---

ВНЕЗАПНАЯ ВСТРЕЧА

Внезапная встреча
Подобна падению метеорита
На крышу машины
По имени скорая помощь,
В которой призе­ми­стый врач
Забин­то­ванной левой рукой
Наносит ответный удар
Недугу в желтом трико. Впрочем,
Не следует думать, что медики знают
Причину болезни. Тем более, что и больные,
Грызущие гема­тоген, глядят равнодушно
На бедра дежурных сестер. Рано утром,
Как только закончит свой завтрак
Сибир­ский павлин,
Даже поклон­ники реггей
Не верят палом­никам ветра,
А четвертая слева стена
Опять накло­ня­ется вниз. И, беспечно смеясь,
Не пускает свалиться под гору
Любовную пару. Не хочет, наверно, она
Слушать их страстные вопли, напоминающие
О призрачном солнце Прибалтики,
Одетом в япон­ский пиджак.

SO LONG, КАТАРИНА, SO LONG

Мимо Турге­нева
Мимо Толстого
И мимо других отчуж­денных великих
Летит дере­вянный корабль
У него так давно
Лет пятна­дцать, а может и дольше
Нет ни мачты
Ни зеркала пирамидального
А он
Все равно продол­жает лететь
В сторону Старого берега
Где согнув­шись, смеясь и хромая
Танцуют стада
Криво­зубых локальных акул
So long, Ката­рина, so long

ЛЕДИ, ГУРУ И БИЛЛ

Леди училась у гуру
А он ее не учил
Он смотрел сквозь ее фигуру
И стрелял из ружья. Как Билл.
Который в Чикаго свалил
Леди любила гуру
Но он ее не любил
Он кормил ее мертвой курой
И зачем-то Биллу звонил.
Тому, что в Чикаго свалил
Кто ты, Леди?
Где ты, Гуру?
Где ты, Билл?
В профиль Билл был похож на медведя
В шесть утра Беломор курил
Гуру бодро дремал на пледе
И в Чикаго порою звонил.
Там друган его жил. То бишь, Билл.
Леди вышла замуж за гуру
А у Билла – не было сил
Он цеплялся за ветку сакуры
Но его убил гамадрил
Билл совсем на Чикаго забил.
Кто ты, Леди?
Где ты, Гуру?
Где ты, Билл?

* * *
Еще даже не шесть –
Всего четверть шестого;
Дождь прошел, город спит,
Птицы свили гнездо у окна.
Они рано поют.
Я их слышу, пока не проснулась
В моем доме – судьба.
Окно закрывая собой.
Будет пусто и скучно.
Реаль­ность. Ужасное слово.
Я лежу, мне не встать,
Если б мог я все время лежать:
Дождь прошел, жизнь идет, город спит.
Но все тише, и тише, и тише
Поют птицы – соседи мои. За окном
Одинокие, слабые трели
Гаснут. В утреннем небе сверкая:
Зато громче песня машин.
Посте­пенно меня­ется музыка:
День – дирижер берет эста­фету у утра,
Как в рапиде – медленны, плавны движенья его,
Без пятна­дцати шесть.
Птицы вскрикнули.
Кода.
Тяжелый аккорд. Грузовик
Начи­нает прелюдию дня.

В ТЕМНОМ УГЛУ ОКТЯБРЯ

Что-то проис­хо­дило. Кати­лось, бежало, крутилось
Начи­на­лось – и тут же заканчивалось
Углуб­ля­лось в трес­кучие ямы
Трех­слой­ного и криво­гла­зого времени
Игра­ю­щего в каста­ньеты души
Заги­баясь – при этом – с другого конца
Опус­каясь с вершины низин
Подни­маясь в низины вершин
Рассы­паясь раздроб­ленным центром
Смыкаясь над мягким огнем
Щеголяя дырявым плащом
Напо­ми­навшим о влажном (и желтом) цветке
Разо­рван­ного Шантеклера
Который нашел я однажды
В темном углу октября.
7 окт. 2003

ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ ВЕТРА

Восемь пятна­дцать. Ветер реши­тельно сбросил свое покрывало
Сшитое из позо­ло­ченной ткани вчераш­него дня,
Из Гоген­цо­лерна ватник, поджа­ренный серым злодеем,
Ростом четыр­на­дцать метров, а может, даже и ниже.
Ну а потом он широким, беспечным, безба­шенным жестом
Скинул ботинки, похожие на молодой озорной самокат,
Шарф метал­ли­че­ский, свитер, отлитый из шелковых гаек древесных
И пиджа­чишко бумажный, который украл в казино.
Было не жарко. Река утопала в зеленых добротных снежинках,
Лед превра­щался в кору забу­бенной и непро­хо­димой ольхи,
Голуби тихо читали старинную книгу безумных ирландцев
И поти­хоньку клевали зерни­стый асфальт площадей
Ветер смеялся и пел. Нет, улетать втихо­молку ему не хотелось
В сторону от межпла­нетных великих торговых путей.
Там, на сгоревшей горе, он не сможет увидеть другую изнанку плотины,
Постро­енной утром хмельным инже­нером из Турку
Что же делать? Куда разво­ра­чи­вать лодку? С кем дири­жи­ро­вать сном?
Эти вопросы он вновь задавал псал­мо­певцу в седой безрукавке,
Упав­шему вверх головой посреди необъ­ятной примор­ской долины,
Напол­ненной ватой, гвоз­дями и множе­ством прочих вещей.

ДО ПРОГУЛКИ

Что-то случится сегодня
В поло­вине второго, в ночи
Загудят криво­ногие сваи
Заскрипит твер­до­лапый бетон
Затре­пещет корявая лодка предместья
В котором никто и не жил никогда
А чуть позже, ближе к утренней случке
Крас­но­гла­зого голубя солнца
И призрачной тени Луны
Заку­танной в пестрые ткани
И висящей над бесконечным
Простором сонного города
Приго­во­рен­ного к долгим секундам
Угрю­мого солнцестояния
К заку­тан­ному шверботу
Плыву­щему к берегу соли
Рассы­панной сумрачным Герием
Назло сладо­страстным врагам
Которые напрочь не знают
Что сегодня, в семь двадцать пять
Ничерта опять не случится
А в зеленой лодке предместья
Распла­стан­ного под облаками
Заку­дах­тает пьяный петух
Пере­пу­тавший вечер с восходом
Поте­рявший пропуск в долину
Где живет уроженка Парижа
Шалов­ливо поющая мантры
Сочи­ненные богом любви
В поло­вине второго утра
Когда он, опро­мет­чиво юный
Покорил своей каменной лапой
Восем­на­дцать тури­сток фламандских
Прие­хавших позавчера
В район седых новостроек
Торго­вать абри­ко­совым мылом
Укра­денным ими из бочки
Забытой на старой дороге
Расте­рянным сыном огня
Горя­щего на вернисажах
Пяти цветных галерей. Говорят
Туда нужно срочно зачем-то сходить!

МИРОВОРОТ

Весна. Исход. И головокруженье,
И упол­занье вверх, и раздвиженье,
Вокруг – зеркал сердитое свеченье,
И лязганье домов, и постиженье.
Миро­ворот опаснее воды

Беги сюда, да не оставь следы!
А то опять начнется восхожденье,
Седого дьявола тупое раздраженье,
Уничто­женье утра. И сверженье,
И тут уж неиз­бежно пораженье:
Миро­ворот, дыхание слюды,
Какие непо­нятные ходы!

ПРИНЦЕССА ЗАРЯ

Почув­ствовав ритм в долине Юноны
Медведь черно­бурый бурый снимает корону
И вновь сочным басом поет. В Боготе
Пружи­ни­стый доктор поставил «Два Клена»
Актрисы кончают нон-стоп. Треть Вероны
Опять коро­тает свой век в нищете.
Наверное, мелко­то­варную реку,
Продаст в полцены бизнесмен Исламбеков,
Который не любит шатер ноября.
Он рвется домой. В гости к древ­нему греку,
В салон Афро­диты. Где красною декой
Свер­кает над миром прин­цесса Заря.

