---

Гого­лев­ские ночи: диалог южной живо­писи и северной графики

1.

Когда же действо­вать нечи­стой силе как не ночью? И раз уж начи­на­ющий писа­тель Николай Гоголь решил для второй пробы пера пуститься во все тяжкие лите­ра­турной мистики и демо­но­логии (ставших в начале XIX века попу­ляр­ными благо­даря немецким роман­тикам) – сам бог (или, скорее, его антипод) велел вклю­чить в круг действу­ющих лиц полные тайного движения пряные южные ночи. Тем более, нечисть никакой мистики в гого­лев­ских рассказах не несёт. Нелеп чёрт – спереди «совер­шенный немец», а сзади «губерн­ский стряпчий в мундире». Откро­венно глупо­ваты парубки, а также мужики в летах. «Частица чёрта» есть разве что в непри­ступных сель­ских краса­вицах, легко обора­чи­ва­ю­щихся русал­ками и ведь­мами и уж точно есть она в постигших женские премуд­рости расто­ропных (сродни геро­иням из самых пикантных сюжетов «Дека­ме­рона») любве­обильных укра­ин­ских матронах.

Это пёстрое обще­ство (включая чертей и других пред­ста­ви­телей поту­сто­ронних сил) «движется любовью» (Мандель­штам), а также тече­нием ночного времени. Ночь напрямую входит не только в название двух «центральных» пове­стей дикань­ского цикла, но участ­вует также в развитии их сюжетов. Заметим, что первое слово заглавия всего сбор­ника – «вечера».

«Заду­мав­шийся вечер, мечта­тельно обнимал синее небо, превращая все в неопре­де­лен­ность и даль» – такова третья строчка «Майской ночи». И чуть позже (по тексту): «Огромный огненный месяц вели­че­ственно стал в это время выре­зы­ваться из земли. Еще поло­вина его была под землею; а уже весь мир испол­нился какого-то торже­ствен­ного света. Пруд тронулся искрами. Тень от дере­вьев ясно стала отде­ляться на темной зелени»[1]. А буквально через полстра­ницы – известное каждому выпуск­нику средней школы в России: «Знаете ли вы укра­ин­скую ночь?»

По образной силе картин ночи вспо­ми­на­ется Куинджи… Впрочем, нет, не он. Здесь барокко. Здесь Брюллов. Та же живо­писная манера. Те же сильные удары кистью. «Боже­ственная ночь! Очаро­ва­тельная ночь!» Боже­ственный художник.

А спустя всего ничего (через три года) выходит из печати «Невский проспект» и следом другие «Петер­бург­ские повести». Снова с той же изоб­ра­зи­тельной силой картины ночи. Другой – северной. И манера другая: вместо избы­точно яркой барочной живо­пис­ности сухо­ватая ампирная графика. Можно даже сказать – ксило­графия (не обяза­тельно чёрно-белая, иногда тони­ро­ванная или с автор­ской ручной аква­рельной подма­лёвкой). Прозрачно-сдер­жанная – будто пером и тушью выпол­ненная, а то прозрачно-пастельная (когда «в белую ночь город кажется погру­женным в мечта­тель­ность и задумчивость»).

Таков стиль город­ских пове­стей, даже названия которых не похожи на длинные заглавия укра­ин­ских пред­ше­ственниц. Они теперь не просто короче, а умеща­ются в одно слово. Русалки, черти, ведьмы и даже Вий с челядью забавны, но не страшны и движет ими вполне чело­ве­че­ская логика. Среди героев петер­бург­ского цикла нет пред­ста­ви­телей нечи­стой силы, но события и превра­щения таин­ственнее и страшнее укра­ин­ских. Прочтём, хотя бы, «Нос» – с одной стороны вполне в русле модной в 1830-е годы гротескной евро­пей­ской «носо­логии»[2], а – с другой – проис­хо­дящее там самому отча­ян­ному евро­пей­скому фанта­зёру в ум не придёт и абсо­лютная невоз­мож­ность чего окажется понятной только чита­телю нико­ла­ев­ской России: нос майора Кова­лева (коллеж­ского асес­сора по табелю о рангах) превра­ща­ется в стат­ского совет­ника (то есть чинов­ника пятого класса)! Что само по себе много неве­ро­ятнее разгу­ли­ва­ю­щего по центру столицы отде­лив­ше­гося от лица носа. Необы­чайные чинов­ничьи мета­мор­фозы – главная фантас­ма­гория белых ночей гого­лев­ского Петер­бурга. «Таков этот город. Он лжет во всякое время <…> Более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него <…> когда сам демон зажи­гает лампы для того только, чтобы пока­зать все не в насто­ящем виде». Это из «Невского проспекта». И там же: «О, не верьте этому Невскому проспекту! <…> Все обман, все мечта, все не то, чем кажется!»

