрел на него сверху вниз, расто­пырив тяжелые руки, чтобы не поте­рять равно­весия в этом незна­комом мире. Он посмотрел на старика, обвел глазами комнату, губы его дрожали.
– Ты совсем такой, как тебя описы­вали, Том, только больше. Томас Вулф засме­ялся, захо­хотал во все горло – решил, должно быть, что сошел с ума или видит какой-то нелепый сон; шагнул к старику, дотро­нулся до него, огля­нулся на профес­сора Боул­тона, ощупал свои плечи, ноги, осто­рожно покашлял, приложил ладонь ко лбу.
– Жара больше нет, – сказал он. – Я здоров.
– Конечно, здоров, Том!
– Ну и ночка! – сказал Томас Вулф. – Тяжко мне пришлось. Я думал, ни одному боль­ному на свете не бывало так худо. Вдруг чувствую – плыву. И подумал: ну и жар у меня. Чувствую, меня куда-то несет. И подумал: все, умираю. Подходит ко мне человек. Я подумал – гонец Госпо­день. Взял он меня за руки. Чую – элек­три­че­ством пахнет. Взлетел я куда-то вверх, вижу-медный город. Ну, думаю, прибыл. Вот оно, царство небесное, а вот и врата! Окоченел я с головы до пят, будто меня держали в снегу. Смех разби­рает, надо мне что-то делать, а то я окон­ча­тельно решу, что спятил. Вы ведь не господь Бог, а? С виду что-то не похоже.
Старик рассмеялся.
– Нет-нет, Том, я не Бог, только прики­ды­ваюсь. Я Филд. – Он опять засме­ялся. – Надо же! Я так говорю, как будто он может знать, кто такой Филд. Том, я Филд, финан­совый туз, – кланяйся пониже, целуй руку. Я Генри Филд, мне нравятся твои книги. Я перенес тебя сюда. Подойди-ка.
И старик потащил Вулфа к широ­чен­ному зеркаль­ному окну.
– Видишь в небе огни, Том?
– Да, сэр.
– Фейер­верк видишь?
– Вижу.
– Это совсем не то, что ты думаешь, сынок. Нынче не Четвертое июля. Не как в твое время. Теперь у нас каждый день – праздник неза­ви­си­мости. Человек объявил, что он свободен от Земли. Власть земного притя­жения давным-давно сверг­нута. Чело­ве­че­ство побе­дило. Вон та зеленая «римская свеча» летит на Марс. А тот красный огонек – ракета с Венеры. И еще… видишь, сколько их? Желтые, голубые… Это межпла­нетные корабли.
Томас Вулф смотрел во все глаза, точно ребенок-великан, заво­ро­женный много­цвет­ными огнен­ными чуде­сами, что свер­кают и кружат в июль­ских сумерках, и вспы­хи­вают, и разры­ва­ются с оглу­ши­тельным треском.
– Какой теперь год?
– Год ракеты. Смотри! – Старик коснулся каких-то растений, и у него под рукой они вдруг расцвели. Цветы были точно белое и голубое пламя. Они пламе­нели, искри­лись прохлад­ными удли­нен­ными лепест­ками. Венчики их были два фута в попе­реч­нике и холодно голу­бели, словно осенняя луна. – Это лунные цветы, – сказал Филд. С обратной стороны Луны. – Он чуть коснулся их, и они осыпа­лись сереб­ряным дождем, брыз­нули белые искры и растаяли в воздухе. – Год ракеты. Вот тебе подхо­дящее название, Том. Вот почему мы пере­несли тебя сюда: ты нам нужен. Ты един­ственный человек, способный совла­дать с Солнцем и не обра­титься в жалкую горсточку золы. Мы хотим, чтобы ты играл Солнцем, как мячом, – Солнцем и звез­дами. И всем, что увидишь по пути на Марс.
– На Марс? – Томас Вулф обер­нулся, схватил старика за плечо, накло­нился, недо­вер­чиво всмат­ри­ваясь ему в лицо.
