Том Вулф (не путать с писа­телем Томасом Вулфом) — журна­лист, ставший осно­во­по­лож­ником жанра «новой журна­ли­стики». Этот стиль объединял элементы худо­же­ственной прозы с доку­мен­таль­ными фактами, создавая «личные» и эмоци­о­нальные репор­тажи. Вулф просла­вился своими яркими рабо­тами, например, о куль­туре форси­ро­ванных авто­мо­билей, и внес значи­тельный вклад в развитие журна­ли­стики как искус­ства.

Том Вулф. Ради­кальный шик и Как сломать громо­отвод

Я совме­стил здесь два отрывка, чтобы проил­лю­стри­ро­вать прием, который можно обозна­чить как «рассказ очевидца». Первый фраг­мент, «Ради­кальный шик», отно­сится к соци­альной среде Парк-авеню [154], отсюда и соот­вет­ству­ющая тональ­ность. Во втором фраг­менте, «Как сломать громо­отвод», действуют совер­шенно иные персо­нажи — обита­тели трущоб Сан-Фран­циско, «цветные» бунтари. Соот­вет­ственно меня­ется инто­нация повест­во­вания, хотя я и отка­зался от чрез­мер­ного расцве­чи­вания лексики.

Обе истории опира­ются на детали соци­аль­ного статуса, облег­ча­ющие чита­телю проник­но­вение во внут­ренний мир персо­нажей. Я умыш­ленно проти­во­по­ставил «верхи» обще­ства «Ради­каль­ного шика» «низам» «цвет­ного» гетто Сан-Фран­циско. Занять нейтральную позицию пред­став­ля­ется возможным, пожалуй, лишь в начале первого отрывка. Мне наме­кали, что эпизод бессон­ницы Леонарда Берн­стайна [155] явля­ется плодом моей собственной фантазии. На самом же деле все детали этой сцены, включая заме­чания «негра за роялем», приво­дятся по книге «Частная жизнь Леонарда Берн­стайна», напи­санной его другом Джоном Грузном.

И последнее. Меня обви­няли в том, что я якобы тайком пронес в дом Берн­стайна магни­тофон и записал диалоги, кото­рыми пере­полнен «Ради­кальный шик». Спасибо за компли­мент, но все проис­хо­дило несколько иначе. Я пришел на вече­ринку к Берн­стайну с целью задо­ку­мен­ти­ро­вать это событие, открыто заявился с блок­нотом и шари­ковой ручкой и весь вечер строчил на виду у присут­ству­ющих. Кстати, проне­сенный контра­бандой магни­тофон не смог бы обес­пе­чить такую точность, ибо при ожив­ленном обмене репли­ками иной раз очень трудно разо­брать с ленты, кто что произнес.

Т.В.

Ради­кальный шик (отрывок)

Два, три, четыре часа ночи — что-то в этом роде. 25 августа 1966 года. Его 48-й день рождения. Леонард Берн­стайн проснулся в кромешной тьме и в дикой тревоге. Подобное случа­лось и прежде: в такой форме теперь прояв­ля­лась его бессон­ница. И он поступил точно так же, как обычно делал в подобных случаях. Встал, походил по комнате, испы­тывая голо­во­кру­жение. И вдруг — нака­тило видение. Он сам, Леонард Берн­стайн, маэстро с мировой славой, во фраке с белой бабочкой, выходит на сцену. Там уже ждет его оркестр в полном составе. С одной стороны сцены рояль, с другой — стул с гитарой. Гитара! Один из «полу­ин­стру­ментов», как будто специ­ально созданных для уско­рен­ного курса обучения неда­леких подростков из Левит­тауна, хуже аккор­деона. Но на все свой резон. Он, Ленни, сейчас обра­тится к этой накрах­ма­ленной бело-руба­шечной публике с анти­во­енным призывом. Он объяв­ляет: «Я люблю». Вот так. Эффект ошелом­ля­ющий. Из-за рояля тут же появ­ля­ется негр и произ­носит что-то вроде: «Публика в полном недо­умении». Ленни еще раз пыта­ется начать, берет несколько быстрых аккордов на форте­пьяно, произ­носит: «Я люблю. Amo ergo sum [156]». Снова выска­ки­вает негр: «Публика пола­гает, что вам следо­вало бы удалиться. Зрители ошелом­лены: они даже не в состо­янии повер­нуть голову к соседу». Но Ленни препод­носит ауди­тории свою анти­во­енную филип­пику и лишь после этого поки­дает сцену.

Темная ночь. Он застыл, обду­мывая эту идею. Почему бы и нет? Сенсация! Заго­ловки: «БЕРНСТАЙН ПРЕПОДНЕС ПУБЛИКЕ АНТИВОЕННЫЙ ПРИЗЫВ!» Но вот энту­зиазм Ленни сменя­ется сомне­нием… мало­ду­шием. Что за негр внезапно мате­ри­а­ли­зо­вался из-за форте­пьяно и сообщил миру, что Берн­стайн изоб­разил ковер­ного рыжего? Это черное суперэго разру­шило цель­ность концепции.

М-м-м-м-м-м-м-м-м-м… Восторг, чудо! Мелкая рокфорная крошка с тертым орехом. Восхи­ти­тельно! Какой тонкий вкус! Сухая гигро­ско­пич­ность ореха отте­няет терпкую прон­зи­тель­ность сыра. Насто­ящий дели­катес! Инте­ресно, что пред­по­чи­тают на десерт «Черные пантеры» [157]? Нравится ли им рокфор в ореховой крошке? Или спаржа под майо­незом? Или тефтельки petites au Coq Hardi [158]. Все это пред­ла­гают сейчас на сереб­ряных подносах офици­антки в черных платьях и отутю­женных белых перед­ничках… Вот-вот подадут вино… Можно в этом не призна­ваться, но именно такие pensees metaphysiques [159] приходят в голову на ради­кальной вече­ринке в Нью-Йорке. К примеру, тот рослый негр в черной коже и черных очках, кото­рого как раз привет­ствует в холле хозяйка, Фелисия Берн­стайн. Схватит дели­катес с подноса и отправит в глотку под речевое сопро­вож­дение безупреч­ного, совсем как у Мэри Астор, голоса хозяйки.