Тем более не верьте всевоз­можным «гого­ле­ведам», утвер­жда­ющим будто «петер­бург­ский» Гоголь из стана роман­тиков перешёл в стан соци­альных сати­риков. Полноте. Вот вам год 1848. Отрывок «Рим». В нём снова о южной ночи: «Чтоб жителю севера, как сквозь сон, пред­став­лялся иногда этот юг, чтоб мечта о нем выры­вала его из среды хладной жизни <…> блеснув ему нежданно уносящею вдаль перспек­тивой <…> ночью при луне <…> неви­димым небесным блеском и теплыми поце­луями чудес­ного воздуха». Снова прежняя живо­писная манера и та же бьющая через раму картины сила изображения.

Неожи­данно такое же воспри­ятие гого­лев­ских картин ночи встречаю у итальян­ской иссле­до­ва­тель­ницы его твор­че­ства – Риты Джулиани[3], проци­ти­ро­вавшей с полным согла­сием Апол­лона Григо­рьева об умении Гоголя «пере­дать целость впечат­ления <…> как будто кистью <…> ослепляя ярко­стью красок»[4].

2.

Три мифа, точнее три мира, создал Гоголь: придумал свою Украину, свой фантас­ма­го­ри­че­ский Петер­бург и римский рай на земле. А ещё выстроил самым подроб­нейшим образом миф о себе самом. Тоже, наверное, плод ночных размыш­лений, страхов и надежд. Миф явлен миру в письмах. «Гоголь сам – лучший свой биограф, и если бы были напе­ча­таны все его письма, то не много нужно было бы приба­вить <…> для уразу­мения истории его внут­ренней жизни» – просто­душно написал Панте­леймон Кулиш, первым взяв­шийся за описание жизни Гоголя[5]. Соли­дарен с ним С. Т. Аксаков: «Гоголь выра­жа­ется совер­шенно в своих письмах», но он же заме­чает, что в пере­писке «с разными людьми Гоголь казался разным чело­веком <…> Одни назы­вали его забавным весель­чаком, обхо­ди­тельным и ласковым; другие – молча­ливым, угрюмым <…> третьи – занятым исклю­чи­тельно духов­ными пред­ме­тами… Одним словом, Гоголя никто не знал вполне»[6].

Кем точно не был Николай Васи­льевич, так это мистиком, с печатью мировой скорби на лице выгля­ды­ва­ющим из-за ворот­ника обяза­тельной шинели. Он был отличным мисти­фи­ка­тором. При том далеко не беско­рыстным. Пред­ставьте 19-летнего амби­ци­оз­ного выпуск­ника Нежин­ской гимназии, прие­хав­шего «поко­рять столицу» и быстро понявшим, что стар­товав с чина коллеж­ского реги­стра­тора (последний XIV класс), который он имел, маршаль­ский жезл придётся выбро­сить из ранца. А надежды-то были какие: «Во сне и на яву мне грезится Петер­бург, с ним вместе и служба госу­дар­ству». Это из письма матери. А в письме другу Дани­лев­скому (с которым вместе прибыл в столицу и посе­лился в доме Трута у Кокуш­кина моста): «Думаю, нами обеими не слишком довольны дома – мною, что вместо мини­стра сделался учителем; тобою, что из фельд­мар­шалов попал в юнкера». Чинов­ничью карьеру бросил быстро. Полу­ченной по протекции препо­да­ва­тель­ской стезёй тоже прене­брёг. Выби­рает лите­ра­турную карьеру. Заметьте, провин­циал, автор нескольких заметок в журнале (и неудачной поэмы из сред­не­ве­ковой жизни, тираж которой сам уничтожил) всего лишь за год стано­вится вхож в круг столичной лите­ра­турной элиты: прия­тель­ствует с Жуков­ским, Плет­нёвым, а с 1830 года «с Пушкиным на друже­ской ноге» (!). В 1847 году он носталь­ги­чески пишет Жуков­скому: «Что нас связало, неравных годами…» Лукавит. Сам-то прекрасно знал цену знаком­ствам и доби­вался их. В 1831 году выходят «Вечера…». Гоголь в Москве. И обрас­тает новыми друзьями: Аксаков, Щепкин, Погодин… По воспо­ми­на­ниям, отличный рассказчик весёлых историй. Разно­чинец демо­кра­ти­че­ских настро­ений. Свой парень! Он пишет Пого­дину: «Чем знатнее, чем выше класс, тем он глупее. Это вечная истина!». По-види­мому, так действи­тельно считает и так отно­сится к столичной бюро­кра­ти­че­ской элите. Пишет же он в испо­ве­дальном «Воззвании к гению», вгля­ды­ваясь в насту­па­ющий 1834 год: «Где означу я тебя вели­кими трудами? Среди ли этой кучи набро­санных один на другой домов, гремящих улиц, кипящей меркан­тиль­ности <…> диких северных ночей? В моем ли прекрасном <…> Киеве <…> опоя­санном моим южным, прекрасным, чудным небом, упои­тель­ными ночами». Ночь, характер её полу­чает знаковое значение. Не только в лите­ра­туре, но и в жизни писа­теля. Но попа­дает Гоголь на Украину только в 1835 году.