– Да. Ты летишь сегодня в шесть.
Старик поднял затре­пе­тавший в воздухе розовый билетик и ждал, когда Том дога­да­ется его взять.
Было пять часов.
– Да-да, конечно, я очень ценю все, что вы сделали! – воскликнул Томас Вулф.
– Сядь, Том. Пере­стань бегать из угла в угол.
– Дайте дого­во­рить, мистер Филд, дайте мне кончить, я должен выска­зать все до конца.
– Мы уже столько часов спорим, – в изне­мо­жении взмо­лился Филд.
Они прого­во­рили с утрен­него завтрака до полудня и с полудня до вечер­него чая, пере­хо­дили из одной комнаты в другую (а их была дюжина) и от одного довода к другому (а их было десять дюжин); обоих бросало в жар, и в холод. И снова в жар.
– Все сводится вот к чему, – сказал наконец Томас Вулф. – Не могу я здесь оста­ваться, мистер Филд. Я должен вернуться. Это не мое время. Вы не имели права вмешиваться…
– Но…
– Моя работа была в самом разгаре, а лучшую свою книгу я еще и не начал – и вдруг вы хватаете меня и пере­но­сите на три столетия вперед. Вызо­вите профес­сора Боул­тона, мистер Филд. Пускай он посадит меня в свою машину, какая она ни есть, и отправит обратно в тысяча девятьсот трид­цать восьмой, там мое время и мое место. Больше мне от вас ничего не надо.
– Неужели ты не хочешь увидеть Марс?
– Еще как хочу! Но я знаю, это не для меня. Вся моя работа пойдет прахом. На меня нава­лится груда ощущений, которые я не смогу вместить в мои книги, когда вернусь домой.
– Ты не пони­маешь, Том, ты просто не понимаешь.
– Прекрасно понимаю, вы эгоист.
– Эгоист? – пере­спросил старик. – Да, конечно, и еще какой! Ради себя и ради других.
– Я хочу вернуться домой.
– Послушай, Том…
– Вызо­вите профес­сора Боултона!
– Том, я очень не хотел тебе гово­рить… Я наде­ялся, что не придется, что в этом не будет нужды. Но ты не остав­ляешь мне выбора.
Старик протянул руку к заве­шенной стене, отдернул занавес, открыв большой белый экран, и начал вращать диск, набирая какие-то цифры; экран замерцал, ожил, огни в комнате медленно померкли – и перед глазами возникло кладбище.
– Что вы делаете? – резко спросил Вулф, шагнул вперед и уста­вился на экран.
– Я совсем этого не хотел, – сказал старик. – Смотри.
Клад­бище лежало перед ними в ярком свете летнего полдня. С экрана потя­нуло жарким запахом летней земли, разо­гре­того гранита, свеже­стью журча­щего по сосед­ству ручья. В ветвях дерева свистела какая-то пичуга. Среди могильных камней кивали алые и желтые цветы, экран двигался, небо пово­ра­чи­ва­лось, старик вертел диск, увели­чивая изоб­ра­жение… и вот посреди экрана выросла мрачная гранитная глыба – она растет, близится, запол­няет все, они уже ничего больше не видят и не чувствуют, и в полу­темной комнате Томас Вулф, подняв глаза, читает высе­ченные на граните слова – раз, другой, третий… И задох­нув­шись, пере­чи­ты­вает вновь, ибо это его имя:
ТОМАС ВУЛФ
и дата его рождения, и дата смерти, и в холодной комнате пахнет души­стым зеленым папоротником.
– Выклю­чите, – сказал он.
– Прости, Том.
– Выклю­чите, ну! Не верю я этому.
– Это правда.
Экран почернел, и комнату накрыл полу­ночный небо­свод, она стала склепом, едва чувство­ва­лось последнее дыхание цветов.
– Значит, я уже не проснулся, – сказал Томас Вулф.
– Да. Ты умер тогда, в сентябре тысяча девятьсот трид­цать восьмого.