Фелисия беспо­добна. Она прекрасна тою редкой яркой красотой, которая не увядает с годами. Светлые волосы, безупречная неброская прическа. Голос у нее «теат­ральный». «Черных пантер» она привет­ствует совер­шенно так же, с той же мимикой, с тем же изящным пово­ротом запя­стья, что и Джей­сона, Джона, Д. Д., Адольфа, Бетти, Джана Карло, Шайлера, Годдарда. Добро пожа­ло­вать на одну из тех «после­кон­цертных» вече­ринок, кото­рыми славятся Ленни и Фелиция. Хозяйка зажи­гает свечи на столе, и мерцание язычков пламени ожив­ляет застывшую зеркальную поверх­ность стола. Бездонная тьма с тыся­чами звезд. Ленни обожает эти моменты. Звезды вверху, звезды внизу, звезды повсюду в двух­этажном пент­хаусе, венча­ющем манх­эт­тен­скую башню… Чудесные люди как будто парят в небесах. Джейсон Робард, Джон и Д. Д. Райан, Джан Карло Менотти, Шайлер Чапин, Годдард Либерсон, Майк Николз, Лилиан Хеллман, Ларри Риверс, Аарон Копланд, Ричард Эйвдон, Милтон и Эми Грин, Лукас Фосс, Дженни Турел, Сэмюэл Барбер, Джером Роббинс, Стив Сондхейм, Адольф и Филлис Грин, Бетти Комден и Патрик О’Нилз…

… А сейчас, когда повеяло Ради­кальным Шиком, еще и «Черные пантеры». Вот, например, этот здоро­венный, Роберт Бэй, кото­рому Фелисия дарит свою «танце­вальную» улыбку, сорок один час назад попал под арест из-за пере­палки с поли­цией, возникшей из-за какого-то револь­вера трид­цать вось­мого калибра. Где-то в Квинзе, на Северном буль­варе и 104-й улице, в местах неве­домых. Его забрали по стран­ному обви­нению в «способ­ство­вании преступ­лению». Выпу­щенный под залог, он добрался в трина­дца­ти­ком­натный пент­хаус Берн­стайнов пешком. Принуж­дение и насилие, дубинки и писто­леты, тюрьма и залог… Вот они, живые «Черные пантеры», риску­ющие жизнью и свободой. Пент­хаус Ленни пропи­ты­ва­ется рево­лю­ци­онным духом. Взгляды, брошенные украдкой, кто-то открыто глазеет, кто-то рискует улыб­нуться и отводит взгляд в поисках контра­пункта. Можно в этом не призна­ваться, но срав­нения напра­ши­ва­ются сами собой. Вот Отто Премингер в библио­теке, Джин ван ден Хейвел в холле, Питер и Шере Дюшен в гостиной. Вот Фрэнк и Донна Стентон, Гэйл Лумет, Шелдон Харник, Цинтия Фиппс, Бертон Лэйн, миссис Август Хекшер, Роджер Уилкинз, Барбара Уолтер, Боб Силверс, миссис Ричард Эйвдон, миссис Артур Пени, Жюли Белла­фонте, Гарольд Тэйлор и еще, и еще, включая стройную женщину в черном, Шарлотту Кертис, редак­тора отдела ново­стей «Нью-Йорк таймс», лучшего репор­тера Штатов по соци­альным вопросам. Она стоит рядом с Фели­сией и Робертом Бэем и бесе­дует с Шере Дюшен.

Шере говорит:

— Никогда еще не встре­ча­лась с «Панте­рами»… Сегодня впервые.

Она и не подо­зре­вает, что через двое суток о ее словах узнает сам прези­дент США.

«Сегодня впервые…» То же самое могут сказать и многие другие гости. А «Черные пантеры» все прибы­вают в дом Берн­стайнов. Роберт Бэй, Дон Кокс, «фельд­маршал» из Окленда, Генри Миллер, «капитан» из Гарлема. Женщины-«Пантеры»… Ориги­нальный облик. Обтя­ги­ва­ющие брюки, тугие черные свитеры, кожаные куртки, темные очки-кубинки, прически «афро». Но не лаки­ро­ванное прили­занное «афро» из модного салона, а буйное, нату­ральное, дикое…

Негры-бунтари не носят серых костюмов на три номера больше фигуры.

Долой нудные банкеты Город­ской лига в гости­ничных ресто­ранах, где ее руко­во­ди­тели квад­ратно-гнез­довым способом чере­дуют за столами черных и белых, как будто нани­зы­вают индей­ские бусы.

Они живые люди!

Пота­совки, пальба, рево­люции, фото в «Лайфе», на которых поли­цей­ские ведут «Пантер» как пленных вьет­намцев — все это мель­кает в голове, когда ты их видишь. Они прекрасны. Острые, как бритвы. Их женщины — три или четыре — тоже присут­ствуют у Берн­стайнов, жены неко­торых из двадцати одного обви­ня­е­мого — стройные, гибкие, в плотно приле­га­ющих к телу брюках, с причес­ками «йоруба», смахи­ва­ю­щими на тюрбаны. Кажется, будто они сошли со страниц «Вога». На самом-то деле «Вог» поза­им­ствовал эти прически у негри­тянок. Все присут­ству­ющие дамы сразу же поняли, почему Аманда Берден заявила, что она теперь против всякой моды, так как «утон­чен­ность негри­тян­ских ребя­тишек» заста­вила ее пере­оце­нить позиции. Уж конечно, женщины «Пантер» не сидят часами у зеркала, запи­хивая в глаза контактные линзы, распи­сывая физио­номии при помощи каран­дашей, губок, кисточек, выщи­пывая лишнее и добавляя недо­ста­ющее, прикле­ивая фаль­шивые ресницы, накла­дывая и вновь стирая тени. Посмот­рите: вот они, здесь, в желтом китай­ском пент­хаусе Берн­стайнов, среди канде­лябров, ваз с белыми и лаван­до­выми анемо­нами, среди наря­женной в униформу прислуга, пред­ла­га­ющей гостям напитки и рокфорную крошку, зака­танную в тертый орех…