I MISS YOU, ГЭРИО

I miss you, Гэрио. Беспечный городок,
Постро­енный доцентом из Сиднея,
Его глаза весной позеленеют,
А ноги почер­неют. Вновь курок
Скрипит и щелкает в бездонной почивальне
Вдали от заржа­вевших облаков
Сырой любви. Семна­дцать игроков
Промокли в Гэрио. Как их судьба печальна!

* * *

Душа не ведает судьбы.
Гермес не видит голытьбы
И строгих подчериц Щанхая
И глаз любви, и чашку с чаем
Он избе­гает долгих слов
Не верит в сумрачных коров
Которые как черт в окне
Зевают в сонном полусне
В истер­занном закате дня
Воздушный конь летит. Звеня
Навстречу странной колеснице
Пора, мой друг, закрыть страницу
И поза­быть нон-стоп трубы
Душа не ведает судьбы!

ПРОИШЕСТВИЕ В ВОРКУТЕ

Город был взбудоражен
Прибли­же­нием Черной Осы
Прохожие громко пели
Осанну старому Богу
Расши­ренное сознание
Сужа­лось с каждой секундой
Проле­тали как птицы века
Над корридой автовокзала
Отго­лоски нового гимна
Доно­си­лись из глубины
Забро­шенной частокольни
Где сража­лись солист и тапер
Пепел совести сгинул в алмазе
Безна­дежно утра­ченной осени
Перла­мут­ровый официант
Уронил поднос с барокамерой
Вирту­озные головоноги
Вбежали в пещеру лугов
Взбу­до­ра­женный город скулил
Ему нечего было сказать
Секса­пильной леди брюнетке
Пода­рившей свои жемчуга
Семье трид­цать пятого стула
Во имя утра­ченной вольности.
Тут, припев, пожалуй не нужен:
Небо­скреб дымит в темноте,
Кто-то ищет долю похуже
И счаст­ливо ныряет в лужу. Беспре­дельна жизнь в Воркуте:

ДЖИХАД ЛЮБВИ

Джихад Любви. Левифиан в аптеке.
Горит зеленый зонт. Лавиной комаров
Разрушен новый дом. В стихийном саундчеке
Узбек из Ольстера ногами месит плов
Так продол­жа­ется пятна­дцатые сутки.
Подряд. Нон-стоп. В глазах у мертвяка
Слились в анклав сухие промежутки
Между Монго­лией и стуком каблука
Похоже, нам не стоит ждать прощенья
Суровый век бьет картой козырной
Но я смотрю в окно без отвращенья
И вижу как над картою штабной
Резвятся голуби. А в шахте номерной
Испан­ская прин­цесса ест печенье.

ДОЛИНА СНЕГОВ И ИСЛАНДСКИЕ ГОРЫ

Конечно, бесспорно, случайно, едва ли
Я не был ни разу в исланд­ских горах
Возможно, там ночью кричат баобабы
И лезвием бритвы полны кружева
И в полу­ши­зо­идной пляске шакалов
Слива­ются вальс и седой полонез
И голуби мира спешат к миноносцу
Стре­мясь одарить его свежей икрой
Давайте поду­маем вместе о роли
Которую завтра мы будем играть
И в свеже­за­черк­нутых строчках поэмы
Отыщем по новой осколок руды
И в стремной графине по имени Нора
Увидим осколок вчерашней зари
Похожей в потемках на левое ухо
В которое громко скулит козодой
Он хочет пове­дать семье эскулапов
Историю старого календаря
Но тихо в лесу. И никто не посмеет
Срубить топором почер­невший утес
Нависший частично над морем Сиама
Где тонут акулы одна за одной
Едва ли, случайно, наверно, конечно
Ни разу я не был в долине Снегов.

СЕДЬМОГО ИЮНЯ, В СРЕДУ

Седь­мого июня, в среду
Закон­чи­лась эра воды
Теперь длин­но­ногие совы
Вклю­чают рубильник зари
Угрюмые эгоцефалы
Скола­чи­вают паркет
Веселые крокодайлы
За пивом бегут поутру
Востор­женная комета
Упала в молочный пруд
Инспектор приехал к бизону
И взял у него интервью
На радио­станции – голод
Редактор динамик грызет
Он забыл свое имя в эфире
Но это совсем нестрашно
Ведь седь­мого июня, в среду
Закон­чи­лась эра воды.