 

В един­ственное место на земле, где у него дом: в деревне Васи­льевка, Дикань­ского повиту, Полтав­ской губернии. Живёт во флигеле (рис. 1) потому, что в господ­ском доме (рис. 2) женское царство: мать, сёстры, их немно­го­чис­ленная челядь.

От петер­бург­ского дома на Малой Морской, до соору­жений мелко­по­местной усадьбы не только тысячи вёрст. Они из разных циви­ли­заций. И ночное небо у них разное.

Чтобы понять, как попадал Николай Васи­льевич из Петер­бурга в своё село и сколько этот путь длился, нахожу в фондах РНБ «Путе­во­ди­тель по всей Россий­ской империи и царству Поль­скому» изданный в 1818 году (таким – скорее всего – поль­зо­вался Гоголь), содер­жащий подробное описание марш­рутов от Петер­бурга до губерн­ских городов и перечнем почтовых станций. Летом и зимой от столицы до Васи­льевки ехать около недели. В другое время – дней десять. Конечно, в зави­си­мости от полу­чения лошадей. Не зря Гоголь выдавал себя при удобном случае за чинов­ника, минимум, VIII класса (не реви­зора ли, часом). Прихо­ди­лось ноче­вать на стан­циях. И белыми, и тёмными ночами, при мини­муме комфорта. Можно пред­ста­вить, о чём думал наш герой. Скорее всего – о деньгах!

Само путе­ше­ствие – пред­при­ятие неде­шёвое. А укра­ин­ское сельцо еле кормило мать и сестёр. Простой баланс прихода средств в виде гоно­раров и расхода на съёмные квар­тиры «со столом» пока­зы­вает: нужны были иные источ­ники, чтобы жить обес­пе­ченнее его небо­гатых петер­бург­ских героев. Нахо­ди­лись спон­соры. Глав­ного из них «тоже звали Николай, правда, с маленькой, но весомой добавкой – Первый. И то место, где он квар­ти­ровал, тогда назы­ва­лось Зимним дворцом»[7]. Кроме того, неде­лями, меся­цами Гоголь гостевал у богатых поклон­ников. «За содер­жание свое и житие не плачу никому», – пишет он в 1849 году графине А. М. Вьель­гор­ской, – «Живу сегодня у одного, завтра у другого. Приеду и к вам тоже и проживу у вас, не заплатя вам за это ни копейки»[8]. О быте Гоголя напи­сано так много и подробно, что легко понять – туману он напускал в своих отно­ше­ниях с «благо­де­те­лями» много, мисти­фи­цируя их постоянно.

Заметим, к слову, очень может быть мисти­фи­кация со вторым томом «Мертвых душ» (неудачу кото­рого он, конечно, сознавал) затеяна была, чтобы как-то оправ­дать грант, полу­ченный от Николая I для продол­жения работы над книгой. Например, один из созда­телей Гого­лев­ского музея на хуторе Васи­льевка близ Диканьки (почти фанта­сти­че­ская история воссо­здания кото­рого после полного уничто­жения в 1943 году – отдельная тема) художник Батурин уверял меня, что сожжение завер­шённой книги – гого­лев­ская выдумка чистой воды. «Если второй том по размеру равен первому, – говорил Батурин, – то это толщенная стопка плотной тогдашней бумаги. Попробуй сжечь стопку листов четы­реста даже сего­дняшней бумаги – возиться с кочергой придётся несколько часов. Можно по листку бросать. Но Гоголь руко­писи сшивал. И чтобы выры­вать по листку, бросая их в огонь, тоже время не мало требу­ется. Какие-то стра­ницы он, наверное, сжёг. Но руко­писи книги в целостном виде не существовало».