Прислуга, конечно же, белая, не Клод и Мод, а белые латинос, южные амери­канцы. У Ленни и Фелисии головы на плечах не для декора. О слугах они тоже поду­мали. О слугах никак нельзя забы­вать в период Ради­каль­ного Шика. Ведь бесспорно, если вы даете прием в честь «Черных пантер», как Ленни и Фелисия сегодня, а Сидни и Гэйл на прошлой неделе, а Джон Саймон из «Рэндом Хаус» и изда­тель Ричард Бэрон еще раньше, или же устра­и­ваете торже­ство в честь «Чикаг­ской вось­мерки», как Джин ван ден Хейвел, или для батраков с вино­град­ников, или для Берна­детты Девлин, как Эндрю Стейн, или же для «Молодых лордов» — Элли Гугген­геймер соби­ра­ется устроить для них вече­ринку на следу­ющей неделе, или для индейцев, для СДС, для «Джи-Ай-кофи-шопс», да хоть и для «Друзей планеты» — никак нельзя допу­стить черной прислуги. Многие ломали голову над этой проблемой. Они пред­став­ляли, как «Черные пантеры» — или кто там еще — заходят к ним в дом в своих очках-кубинках и с причес­ками из наэлек­три­зо­ванных волос, а темно­кожие Клод и Мод подходят и спра­ши­вают с улыбкой: «Не желаете ли выпить, сэр, мадам?» Хозяева закры­вали глаза и пред­став­ляли себе эту сцену. Таким образом нынешняя волна Ради­каль­ного Шика вызвала отча­янную потреб­ность в белой прислуге. У Картера и Аманды Берден, например, вся прислуга исклю­чи­тельно белая. У Сидни Лумета и его жены Гэйл, дочери Лины Хорн, трое белых слуг, включая няньку-шотландку. Да у всех теперь белые слуги! А Ленни и Фелисия решили эту проблему еще до того, как она возникла, еще до того, как нака­тила волна Ради­каль­ного Шика. Отец Фелисии, инженер из Сан-Фран­циско Рой Элвуд Кон, работал в Сантьяго по контракту с амери­кан­ской горно-метал­лур­ги­че­ской компа­нией. Под деви­чьей фами­лией матери, Монте­а­легре, Фелисия снима­лась в Нью-Йорке, и в 1949 году «Моушн пикча дейли» прису­дила ей приз как лучшей теле­ви­зи­онной актрисе года. Оттуда, из Южной Америки, и прибыли трое домашних слуг, включая пова­риху-чилийку. У Ленни води­тель и камер­динер англи­чане, тоже белые, есте­ственно. Большое удоб­ство, если учиты­вать совре­менные веяния. Многие из друзей это пони­мают и потому частенько обра­ща­ются к Берн­стайнам с просьбой усту­пить на вечерок южно­аме­ри­кан­скую прислугу. Берн­стайны люди щедрые и отзыв­чивые, так что народ отзы­ва­ется о них весьма добро­же­ла­тельно, с благо­душным юмором, как о «бюро найма домашней прислуги».

Ну а если у вас нет темно­кожей прислуги, то тогда един­ственная альтер­на­тива — посту­пить как Элли Гугген­геймер, которая как раз соби­ра­ется устроить вече­ринку в честь «Молодых лордов» в своем пентхаусе«на углу Парк-авеню и 89-й улицы, непо­да­леку от особ­няка Ленни и Фелисии. Она пригла­шает к себе гостей в воскре­сенье, когда у прислуги выходной. «Две мои подруги, — сооб­щила она по теле­фону, — обе… не белые… Черт, до чего же меня бесит эта пута­ница в опре­де­ле­ниях!.. Согла­си­лись мне помочь. И я тоже буду за служанку!»

Какая-нибудь добрая душа навер­няка подскажет еще один выход из ситу­ации: а почему бы не обой­тись вообще без прислуги? Особенно если эта тема причи­няет тебе такое беспо­кой­ство и ты рьяный сторонник равен­ства. Однако такая поста­новка вопроса свиде­тель­ствует о полном непо­ни­мании жизни обще­ства в Ист-Сайде в эпоху Ради­каль­ного Шика. Бог ты мой, ведь прислуга — не вопрос удоб­ства, это абсо­лютная психо­ло­ги­че­ская необ­хо­ди­мость. Если ты живешь этой жизнью, утром шлифуя фигуру у Куновски, затем повисая на теле­фоне, после чего отправ­ля­ешься на ланч в «Бегущий курьер», который теперь пред­по­чи­тают «Лягушке», «Лютеции», «Лафайету», «Ля-Кара­вель» и другим модным заве­де­ниям (он менее пока­зушный, более в духе Дэвида Хикса и менее в стиле Пэриш-Хэдли), то без прислуги никак, ну просто никак не обой­тись. Боюсь, вы все-таки не совсем меня поняли. Может пока­заться, что прислуга — вопрос удоб­ства, но это не так. Просто жизненно необ­хо­димо иметь прислугу — это крае­угольный камень всего суще­ство­вания в Нью-Йорке. Неужели это так трудно понять?