– И не дописал книгу.
– Ее напе­ча­тали другие, они отнес­лись к ней очень бережно, сделали за тебя все, что надо.
– Я не дописал свою книгу, не дописал!
– Не горюй так.
– Вам легко говорить!
Старик все не зажигал света. Ему не хоте­лось видеть Тома таким.
– Сядь, сынок.
Молчание.
– Том?
Ника­кого ответа.
– Сядь, сынок. Хочешь чего-нибудь выпить?
Вздох, потом сдав­ленное рычание, словно застонал раненый зверь.
– Это неспра­вед­ливо, нечестно! Мне надо было еще столько сделать!
Он глухо зарыдал.
– Пере­стань, – сказал старик. – Слушай. Выслушай меня. Ты еще жив – так? Здесь, сейчас ты живой? Ты дышишь и чувствуешь, верно?
Томас Вулф ответил не сразу:
– Верно.
– Так вот… – В темноте Филд подался вперед. – Я перенес тебя сюда. Том, я даю тебе еще одну возмож­ность. Лишний месяц или около того. Думаешь, я тебя не опла­кивал? Я прочел твои книги, а потом увидел надгробный камень, который триста лет точили ветер и дождь, и подумал – такого таланта не стало! Эта мысль меня просто убила, поверь. Просто убила! Я не жалел денег, лишь бы найти какой-то путь к тебе. Ты получил отсрочку – правда, короткую, очень короткую. Профессор Боултон говорит, если очень повезет, мы сумеем продер­жать каналы Времени откры­тыми два месяца. Он будет держать их для тебя два месяца, но не дольше. За этот срок ты должен напи­сать книгу, Том, ту книгу, которую мечтал напи­сать, – нет-нет, сынок, не ту, которую ты писал для совре­мен­ников, они все умерли и обра­ти­лись в прах, этого уже не изме­нить. Нет, теперь ты создашь книгу для нас, живущих, она нам очень-очень нужна. Ты оста­вишь ее нам ради себя же самого, она будет во всех отно­ше­ниях выше и лучше твоих прежних книг… ведь ты ее напи­шешь, Том? Можешь ты на два месяца забыть тот камень, боль­ницу – и писать для нас? Ты напи­шешь, правда. Том?
Комнату медленно заполнил свет. Том Вулф стоял и смотрел в окно – большой, массивный, а лицо бледное, усталое. Он смотрел на ракеты, что проно­си­лись в неярком вече­ре­ющем небе.
– Я сперва не понял, что вы для меня сделали, – сказал он. – Вы мне даете еще немного времени, а время мне всего дороже и нужней, оно мне друг и враг, я всегда с ним воевал, и отбла­го­да­рить вас я, видно, могу только одним способом. Будь по-вашему… – Он запнулся. – А когда я кончу работу? Что тогда?
– Вернешься в боль­ницу, Том, в тысяча девятьсот трид­цать восьмой год.
– Иначе нельзя?
– Мы не можем изме­нить Время. Мы взяли тебя только на пять минут. И вернем тебя на боль­ничную койку через пять минут после того, как ты ее оставил. Таким образом, мы ничего не нарушим. Все это уже история. Тем, что ты живешь сейчас с нами, в будущем, ты нам не повре­дишь. Но если ты отка­жешься вернуться, ты повре­дишь прошлому, а значит, и буду­щему, многое пере­вер­нется, будет хаос.
– Два месяца, – сказал Томас Вулф.
– Два месяца.
– А ракета на Марс летит через час?
– Да.
– Мне нужны бумага и карандаши.
– Вот они.
– Надо соби­раться. До свидания, мистер Филд.
– Счаст­ливо, Том.
Шесть часов. Заходит солнце. Небо алеет, как вино. В просторном доме тишина. Жарко, но старика знобит, и вот наконец появ­ля­ется профессор Боултон.
– Ну как, Боултон? Как он себя чувствовал, как держался на космо­дроме? Да гово­рите же!