А иссле­до­ва­тель твор­че­ства Гоголя Игорь Золо­тус­ский по поводу расхожих мифов о некоем помра­чении в последние дни жизни писа­теля говорил: «Ни шизо­френии, ни психо­патии <…> у Гоголя не было». И тот же Золо­тус­ский пола­гает, что «он писал Ивана Алек­сан­дро­вича <Хлеста­кова> отчасти с себя»[9]. То же – по-види­мому – отно­сится и к Павлу Ивано­вичу Чичи­кову. Остальные гого­лев­ские создания – лите­ра­тура (вполне достойная совре­мен­ного ей евро­пей­ского уровня, на который ориен­ти­ро­вался писа­тель). А эта пара – сплав­ленная с автором – великое открытие русского гения. «Здесь дышит почва и судьба2 (Пастернак).

3.

Главное отличие этих гого­лев­ских героев от персо­нажей других совре­менных ему писа­телей впервые сфор­му­ли­ровал Андрей Белый, напи­савший, что именно Гоголь первым в России заметил в XIX веке «прото­бур­жу­азный тип». Совре­менник Белого Мереж­ков­ский считал, что «Хлестаков и Чичиков <…> две ипостаси – бессмертной пошлости людской». Пушкин о них же сказал: «то двух бесов изоб­ра­жение». Пушкин-то как раз возни­ка­ю­щего россий­ского буржуа не заметил. Сравним его «Пиковую даму» с гого­лев­скими «Игро­ками». У Гоголя движущая сюжет пружина – деньги. У Пушкина – страсть к деньгам всего лишь обсто­я­тель­ство образа действия. Свобода в добы­вании денег движет сюжет «Мёртвых душ», «Реви­зора».

Но не только это позво­ляет назвать Гоголя (в отличие от Пушкина) писа­телем насту­па­ю­щего модерна. Суще­ственно, что его новые герои несли несвой­ственное нико­ла­ев­ской России евро­пей­ское буржу­азное миро­вос­при­ятие. Они были self-made man, или, по опре­де­лению Вене­дик­товой, в них сильна нота большой внут­ренней свободы, прене­бре­жение внешней иерар­хией и отра­жение зарож­да­ю­щихся рыночных отно­шений[10].

В России буржуа появи­лись раньше, чем утвер­дился капи­та­лизм. Возник этот соци­альный тип не в среде купе­че­ства или ману­фак­тур­щиков (где, по евро­пей­ским меркам, «пола­га­лось» заро­дится третьему сословию), а среди чинов­ни­че­ства и мелко­по­мест­ного дворян­ства[11].

Почему именно Гоголю удалось заме­тить зарож­дение Homo economicus в россий­ском строго сословном обще­стве? По той простой причине, что Чичиков, Хлестаков, герои «Игроков» и даже «Женитьбы» – alter ego самого Николая Васи­лье­вича, первейшей жизненной целью кото­рого было движение по лест­нице успеха. В том числе успеха мате­ри­аль­ного. И хотя в много­словных коммен­та­риях к своим произ­ве­де­ниям Гоголь дистан­ци­ру­ется от собственных созданий, это тоже надо отнести к сфере его мисти­фи­каций. Тем более он нередко неожи­данно демон­стри­рует к ним же симпатию: «Хлестаков есть человек ловкий, совер­шенный comme il faut, умный, даже, пожалуй, добродетельный».

Полагаю, к персо­нажам Гоголя и его автор­ской позиции больше подойдёт утвер­ждение одного из осно­во­по­лож­ников инсти­ту­ци­о­на­лизма Д. Норта, что новые соци­ально-эконо­ми­че­ские отно­шения скла­ды­ва­ются и рабо­тают в каче­стве латентных в обре­чённой системе инсти­тутов офици­аль­ного мейн­стрима[12].