Бог мой, какая вере­ница табу проно­сится в голове на этих рандеву Ради­каль­ного Шика! Но как боже­ственно это щекочет нервы… Можно не призна­ваться, но каждый из присут­ству­ющих это ощущает. Со всех сторон на тебя нава­ли­ва­ются чудесные проти­во­речия. Как будто ты пыта­ешься столк­нуть магниты одно­имен­ными полю­сами. Мы и они…

Со своими собствен­ными слугами, даже с белыми, проблем не возни­кает. Они с полу­слова пони­мают характер пред­сто­я­щего званого вечера и ведут себя коррект­нейшим образом. Правда, и само это «полу­слово» вызы­вает головную боль. Разго­ва­ривая со своими белыми слугами, не знаешь, как назы­вать черных: черными, неграми или цвет­ными. В общении с другими, м-м-м… разви­тыми, куль­тур­ными людьми, конечно же, употреб­ляешь термин «черные» — един­ственное в данный период времени слово, учиты­ва­ющее расовое само­со­знание этих людей. Но почему-то язык не пово­ра­чи­ва­ется произ­нести его в разго­воре с прислугой. Почему? Скрытый комплекс взаимной вины? Это пони­маешь, как только губы напря­га­ются, чтобы произ­нести слово «черные». Оно как лакму­совая бумажка. Оно отли­чает развитых от нераз­витых, утон­ченных от грубых, инте­ресных людей от пресных. Но ты знаешь, что, как только оно слетит с губ, твой обслу­жи­ва­ющий персонал заклеймит тебя… как они там говорят, «лиму­зинным либе­ралом», к примеру, натя­ги­ва­ющим белые колготки на черное движение, либо «сахибом». Понимаю, что в это трудно пове­рить, но таковы маленькие издержки Ради­каль­ного Шика. Наде­ешься, что великий бог Куль­ту­ратус отложил свой кондуит и отвер­нулся, гово­ришь «негр»…

Во всяком случае, если не считать этого мелкого компро­мисса, с собственной прислугой ты всегда найдешь общий язык, но вот лифтер, консьерж… Эти лучатся ехид­ством, когда узнают о такого рода вече­ринках. Конечно же, они из Квинза, со всеми выте­ка­ю­щими отсюда послед­ствиями… Лифтер почему-то хуже консьержа.

А проблема гарде­роба! Что на такие приемы надеть, в чем появиться перед «Панте­рами» или «Моло­дыми лордами»? Во что обла­читься даме? Конечно, ни в коем случае ничего помпез­ного и легко­мыс­лен­ного, никаких вечерних туалетов от Пипара. Но и в брюки с растру­бами тоже не влезешь, прики­ды­ваясь «крутой из народа». Джин ван ден Хейвел — вон она, в холле, разда­ри­вает свои знаме­нитые узко­глазые улыбочки, — Джин этой «народ­но­стью» злоупо­треб­ляет. Дочка одного из знаме­нитых толсто­сумов разгу­ли­вает в замшевой юбчонке на кнопках. Такие юбки лондон­ские девицы-работ­ницы «отры­вают» в «повер­нутых» лондон­ских бутиках типа «Бас-Стоп» или «Биба» (в товарах, кото­рыми там торгуют, соче­та­ются прижи­ми­стость и грубый жизненный размах). Фелисия Берн­стайн — вот где толк и такт, вот само совер­шен­ство. На ней простенькое — проще не приду­маешь — черное платье без малейших следов вышивки или орна­мента, без единой броса­ю­щейся в глаза детали — и к нему простая золотая цепочка на шее. Вопло­щение досто­ин­ства без всякого намека на клас­совые различия, клас­совое нера­вен­ство и вообще на суще­ство­вание в обще­стве каких-либо классов и формаций.

Вы спро­сите: а как насчет хозяина? Ленни в гостиной, бесе­дует с друзьями: Дюшены, Стэн­тоны, Лэйнзы. На нем черный банлон, морской блейзер, брюки «Блэк Уотч» и на шее цепочка с подвеской, свиса­ющей на грудь. Портной наве­щает его для примерок в удобное время. Ленни акку­ратен, опрятен и хотя невысок, но кажется выше, чем есть. Все дело в голове. У Берн­стайна благо­родная голова, лицо грубое и одно­вре­менно утон­ченное, копна седых волос с бачками, прекрасно отте­ня­емая китай­ской желтизной поме­щения. Глаза лучатся успехом, улыбка иллю­стри­рует фразу, брошенную лордом Джерси: «Вопреки попов­ской болтовне, деньги и успех благо­творны для души». Ленни уже пять­десят один год, но он по-преж­нему «вундер­кинд амери­кан­ской музыки». Эта фраза у всех на устах. Он не только один из выда­ю­щихся дири­жеров совре­мен­ности, но и заме­ча­тельный компо­зитор и пианист. Леонард Берн­стайн больше всех потру­дился, чтобы разру­шить стену между музыкой, которую пред­по­чи­тает элита обще­ства, и музыкой, которая по вкусу простому народу. Его главный вклад в это благо­родное дело — «Вест­сайдская история» и детские теле­кон­церты. Как непри­нуж­денно он себя ведет, излучая добро­же­ла­тель­ность и друже­любие. Уж у него-то вожди угне­тенных могут чувство­вать себя как дома. И как иронична госпожа Фортуна! Уже через час знаме­нитый маэстро получит от нее увеси­стый щелчок. Он снова увидит негра за фортепьяно.

Звучит гонг, точнее колокол, а еще точнее — коло­кольчик, которым обычно вызы­вают пова­риху из кухни. Фелисия соби­рает, пригла­шает, зама­ни­вает собрав­шихся в гостиную.

— Ленни! — обра­ща­ется она к Берн­стайну. — Пото­ропи отстающих.

Ленни в дальнем конце гостиной, у входа в прихожую.

— Отста­ющие! — воскли­цает он, накло­нив­шись к двери. — А ну поторопись!