Профессор улыбается.
– Он просто чудище – такой великан, ни один скафандр ему не впору, пришлось спешно делать новый. Жаль, вы не видели, что это было: все-то он обошел, все ощупал, приню­хи­ва­ется, как большой пес, говорит без умолку, глаза круглые, нена­сытные. И от всего приходит в восторг – прямо как мальчишка!
– Дай-то Бог, дай Бог! Боултон, а вы правда продер­жите его тут два месяца?
Профессор нахмурился.
– Вы же знаете, он не принад­лежит нашему времени. Если энергия здесь хоть на миг ослабнет, Вулфа разом притянет обратно в прошлое, как бумажный мячик на резинке. Поверьте, мы всячески стара­емся его удержать.
– Это необ­хо­димо, поймите! Нельзя, чтобы он вернулся, не докончив книгу! Вы должны…
– Смот­рите! – прервал Боултон.
В небо взмыла сереб­ряная ракета.
– Это он? – спросил старик.
– Да, – сказал профессор. – Это Вулф летит на Марс.
– Браво, Том! – завопил старик, потрясая кула­ками над головой. – Задай им жару!
Ракета утонула в вышине, они прово­дили ее глазами.
К полу­ночи до них дошли первые страницы.
Генри Уильям Филд сидел у себя в библио­теке. Перед ним на столе гудел аппарат. Аппарат повторял слова, напи­санные далеко по ту сторону Луны. Он выводил их черным каран­дашом, в точности воспро­из­водя тороп­ливые кара­кули Тома Вулфа, наца­ра­панные за миллион миль отсюда. Насилу дождав­шись, чтобы на стол легла стопка бумажных листов, старик схватил их и принялся читать, а Боултон и слуги стояли и слушали. Он читал о Простран­стве и Времени, и о полете, о большом чело­веке в большом пути, о долгой полночи и о холоде космоса, и о том, как изго­ло­дав­шийся человек с жадно­стью погло­щает все это и требует еще и еще. Он читал, и каждое слово полно было горения, и грома, и тайны.
Космос – как осень, писал Томас Вулф. И говорил о пустынном мраке, об одино­че­стве, о том, как мал зате­рянный в Космосе человек. Говорил о вечной, непро­хо­дящей осени. И еще – о межпла­нетном корабле, о том, как пахнет металл и какой он на ощупь, и о чувстве высокой судьбы, о неистовом восторге, с каким наконец-то отры­ва­ешься от Земли, остав­ляешь позади все земные задачи и печали и стре­мишься к задаче куда более трудной, к печали куда более горькой. Да, это были прекрасные стра­ницы, и они гово­рили то, что непре­менно надо было сказать о Вселенной и о чело­веке и о его крохотных ракетах, зате­рянных в космосе.
Старик читал, пока не охрип, за ним читал Боултон, потом остальные – до глубокой ночи, когда аппарат пере­стал писать и все поняли, что Том уже в постели, там, в ракете, летящей на Марс… наверно, он еще не спит, нет, еще долго он не уснет, так и будет лежать без сна, словно маль­чишка в канун открытия цирка: ему все не верится, что уже воздвигнут огромный, черный, весь в драго­ценных каме­ньях балаган, и пред­став­ление начи­на­ется, и десять милли­ардов свер­ка­ющих акро­батов кача­ются на туго натя­нутых прово­локах, на незримых трапе­циях Пространства.
– Ну вот! – выдохнул старик, бережно откла­дывая последние стра­ницы первой главы. – Что вы об этом скажете, Боултон?
– Это хорошо.
– Черта с два хорошо! – заорал Филд. – Это вели­ко­лепно! Прочтите еще раз, сядьте и прочтите еще раз, черт вас побери!
Так оно и шло, день за днем, по десять часов кряду. На полу росла груда желто­ватой испи­санной бумаги – за неделю она стала огромной, за две недели – неправ­до­по­добной, к концу месяца – совер­шенно немыслимой.