В публи­ци­стике и научных иссле­до­ва­ниях о русских лите­ра­торах первой поло­вины XIX века упус­ка­ется из вида, что Пушкин и его друзья, включая декаб­ри­стов, в сословном россий­ском обще­стве по рождению сразу попа­дали – как сказали бы сейчас – в скоростные «соци­альные лифты». А выходцу из пери­фе­рийной мелко­по­местной среды Гоголю пришлось «делать себя самому», то есть поль­зо­ваться крутой «чёрной лестницей».

Никакая мистика в этом не помогла бы. Но человек он был весёлый, лёгкий. Неуютно ему было, что в нико­ла­ев­ской России, что в тоск­ли­вейшей поездке к «Гробу Господню». На самом деле, любил он Рим. Читаем в письме М. А. Макси­мо­вичу: «Приезжай когда-нибудь, хоть под закат дней, в Рим <…> Боже, какая земля чудес! и как там свежо душе!». Из римских писем, из неза­кон­ченной повести «Рим» смотрит непри­вычный нам Гоголь: счаст­ливый, открытый миру, погру­жённый в худо­же­ственную жизнь города, который он называл «мой обето­ванный рай». Может быть, мы неверно пыта­емся понять его? Может, ближе всех к нему Брод­ский? Тоже человек абсо­лютной личной неза­ви­си­мости. Не вписав­шийся в тоску совет­скую также как и в эмигрант­скую антисоветскую.

Всмот­римся в един­ственную известную фото­графию Гоголя среди группы русских худож­ников в Риме. Он один среди них щеголь. И на порт­рете работы А. Г. Вене­ци­а­нова (писан­ного с натуры в 1834 году) (рис. 3) совсем не тот Гоголь, кото­рого изоб­разил Н. Андреев на знаме­нитом москов­ском памят­нике. У Вене­ци­а­нова он уж никак не носи­тель мировой скорби. Скорее Хулио Хуре­нито или вовсе – Бендер. Откуда у провин­ци­аль­ного бедно­ва­того выпуск­ника безвестной Нежин­ской гимназии, по рождению принад­ле­жа­щего к одному из самых нижних сословий империи, прояви­лось стрем­ление о котором Татьяна Вене­дик­това напи­сала: «К тради­ци­он­ному сословию человек принад­лежал <…> пожиз­ненно, а статус буржуа мог приоб­рести собствен­ными усилиями, но мог его и утра­тить. Неустой­чи­вость, неопре­де­лен­ность, риско­ван­ность, отсут­ствие опоры в прошлом и гарантий в будущем – важные приметы этого соци­аль­ного состо­яния. Они же для буржуа – стимулы к неустанной деятель­ности»[13].

И нам ли, наблю­давшим неве­ро­ятные куль­биты и превра­щения судеб девя­но­стых годов, удив­ляться тому, что в коконе прошлого вырас­тали натуры буду­щего. Об истоках и станов­лении такого Гоголя моё иссле­до­вание «Homo economicus в русскую лите­ра­туру ввёл Гоголь»[14].

Насто­ящим он бывал редко. Разве, что в письме из Италии 1837 года, когда потря­сённый смертью Пушкина, воскликнул: «Россия, Петер­бург, снега, подлецы, депар­та­мент, кафедра, театр – всё это мне снилось <…> О Пушкин, Пушкин! Какой прекрасный сон удалось мне видеть». Всё измен­чиво в его жизни и твор­че­стве. Кроме ночных видений (снов), ночного неба и земли.

В письме 1838 года оттуда же – из Рима: «Что за небо! Что за дни! <…> Что за воздух! <…> В душе небо и рай».

И внезапно совсем иной Гоголь (в письме Пого­дину в ответ на слова того о гибели Пушкина и призывом вернуться в Россию): «Ты пригла­шаешь меня ехать к вам. Для чего? <…> Ехать, выно­сить надменную гордость безмозг­лого класса людей <…> Нет, слуга покорный».

И всё же он вернулся. То был свободный выбор полно­стью свобод­ного чело­века. Автора напол­ненных абсо­лютной свободой нескольких страниц «Ночей на вилле»[15]. Но прежде всего мастера, о котором другой мастер – Андрей Белый напишет: «Весь размах лирики, данный ритмами <…> вложил Гоголь в прозу, заставляя вздра­ги­вать, как струны, вытя­нутые свои строки»[16]. Добавим только: особенно в описании ночей, южных и северных (белых). А если выйти за пределы иссле­до­вания сугубо лите­ра­тур­ного мастер­ства, то спра­вед­ливо – наверное – сказать, что именно у Гоголя самым непо­сред­ственным образом отра­зи­лись Кантовы «две вещи на свете, напол­ня­ющие душу священным трепетом: звёздное небо над головой и нрав­ственный закон внутри нас».