Гости подтя­ги­ва­ются в гостиную, в которой вся мебель сдви­нута к стенам, а сере­дина застав­лена тремя-четырьмя десят­ками раскладных стульев. Желто­стенный китай­ский зал украшен белой лепниной, бра, просте­ноч­ными зерка­лами, порт­ретом Фелисии, раски­нув­шейся в легком летнем кресле. У проти­во­по­ложной входу стены, где уже стоит хозяйка, — два рояля с опущен­ными крыш­ками. Пара, сдви­нутая валетом. Оба устав­лены множе­ством фото­снимков в сереб­ряных рамках, поддер­жи­ва­емых бархат­ными подста­воч­ками в наклонном поло­жении. Деко­ра­торы Нью-Йорка реко­мен­дуют подобный элемент внут­рен­него дизайна в каче­стве прида­ю­щего поме­щению легкий налет домаш­него уюта. Вполне в духе Ради­каль­ного Шика. Но Ленни и Фелиция доду­ма­лись до этого сами, без советов деко­ра­тора, руко­вод­ствуясь инстинктом. Навер­няка, чтобы добиться подчерк­нутой скром­ности инте­рьера, хозя­евам пришлось выло­жить сотню-другую тысяч долларов. Впрочем, сумма эта для трина­дца­ти­ком­нат­ного пент­хауса вовсе не чрез­мерна… Может, объяс­нить все это «Черным пантерам»?.. К примеру, черно-белая обивка диванов с «набрызгом» узора сделана в духе Билли Болдуина и Маргарет Оуэн, а черные лаковые кресла и трех­ногие чайные столики выдер­жаны уже в совер­шенно иной традиции… Gem?tlich [160]. Старая Вена, когда еще дедушка был жив… Так это задумывалось…

Ленни согнал «отста­ющих», зал запол­нился. Народ расселся на стульях, на диванах и в креслах вдоль стен. Ленни стоит сзади вместе с неко­то­рыми из «отста­ющих». Отто Премингер устро­ился на диване возле роялей, где ожида­лись высту­па­ющие. Жен «Пантер» устроили впереди, рядом с Генри Митчеллом и Жюли Белла­фонте, супругой Гарри Белла­фонте. Жюли белая, но негри­тянки назы­вают ее сестрой. Там же Барбара Уолтере, ведущая теле­ви­зи­он­ного шоу «Сегодня», в клет­чатом брючном костюме с пуши­стым меховым ворот­ником. Гарольд Тэйлор, в моло­дости «бой-прези­дент» у Сары Лоренс [161], все еще свежий и упругий в свои полсотни лет, обнял и поце­ловал в щеку Гэйл Лумет. Роберт Бэй нето­роп­ливо опустился на стул в центре зала. Джин ван ден Хейвел стоит с мужчи­нами сзади и фоку­си­рует свою узко­глазую улыбку на роялях. Шарлотта Кертис возле дверей строчит в блокноте.

— Я от души благо­дарю всех присут­ству­ющих за то, что оказали высокую честь нашему дому, — донесся от форте­пьяно роскошный голос Фелисии. — Очень рада вас видеть здесь сегодня. — Все прекрасно. Фелисия пред­став­ляет Леона Квота, адво­ката, одного из орга­ни­за­торов сбора средств в фонд двадцати одного члена орга­ни­зации «Пантер», аресто­ван­ного за подго­товку взрыва пяти универ­магов в Нью-Йорке, желез­но­до­рож­ного вокзала в Нью-Хейвене, поли­цей­ского участка и бота­ни­че­ского сада в Бронксе.

Леону Квоту пять­десят два года. С виду это типичный делец, заправ­ля­ющий комби­на­цией адво­кат­ской конторы, агент­ства недви­жи­мости и стра­хо­вого пункта на втором этаже двух­этаж­ного домика где-то на Квинз-бульвар. Но види­мость обман­чива. Леон Квот украшен бачками. Суще­ствен­ными бакен­бар­дами. Не какими-то еле замет­ными черточ­ками возле уха, не зали­зан­ными вперед скаут­скими конструк­циями, как у нынешних свин­геров, а насто­я­щими котле­тами, как-то неза­метно превра­тив­ши­мися в символ Движения.

— Мы все благо­дарны миссис Берн­стайн… — начал Леон Квот, расплыв­шись в улыбке. Вот только вторую поло­вину фамилии он произнес как «стейн».

— Стайн! — громко бухнуло с другой стороны зала. Ленни. Леон Квот и «Черные пантеры» еще услышат о Ленни. Его черед еще придет. Всю жизнь Ленни наста­ивал на этом вари­анте произ­но­шения: «стайн» вместо «стейн», как бы подчер­кивая, что он не из тех евреев образца двадцать первого года, которые маски­руют свои корни корявой англий­ской моди­фи­ка­цией. Неко­торым из присут­ству­ющих вспом­нился курьезный случай с Ларри Риверсом. Говорят, что однажды кто-то его спросил: «Слушай, утвер­ждают, что якобы ты и Берн­стейн поссо­ри­лись?» На это Ларри Риверс отрезал: «Стайн!»

— Мы благо­дарим ее, — продолжил Квот, отвесив поклон в адрес хозяйки и избегая даль­нейших упраж­нений с трудной фами­лией, — за прекрасный прием…

Затем он одарил своей осле­пи­тельной улыбкой аудиторию.

— Полагаю, все мы, здесь присут­ству­ющие — всего лишь шумное сборище праздных снобов, скуча­ющих эстетов и заев­шихся интел­ли­гентов. Я цитирую слова вице-прези­дента США Эгнью, который, к сожа­лению, лишен возмож­ности участ­во­вать в нашем сборище. Он отпра­вился в вояж за океан разъ­яс­нять австра­лийцам доктрину Никсона. Ох уж этот мне комплекс вице-прези­дентов. Бедняги вечно на втором плане, потому и стара­ются обра­тить на себя внимание. Генерал Ки, например, или Губерт Хэмфри…

Квот следит за публикой, но ожида­емых улыбок не заме­чает. Но его и не пере­би­вают, не болтают. Молча слушают. И то ладно. Присут­ству­ющие собра­лись ради «Пантер» и Ради­каль­ного Шика, а не слушать подка­лы­вания в адрес Эгнью со стороны второ­раз­ряд­ного адво­ката. Но Квот уже увяз, сразу ему не выбраться, и он продол­жает швырять в Хэмфри комками грязи из болота, в котором застрял.