– Вы только послу­шайте! – кричал Филд и читал вслух.
– А это?! А вот еще глава, Боултон, а вот повесть, она только что пере­дана, назы­ва­ется «Косми­че­ская война», целая повесть о том у каково это – воевать в космосе. Он говорил с разными людьми, расспра­шивал солдат, офицеров, вете­ранов Простран­ства. И обо всем написал. А вот еще глава, назы­ва­ется «Долгая полночь», а эта – о том, как негры засе­лили Марс, а вот очерк – портрет марси­а­нина, ему просто цены нет!
Боултон откашлялся.
– Мистер Филд…
– После, после, не мешайте.
– Дурные новости, сэр.
Филд вскинул седую голову.
– Что такое? Что-нибудь с Элементом Времени?
– Пере­дайте Вулфу, пускай пото­ро­пится, – мягко сказал Боултон. – Веро­ятно, на этой неделе связь с Прошлым оборвется.
– Я дам вам еще миллион долларов, только поддер­жи­вайте ее.
– Дело не в деньгах, мистер Филд. Сейчас все зависит от самой обык­но­венной физики. Я сделаю все, что в моих силах. Но вы его преду­пре­дите на всякий случай.
Старик съежился в кресле, стал совсем крохотный.
– Неужели вы сейчас отни­мете его у меня? Он так вели­ко­лепно рабо­тает! Видели бы вы, какие эскизы он передал только час назад – рассказы, наброски. Вот, вот – это про косми­че­ские течения, а это – о метео­ритах. А вот начало повести под назва­нием «Пушинка и пламя»…
– Что поделаешь…
– Но если мы сейчас его лишимся, может быть, вы сумеете доста­вить его сюда еще раз?
– Неуме­ренное вмеша­тель­ство в Прошлое слишком опасно.
Старик будто окаменел.
– Тогда вот что. Устройте так, чтобы Вулф не тратил ни минуты на кани­тель с каран­дашом и бумагой – пускай печа­тает на машинке либо диктует, словом, поза­боть­тесь о какой-нибудь меха­ни­зации. Непременно!
Аппарат стре­котал без устали – за полночь, и потом до рассвета, и весь день напролет. Старик Филд провел бессонную ночь; едва он смежит веки, аппарат вновь оживает – и он встре­пе­нется, и снова косми­че­ские просторы, и стран­ствия, и необъ­ят­ность бытия хлынут к нему, преоб­ра­женные мыслью другого человека.
«…бескрайние звездные луга космоса…»
Аппарат запнулся, дрогнул.
– Давай, Том! Покажи им!
Старик застыл в ожидании.
Зазвонил телефон.
Голос Боултона:
– Мы больше не можем поддер­жи­вать связь, мистер Филд. Еще минута – и контакт Времени сойдет на нет.
– Сделайте что-нибудь!
– Не могу.
Теле­тайп дрогнул. Словно окол­до­ванный, похо­лодев от ужаса, старик Филд следил, как скла­ды­ва­ются черные строчки:
«…марси­ан­ские города – изуми­тельные, неправ­до­по­добные, точно камни, снесенные с горных вершин какой-то стре­ми­тельной неве­ро­ятной лавиной и застывшие наконец свер­ка­ю­щими россыпями…»
– Том! – вскрикнул старик.
– Все, – прозвучал в теле­фонной трубке голос Боултона.
Теле­тайп помедлил, отстучал еще слово и умолк.
– Том!!! – отча­янно закричал Филд.
Он стал трясти телетайп.
– Беспо­лезно, – сказал голос в трубке. – Он исчез. Я отключаю Машину Времени.
– Нет! Погодите!
– Но…
– Слышали, что я сказал? Пого­дите выклю­чать! Может быть, он еще здесь.
– Его больше нет. Это беспо­лезно, энергия уходит впустую.
– Пускай уходит!
Филд швырнул трубку.
И повер­нулся к теле­тайпу, к неза­кон­ченной фразе.