Список иллю­страций:
Рис. 1. Флигель, где жил Н. В. Гоголь, приезжая в родовую усадьбу села Васильевка

Рис. 2. Господ­ский дом на усадьбе Гоголей в селе Васильевка

Рис. 3. Портрет Гоголя (Вене­ци­анов)

[1] Здесь и далее цити­ро­вание текстов из произ­ве­дений Гоголя и его писем не атри­бу­ти­ру­ется ввиду огром­ного коли­че­ства изданий и лёгкости нахождения.

[2] Это заме­чено немецкой слависткой — Лахманн Р. Дискурсы фанта­сти­че­ского / пер. с нем. М.: Новое лите­ра­турное обозрение, 2009. С. 142—143.

[3] Джулиани Р. Рим в жизни и твор­че­стве Гоголя, или Поте­рянный рай: Мате­риалы и иссле­до­вания / пер. с итал. А. Ямполь­ской. М.: Новое лите­ра­турное обозрение, 2009. С. 152—153.

[4] Цити­ро­вано Джулиани по книге — Шенрок В. И. Мате­риалы для биографии Гоголя. М.: Тип. Э. Лисснера и Ю. Романа, 1895. Т. 3. С. 162.

[5] Кулиш П. А. Записки о жизни Николая Васи­лье­вича Гоголя. СПб: Тип. А. Якоб­сона, 1856. Т. 1. С. 78.

[6] Аксаков С. Т. Собрание сочи­нений в 5 томах. М.: Правда, 1966. Т. 3. С. 434.

[7] Чинаров В. Опыт ассо­ци­а­тив­ного прочтения Николая Гоголя. Торонто: Vlad & Co, 2013. С. 106.

[8] Юрий Барабаш цити­рует это письмо в книге — Барабаш Ю. Я. Почва и судьба: Гоголь и укра­ин­ская лите­ра­тура: у истоков. М.: Наследие, 1995.

[9] Игорь Золо­тус­ский: никакой душевной болезни у Гоголя не было // РИА Новости, 10.03.2009. [URL:] https://ria.ru/20090310/164130550.html (дата обра­щения: 08.04.2019).

[10] Вене­дик­това Т. Лите­ра­тура как опыт, или «Буржу­азный чита­тель» как куль­турный герой. М.: Новое лите­ра­турное обозрение, 2018. С. 23.

[11] Мара­си­нова Е. «Закон» и «граж­данин» в России второй поло­вины XVIII века: Очерки истории обще­ствен­ного сознания. М.: Новое лите­ра­турное обозрение, 2017.

[12] Норт Д. Инсти­туты, инсти­ту­ци­о­нальные изме­нения и функ­ци­о­ни­ро­вание эконо­мики. М.: Фонд эконо­ми­че­ской книги «Начала», 1997.

[13] Вене­дик­това Т. Лите­ра­тура как опыт, или «Буржу­азный чита­тель» как куль­турный герой. М.: Новое лите­ра­турное обозрение, 2018. С. 23.

[14] Вайн­горт В. Л. Homo economicus в русскую лите­ра­туру ввёл Гоголь / Эконо­мика. Лите­ра­тура. Язык. // Тезисы доклада — сборник тезисов VII Между­на­родной конфе­ренции. СПб: Асте­рион, 2018. С. 16. // Полный текст доклада — Научные публи­кации д. э. н. Влади­мира Вайн­горта. [URL:] http://kardis.ee/pub/vaingort-pub-herlvg-post-2018.pdf (дата обра­щения: 09.04.2019).

[15] Дата напи­сания — июнь 1839 г. Опуб­ли­ко­вано впервые в 1856 г. в книге — Кулиш П. А. Записки о жизни Николая Васи­лье­вича Гоголя. СПб: Тип. А. Якоб­сона, 1856. Т. 1. С. 227—230. (По стилю — авто­био­гра­фи­че­ская днев­ни­ковая запись.)

[16] Белый А. Мастер­ство Гоголя. Иссле­до­вание. М.: Книжный клуб «Книговек», 2011.

---