— Как бы я ни уважал Лестера Мэддокса, но, увидев, как Хэмфри обни­мает его за плечи…

Наконец он выби­ра­ется на ровную дорогу и увели­чи­вает скорость. Квот живо описы­вает стра­дания двадцати одного аресто­ван­ного «панте­ровца». В тюрьме они со второго февраля шесть­десят девя­того года, обви­нение смешное. Надо же, взорвать бота­ни­че­ский сад! Залог требуют совер­шенно нево­об­ра­зимый — по сто тысяч долларов за каждого, что равно­сильно отказу. Заклю­ченных держат порознь и посто­янно пере­водят из тюрьмы в тюрьму. Не допус­кают к ним адво­катов, затрудняя тем самым подго­товку защиты. Подвер­гают бесче­ло­веч­ному обра­щению. Например, эпилеп­тика Ли Берри схва­тили прямо на боль­ничной койке и бросили в одиночную камеру с посто­янно горящей над ним лампой. А пока что остав­шиеся на свободе члены орга­ни­зации, такие как Фред Хэмптон, подвер­га­ются посто­янным пресле­до­ва­ниям и придиркам со стороны полиции.

— Один из не аресто­ванных пока вождей движения «Черных пантер», фельд­маршал партии Дон Кокс, сейчас здесь, с нами, — улыба­ется Квот.

— Все путем, — отве­чает Леону Квоту неожи­данно мягкий голос. И из-за рояля возни­кает высокий негр… Негр из-за фортепьяно!..

Как сломать громо­отвод (отрывок)

С тех пор как роди­лась тема бедности, белые время от времени заме­чают людей, которых раньше вроде бы и на свете-то не было. Индейцев, например, или само­анцев. Ну, само­анцев-то не заме­чали не так уж долго. Само­анцы — активные персо­нажи сцены бедности. Они — древний ужас сцены бедности. Даже полтора ужаса.

Непо­нятно, почему боль­шин­ство обита­телей Сан-Фран­циско ничего не слышало о само­анцах. Если вы бросите хотя бы беглый взгляд на этакого добра молодца, прогу­ли­ва­ю­ще­гося по миссии, то не скоро его забу­дете. Видели когда-нибудь футбо­ли­стов вблизи? На улице, например, или в кафе. Броса­ется в глаза не то, что они большие, а то, что они такие большие, до ужаса. В них все преуве­ли­ченное, даже головы. Как арбуз голова. Но глаза маленькие. И рот невелик. А шеи вообще нет. От ушей вниз они как будто сварная конструкция какая-то, газовый котел, что ли. Кажется, что футбо­листы — это специ­ально выве­денная порода людей. Так вот, само­анцы еще больше. По срав­нению с серед­нячком-само­анцем Буба Смит из «Кольтов» просто шмако­дявка. Само­анцы начи­на­ются от 300 фунтов и расши­ря­ются, расши­ря­ются. Просто неве­ро­ятные здоро­вяки. Большие и гладкие. Лица вширь. А цвета темно-коричневого.

Как-то в миссии прослы­шали, что из программы помощи бедноте соби­ра­ются выки­нуть летние сезонные работы и народ оста­нется на бобах. И вот набра­лась деле­гация, чтобы взять за глотку контору по бедности и качать права, пока поезд не ушел и бюро­краты не приняли решения. Собра­лись черные, чиканос [162], филип­пинос и с десяток самоанцев.

На первом этаже этой самой конторы — боль­шущий зал, совсем пустой, только стулья дере­вянные. Вроде проф­со­юз­ного, но без плева­тельниц. Или еще похож на комнату, где новые граж­дане присягу приносят. Как будто эти, в конторе, хотят сказать: вот, мы столов с кожею не заводим, все денежки вам, дорогие нуждающиеся.

Ну в общем, пришли наши ребята, требуют глав­ного. Ну, глав­ного, говорят им, нету, уехал по делам бедноты. А полу­главный сейчас выйдет, подо­ждите чуток.

Вышел к ним парень ирланд­ского обличья, на Макма­гона похож из теле­ви­зора, только нос подлиннее будет. Вообще, с точки зрения нормаль­ного чело­века, носы у белых, скажу я вам… ужас, просто ужас. Длинные, острые, как морковки, кривые, как струч­ковый перец, висячие, как огурцы, крюками, как не знаю что… У этого крюк чуть сам в себя не втыкался, да маленько не доставал.

— Прошу садиться, джентль­мены, — и в стулья рукой тычет.

Мог бы и рта не разе­вать. Глянешь на него — и все сразу ясно. Проти­ра­тель штанов, пожиз­ненный сиделец контор­ский. Боти­ночки цвета топле­ного молока и рубашка с корот­кими рука­вами и отложным ворот­ничком. Такое чувство, будто всем контор­ским этим униформу выдают: все в одном и том же щего­ляют. А боти­ночки эти я знаю: дешевка… Стоит только паль­цами шевель­нуть, как шов лопа­ется и верх момен­тально отска­ки­вает от подошвы. Рубашка из немну­щейся ткани, куплена на осенней распро­даже. Два кармана-нагруд­ника, а в них — чего только не наты­кано! Каран­даши, ручки-шарики, флома­стеры, маркеры… Обве­сился с обеих сторон, словно пуле­мет­ными лентами.

Так вот, этот полу­главный подтащил к себе стул и тоже уселся. Только не как все люди, а задом наперед, верхом, и мордой уперся в руки, а локти на спинку. По-свойски, стало быть. Без цере­моний, ребята!

— К сожа­лению, мистера Джон­сона сегодня нет в офисе. Он в Вашинг­тоне, занят согла­со­ва­нием важных деталей наших проектов. Он, конечно, обяза­тельно встре­тился бы с вами, но присут­ствие его в Вашинг­тоне совер­шенно необходимо.