– Ну же, Том, не могут они вот так от тебя отде­латься, не подда­вайся, мальчик, ну же, продолжай! Докажи им, Том, ты же молод­чина, ты больше, чем Время и Простран­ство и все эти проклятые меха­низмы, у тебя такая силища, у тебя железная воля. Том, докажи им всем, не давай отпра­вить тебя обратно!
Щелк­нула клавиша телетайпа.
– Том, это ты?! – вне себя забор­мотал старик. – Ты еще можешь писать? Пиши, Том, не сдавайся, пока ты не опустил рук, тебя не могут отослать обратно, не могут!!!
– «В», – стук­нула машина.
– Еще, Том, еще!
– «…дыхании»,-отстучала она.
– Ну, ну?!
– «Марса», – напе­ча­тала машина и оста­но­ви­лась. Короткая тишина. Щелчок. И машина начала сызнова, с новой строчки:
«В дыхании Марса ощущаешь запах корицы и холодных пряных ветров, тех ветров, что взды­мают летучую пыль, и омывают нетленные кости, и приносят пыльцу давным-давно отцветших цветов…»
– Том, ты еще жив!
Вместо ответа аппарат еще десять часов кряду взры­вался лихо­ра­доч­ными присту­пами и отстучал шесть глав «Бегства от демонов».
– Сегодня уже полтора месяца, Боултон, целых полтора месяца, как Том полетел на Марс и на асте­роиды. Смот­рите, вот руко­писи. Десять тысяч слов в день, он не дает себе пере­дышки, не знаю, когда он спит, успе­вает ли поесть, да это мне все равно, и ему тоже, ему одно важно – допи­сать, он ведь знает, что время не ждет.
– Непо­сти­жимо, – сказал Боултон. – Наши реле не выдер­жали, энергия упала. Мы изго­то­вили для глав­ного канала новые реле, которые обес­пе­чи­вают надеж­ность Элемента Времени, но ведь на это ушло три дня – и все-таки Вулф продер­жался! Видно, это зависит еще и от его личности, тут действует что-то такое, чего мы не преду­смот­рели. Здесь, в нашем времени, Вулф живет – и, оказы­ва­ется, Прошлому не так-то легко его вернуть. Время не так подат­ливо, как мы думали. Мы поль­зо­ва­лись непра­вильным срав­не­нием. Это не резинка. Это больше похоже на диффузию – взаи­мо­про­ник­но­вение жидких слоев. Прошлое как бы проса­чи­ва­ется в Настоящее…
Но все равно придется отослать его назад, мы не можем оста­вить его здесь: в Прошлом обра­зу­ется пустота, все сместится и спута­ется. В сущности, Вулфа сейчас удер­жи­вает у нас только одно – он сам, его страсть, его работа. Дописав книгу, он ускользнет из нашего времени так же есте­ственно, как выли­ва­ется вода из стакана.
– Мне плевать, что, как и почему, – возразил Филд. – Я знаю одно: Том закан­чи­вает свою книгу! У него все тот же талант и вдох­но­вение и есть что-то еще, что-то новое, он ищет ценно­стей, которые превыше Простран­ства и Времени. Он написал психо­ло­ги­че­ский этюд о женщине, которая оста­ется на Земле, когда отважные космо­навты устрем­ля­ются в Неиз­вест­ность, – это прекрасно напи­сано, прав­диво и тонко; Том назвал свой этюд «День ракеты», он описал всего лишь один день самой обык­но­венной провин­ци­алки, она живет у себя в доме, как жили ее прабабки – ведет хозяй­ство, растит детей… неви­данный расцвет науки, грохот косми­че­ских ракет, а ее жизнь почти такая же, как была у женщин в каменном веке. Том прав­диво, тщательно и проник­но­венно описал ее порывы и разо­ча­ро­вания. Или вот еще руко­пись, назы­ва­ется «Индейцы». Тут он пишет о марси­анах: они – индейцы космоса, их вытес­нили и уничто­жили, как в старину индей­ские племена – чероков, ирокезов, черно­ногих. Выпейте, Боултон, выпейте!
На исходе второго месяца Том Вулф возвра­тился на Землю. Он вернулся в пламени, как в пламени улетал, шагами испо­лина он пересек космос и вступил в дом Генри Уильяма Филда, в библио­теку, где на полу громоз­ди­лись кипы желтой бумаги, исчер­канной каран­дашом либо покрытой строч­ками маши­но­писи; груды эти пред­стояло разде­лить на шесть частей, они состав­ляли шедевр, созданный с неве­ро­ятной быст­ротой, нече­ло­ве­чески упорным трудом, в посто­янном сознании неумо­лимо уходящих минут.
Том Вулф возвра­тился на Землю, он стоял в библио­теке Филда и смотрел на громады, рожденные его сердцем и его рукой.
– Хочешь все это прочесть, Том? – спросил старик.
Но он покачал массивной головой, широкой ладонью откинул назад гриву темных волос.
– Нет, – сказал он. – Боюсь начи­нать. Если начну, захочу взять все это с собой. А мне ведь нельзя это забрать домой, правда?
– Нельзя, Том.
– А очень хочется.
– Ничего не поде­лаешь, нельзя. В тот год ты не написал нового романа. Что напи­сано здесь, должно здесь и остаться, что напи­сано там, должно остаться там. Ничего нельзя изменить.
– Понимаю, – с тяжелым вздохом Вулф опустился в кресло. – Устал я. Ужасно устал. Нелегко это было. Но и здорово! Который же сегодня день?
– Шестидесятый.
– Последний?
Старик кивнул, и долгие минуты оба молчали.
– Назад, в тысяча девятьсот трид­цать восьмой, на клад­бище, под камень, – сказал Том Вулф, закрыв глаза. – Не хочется мне. Лучше бы я про это не знал, страшно знать такое…
Голос его замер, он уткнулся лицом в широкие ладони, да так и застыл.
Дверь отво­ри­лась. Вошел Боултон со склянкой в руках и оста­но­вился за креслом Тома Вулфа.
– Что это у вас? – спросил старик Филд.
– Давно уничто­женный вирус, – ответил Боултон. – Пнев­мония. Очень древний и очень свирепый недуг. Когда мистер Вулф прибыл к нам, мне, разу­ме­ется, пришлось его выле­чить, чтобы он мог спра­виться со своей работой; при нашей совре­менной технике это было проще простого. Куль­туру микроба я сохранил. Теперь, когда мистер Вулф возвра­ща­ется, надо будет заново привить ему пневмонию.
– А если не привить?
Том Вулф поднял голову.
– Если не привить, в тысяча девятьсот трид­цать восьмом году он выздоровеет.
Том Вулф встал.
– То есть как? Выздо­ровею, стану на ноги – там, у себя, – буду здоров и натяну могиль­щикам нос?
– Совер­шенно верно.
Том Вулф уста­вился на склянку, рука его судо­рожно дернулась.
– Ну, а если я уничтожу этот ваш вирус и не дамся вам?
– Этого никак нельзя.
– Ну… а если?
– Вы все разрушите.
– Что – все?
– Связь вещей, ход событий, жизнь, всю систему того, что есть и что было, что мы не вправе изме­нить. Вы не можете все это нару­шить. Безусловно одно: вы должны умереть, и я обязан об этом позаботиться.
Вулф поглядел на дверь.
– А если я убегу и вернусь без вашей помощи?
– Машина Времени у нас под контролем. Вам не выйти из этого дома. Я вынужден буду силой вернуть вас сюда и сделать прививку. Я пред­видел, что под конец ослож­нений не мино­вать, и сейчас внизу наго­тове пять человек. Стоит мне крик­нуть… сами видите, это беспо­лезно. Ну вот, так-то лучше.
Вулф отступил, обер­нулся, поглядел на старика, в окно, обвел взглядом просторную комнату.