Руки сидельца оста­ются при стуле, подпи­рают голову, но то и дело то одна, то другая отры­ва­ется от подбо­родка и чертит в воздухе заго­гу­лины, как будто он машет маши­нисткам. Дина­мичный пацан, уверенный такой, целе­устрем­ленный: пробьем канце­ляр­скую волокиту!

— А сейчас я поста­раюсь отве­тить на все ваши вопросы. Вы, конечно, пони­маете, что я могу отве­чать только от собствен­ного лица, но я сделаю все, что в моих силах. Если не смогу отве­тить сразу, то поста­раюсь найти ответ по окон­чании нашей встречи.

Тут до тебя доходит, и удив­ля­ешься, как сразу до этого не допер. Этот парень у них тут служит громо­от­водом. Его задача — отво­дить дрязги от глав­ного. Вроде профес­си­о­наль­ного плакаль­щика, кото­рого можно нанять в Чайна-тауне. У них там есть подна­то­ревшие скор­бящие, которые за пару монет покажут, какую потерю понесло чело­ве­че­ство в лице вашего доро­гого умер­шего. В любой конторе такой есть; не бедность, так экспорт-импорт, долинная лихо­радка, инва­лид­ность, ипотека, объезды на шоссе, бойкоты и локауты, алименты и дантисты для вете­ранов… — не важно, чем вы недо­вольны, он примет огонь на себя. Работа такая. Мальчик для битья.

Ясно, что полная безна­дега, но не вста­вать же, не уходить так сразу… Три с поло­виной десятка человек народу перлись в такую даль, от миссии до сотого номера по Мака­ли­стер-стрит… сидит, стало быть, народ, развлекается.

Один из чиканос напрямую спра­ши­вает, сколько летних вакансий выде­ля­ется миссии. Вопрос четкий, правильный вопрос.

— Э-э, — мекает «громо­отвод», изоб­ра­жает милую улыбку и плавно колышет ладо­шкой. — Видите ли, весьма сложно сфор­му­ли­ро­вать ответ таким образом, как мне бы хоте­лось, и в таком виде, как вам хоте­лось бы его услы­шать. Дело в том, что как раз эта проблема явилась причиной поездки нашего руко­вод­ства в Вашингтон, в выше­сто­ящие инстанции. Но могу вас заве­рить, что лично я не вижу никаких причин для свер­ты­вания наших проектов в свете суще­ству­ющей ситу­ации, скла­ды­ва­ю­щейся в город­ском хозяй­стве. Возможно даже неко­торое даль­нейшее развитие нашей программы при условии предо­став­ления аван­со­вого финан­си­ро­вания из Вашинг­тона; общинные оздо­ро­ви­тельные центры, например… Как только мы получим конкретные цифры, я не замедлю сооб­щить их вам.

Дальше он толчет ту же бодягу: мол, не знаю, ребята, но как только узнаю, дорогие мои, сразу к вам… Похоже, хочет, чтоб все оценили, какой он честный и как он открыто призна­ется, что ни шиша не знает.

— Я был бы счастлив, если бы появи­лась возмож­ность обес­пе­чить работой всех. Ничего не желал бы больше как пред­ста­ви­тель службы и как частное лицо.

— Скалить зубы — это здорово, но вы нам уже полчаса толчете одно и то же, раду­е­тесь, что ничего не знаете и что мы ничего не узнаем, — повел итог кто-то из толпы.

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам… Народ начал топать в такт. Как будто где-то непо­да­леку заби­вали сваи.

— Х-ха-ммм… — выдохнул «громо­отвод».

Начал он, что ли, смехом, но тут же пода­вился, вроде как схло­потал пинок под пузечко. Первый пинок по мужскому досто­ин­ству. Снова выгнал улыбочку на физио­номию. Вторая серия. С чего все эти бюро­краты, попы, пропо­вед­ники, профес­сора ученые давят из себя улыбку, когда на них подна­жмешь? Если на тебя нажал какой крутой подонок, а ты скалишь зубы — ты ж признаешь, что ты курья какашка, вот что твоя улыбочка обозна­чает. Разве что ты сам крутой подонок и тебе плевать, и ты сейчас досчи­таешь до десяти да вста­вишь ему фитиль.

— Н-ну-у… — мямлит «громо­отвод», — не могу же я обещать вам работу, если еще ничего не решено. — До него вроде дошло, с кем обща­ется. Заметил наконец три с поло­виной десятка жигарей из гетто, заметил, что влип. Шарит глазом. Черных и чиканос он и раньше видывал, не в новинку. А вот филип­пинос… Их около десятка, все в ярких желто-зеленых рубахах и в лимонных штанах, в носках итальян­ских. Но главное — что у них на головах. На всех темные очки и русские казацкие папахи. Ох и видок у них! «Громо­отвод» опас­ливо сморгнул и пере­кинул глаз на Самоа. Еще не легче! Само­анцев чуть больше десятка, но они запол­няют ползала. На них островные рубахи в широкую полоску и с крас­ными цветами, того крас­ного цвета, в который красят полы в красильнях. И никаких очков! Чудо­вища повер­нули к нему широкие темные лица. Волосы у них курчавые, но длинные, напо­ма­женные, заче­саны назад. На ножищах сандалии. Ремешки сандалий как будто срезаны с упряжи ломовых лошадей. Но хуже всего их тросточки. Этакие дубинки из тико­вого дерева, похожие на обруб­ленные бильярдные кии и сплошь изре­занные их диким поли­не­зий­ским узором. Они сжимают эти свои тросточки в огром­нейших кулаках, причем костяшка каждого пальца смахи­вает на грецкий орех. Концами тросточек само­анцы бара­банят по полу. Неко­торые, правда, упирают концы в подошвы сандалий, зажав их между паль­цами. Берегут тросточки.

«Громо­отвод» глядит тоск­ливо, улыбка его скисает на глазах. Похоже, ждет и боится продол­жения… «Черт! — думает. — Этот… впереди… просто какой-то анана­сово-коко­совый… монстр…» А вот и продол­жение — дождался.

— Эй, брат! — гудит «анана­сово-коко­совый» с жутким акцентом. — Брат, ты сколько зашибать?

— Э… я? — бормочет «громо­отвод». — Сколько я получаю?

— Да, брат, да. Сколько зеленых денег получать?

«Громо­отвод» мечет мысли во все стороны. Подшту­ка­турил улыбку. Кинул ее чиканос с филип­пинос, молча спра­ши­вает: «Между нами, интел­ли­гент­ными людьми, зачем вы прихва­тили с собой это несу­разное чучело?» Те жуют его глазами, он мнет улыбку, и ты вдруг видишь, что вокруг рта у чело­века много-много маленьких мышц, которые у этого типа вдруг начи­нают дергаться и подпры­ги­вать. Он пыта­ется сосре­до­то­читься. Дохлое дело.

— Сколько, брат?

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Н-ну, один­на­дцать сотен в месяц.

— Много, брат, много-много. Почему так?

— Н-ну-у… — Улыбка просит пощады. Глаза парня застыли, как пара крохотных сосулек, губы пересохли.

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Почему так много? Мои отец-мать оба шесть сотен с поло­виной зашибать.

И вправду немало. Вдвое выше уровня бедности. Выше даже, чем прожи­точный минимум для семьи из двена­дцати человек. Парень это пони­мает и пыта­ется приду­мать что-то, но громилы уже не дают ему раскрыть рот.

— Слышь, брат, отдать твои деньги нам, летние работы. Ты все равно ни черта не делать.

— К-как? — «Громо­отвод» оторвался от спинки стула.

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Да, брат, да, да! Отдать твои деньги нам!

Ну и… Жуть какая-то… Он даже взмок. Он пред­став­ляет, как эти монстры с далеких островов регу­лярно в дни получки врыва­ются в его контору… «Отдай, брат!..» Выры­вают из рук, разги­бают потные пальцы… Маленькие мышцы вокруг рта пляшут, стяги­ва­ются уздечкой…

— Я бы с удоволь­ствием поде­лился с вами своей зарплатой, — рожает наконец «громо­отвод». — С удоволь­ствием. Если бы это принесло хоть какую-то пользу. Но, джентль­мены, ведь это… это же ведь… капля в море! — Чувству­ется, что эта «капля» осве­жила его пере­сохшее сердце. — Ну сами поду­майте, как много нужда­ю­щихся только в этом городе… Капля в море!

Остро­ви­тяне молчат, и «громо­отвод» спешит заткнуть паузу:

— Если у кого-нибудь из вас есть идеи, я с удоволь­ствием выслушаю. Мы хотим обес­пе­чить работой каждого, и если вы знаете, как этого добиться, гово­рите, и мы сделаем все, что в наших силах.

— Если вы не знаете, что надо делать, то на кой вы нам нужны? — буркнул кто-то из филиппинос.

— Да, брат, на кой? На кой вы? — обра­до­ва­лись подсказке самоанцы.

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам… гул, как будто сейчас начнется землетрясение.

— Сидите тут, место зани­маете, убиваете время и полу­чаете зарплату… — продол­жает филиппино.

— Да, брат! Зарплату! Зарплату! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Если не знаете, то скажите своему боссу, чего нам надо.

— Да, брат! Этому чело­веку сказать! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Но я ведь уже объяснил вам, он в Вашинг­тоне, и как раз по инте­ре­су­ю­щему вас вопросу.

— Пошлите ему телеграмму!

— Хорошо, пошлю…

— Черт, сними трубку да позвони!

— Да, брат! Трубку! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Но, джентль­мены! Ведь в Вашинг­тоне уже шесть вечера, они закон­чили работу.

— Тогда позво­ните ему завтра утром. А мы завтра с утра вернемся и послу­шаем. Подскажем, что сказать, в случае чего.

— Да, брат! Подскажем! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Хорошо, джентль­мены, хорошо! — Громо­отвод встает и хлопает себя ладо­нями по ляжкам. Сразу видать, да и не услы­шать сложно, что он пыта­ется отрях­нуть свое потоп­танное мужское досто­ин­ство. Вот, мол, меня никто не унижал и мордой в песок не зарывал, а просто мы тут четверть часа обсуж­дали в деловом порядке назревшие проблемы, и я пришел к выводу, что вы кое в чем правы. — Если вы наста­и­ваете, я позвоню завтра в Вашингтон.

— Мы не наста­и­ваем. Нечего тут наста­и­вать. Мы просто придем завтра утром и посмотрим. И послушаем.

— Да, брат! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам… — Послушаем!

И снова рот танцует, снова взмок громо­от­водный прутик. Само­анцы подхва­тили свои дубинки, все пова­лили наружу, довольные. Обде­лали мы этого прокля­того белого, спел он нам прямой кишкой. На морду глянь, на что похож, слизняк, полные штаны… Вернется он вечером домой, в свою уютную квар­тиру, и рухнет в крес­лице: «Ох, доро­гуша, дай мне выпить! Эти мерзавцы чуть меня не растер­зали». Он уже примерял наши дубинки к своей дубовой башке…

Никто, понятное дело, на следу­ющее утро в контору не поперся. Всегда так бывает. Пере­спали этот зехер — и все заглохло. Можно один разок собраться, рвануть, пугнуть, шуга­нуть, шоу устроить — но на большее запала не хватит.

А пройдет еще денек-другой, и думаешь: а что, собственно, произошло? Ну, потерял «громо­от­во­дишко» свое мужское досто­ин­ство, да… Ну и что? У них таких громо­от­водов лес целый. Расходные запчасти. Одного выки­нули, другого вста­вили. Нате, жрите. Стоп­тали — и довольны. Да не слишком-то много он и потерял. Ника­кого досто­ин­ства не терял, это точно. У него давно уж ника­кого досто­ин­ства не водится. Еще кто кого стоптал. Ты спел свою арию, он спел свою, скрипки даже смычков не опус­кали. Оркестр наяри­вает… Но… Видел его глаза? С-салага!..

---