– Простите меня. Очень не хочется умирать. Ох, как не хочется!
Старик подошел, стиснул его руку.
– А ты смотри на это так: тебе удалось небы­валое – выиг­рать у жизни два месяца сверх срока, и ты написал еще одну книгу – последнюю, новую книгу! Подумай об этом – и тебе станет легче.
– Спасибо вам за это, – серьезно сказал Томас Вулф. – Спасибо вам обоим. Я готов. – Он засучил рукав. – Давайте вашу прививку.
И пока Боултон делал свое дело, Вулф свободной рукой взял карандаш и на первом листе первой части руко­писи вывел две строчки, потом вновь заговорил.
– В одной моей старой книге есть такое место, – он нахму­рился, вспо­миная: – «…о скита­ньях вечных и о Земле… Кто владеет Землей? И для чего нам Земля? Чтобы скитаться по ней? Для того ли нам Земля, чтобы не знать на ней покоя? Всякий, кому нужна Земля, обретет ее, оста­нется на ней, успо­ко­ится на малом клочке и пребудет в тесном уголке ее вовеки…»
Вулф минуту помолчал.
– Вот она, моя последняя книга, – сказал он потом и на чистом желтом листе огром­ными черными буквами, с силой нажимая каран­дашом, вывел:
ТОМАС ВУЛФ
О СКИТАНЬЯХ ВЕЧНЫХ И О ЗЕМЛЕ
Он схватил кипу испи­санных листов, на миг прижал к груди.
– Хотел бы я забрать ее с собой. Точно расста­ешься с родным сыном!
Отложил руко­пись, хлопнул по ней ладонью, наскоро пожал руку Филда и зашагал к двери; Боултон двинулся за ним. На пороге Вулф оста­но­вился, озаренный пред­ве­черним солнцем, огромный, величественный.
– Прощайте! – крикнул он. – Прощайте!
Хлоп­нула дверь. Том Вулф исчез.
Наконец его нашли, он брел по боль­нич­ному коридору.
– Мистер Вулф!
– Да?
– Ну и напу­гали вы нас, мистер Вулф, мы уж думали, вы исчезли.
– Исчез?
– Где вы пропадали?
– Где? Где пропадал? – Его вели полу­ноч­ными кори­до­рами, он покорно шел. – Ого, если б я и сказал вам, где… все равно вы не поверите.
– Вот и ваша кровать, напрасно вы встали.
И он опустился на белое смертное ложе, от кото­рого исхо­дило слабое чистое веяние угото­ван­ного ему конца, близ­кого конца, пахну­щего боль­ницей; он едва коснулся этого ложа – и оно погло­тило его, окутало боль­ничным запахом и холодной крах­мальной белизной.
– Марс, Марс, – шептал исполин в тишине ночи. – Моя лучшая, самая лучшая, подлинно прекрасная книга, она еще будет напи­сана, будет напе­ча­тана, в иной год, через три столетия…
– Вы слишком возбуждены.
– Вы думаете? – пробор­мотал Томас Вулф. – Так это был сон? Может быть… Хороший сон…
Его дыхание оборва­лось. Томас Вулф был мертв.
Идут годы, на могиле Тома Вулфа опять и опять появ­ля­ются цветы. И каза­лось бы, что тут стран­ного, ведь немало народу приходит ему покло­ниться. Но эти цветы появ­ля­ются каждую ночь. Будто с неба падают. Огромные, цвета осенней луны, они пламе­неют, искрятся прохлад­ными удли­нен­ными лепест­ками, они словно белое и голубое пламя. А едва подует пред­рас­светный ветер, они осыпа­ются сереб­ряным дождем, брызжут белые искры и тают в воздухе. Прошло уже много, много лет с того дня, как умер Том Вулф, а цветы появ­ля­ются вновь и вновь.

Рассказ был впервые напе­чатан в журнале «Planet Stories», в весеннем номере за 1950-й год.