ЗАБЫВЧИВЫЙ СТОРОЖ М.

Забыв­чивый сторож М.
Совсем уже сбился со счета
Ему недосуг умирать
Но и жизнь ему не в кайф
Он ухает, будто выпь
Смотрит в лампу и ждет любви,
Огненной королевы
Однажды случайно задевшей
Его безумную плоть.
Превра­ща­ются птицы в гнезда
Превра­ща­ются гнезда в птиц,
Проис­ходит все, что угодно
Там, где старые кочегары
С русал­ками пьют дочерна,
И, целуя руки у смерти
Дого­ня­ются черной водой
И, влюб­ляясь в радужных женщин,
Проно­сятся мимо портье
Ползу­щего вдоль порога
Разру­шен­ного отеля
Сторож плачет у двух берез
Он опять не заметил поезд
На котором уехала в полночь
Огненная королева.

БРЮССЕЛЬ

Преам­була.
Сомнам­була ночи.
Вока­була. Ампула.
Изжелта-черная дверь
На расхри­станном горле совы.
Подаренный.
Кем-то поджаренный.
Подогнутый.
Гудрон. Гудзон. Ганг. Дон.
Напол­ненный шиком и шумным дыханьем
Витраж повседневности.
Мираж. Извечный кураж
То там, за углом номер пять?
Дырявые улицы? Море? Турбины?
Семна­дца­ти­кратное нечто?
Чао. Сорри, бамбино.
Трубы погасли, увы:

За ними не тянутся больше бокалы
С воздухом. На мраморе ветхом гниющие.
Верткие. Мертвые. Злые.
Чужие.

УТРО

Грох­нуло банкой. Во тьме, на рассвете
Раздался
Заупо­койный клич воробья.
Гордо промчался кабан
Урча «Песнь Песней»
Старой, с кем попало траха­ю­щейся свинье.
Упало разбитое дерево в сером камзоле,
Завыло седое контральто окраин,
Заухало жирное море У-Блю.
Трол­лейбус отбросил остатки стыда
И стал просто блюзом.
Стена.

ВЕРЛИБР БЕЗ НАЧАЛА

Хоте­лось, ужасно хотелось
Позав­тра­кать мылом, а после
Отве­дать самую малость моркови,
А потом, в окру­жении разно­об­разных зверей,
Зака­титься к друзьям, в бакте­ри­альный ларек,
Что стоит на углу
Между тем и другим.
А потом, запро­кинув кадык к восхо­дящей Венере,
Щедро втяги­вать в глотку
Эмбрионы чумы.
Далее, пить без антракта, настойку холеры,
Заедая ее драже «бруцеллез» и еще чем-нибудь,
Непри­хот­ливо съедобным:
Жизнь, жизнь! Что ж стоишь ты в унылой,
Безро­потной позе и тоск­ливо смот­ришь вокруг?
Лучше уж съешь первоклассной
Сибир­ской язвы!
Из Канады ее привезли
На пароме «Абдо­ми­найзер и К»;
Произ­водят гвинейцы продукт деловито,
Домо­вито стучат молот­ками в лобные кости
Друг другу,
Все они в тапочках, вытканных серой фланелью,
В зимних костюмах трико,
В барма­дон­ских рубашках,
В пальто из куриных ног, в свитерах из огня,
В дырявых зеленых перчатках:
Они в стены вбивают сваи, а потом
Вешают фото­порт­реты перво­про­ходцев пустыни,
Говорят, что они – эти первопроходцы,
Были все, как один и убоги, и бессмысленны
В меру и во что-то там как бы одеты:
Канадцы, малайцы, китайцы – все хороши,
Все привозят из дома бациллы,
Но сами читают чужие и ветхие книги,
Кричат по ночам неприлично
И славят
Покой­ного сэра Ауронимо.

ВОЗЛЕ ДЕРЕВА ПРЕОБРАЖЕННОГО

Возле дерева преображенного
Сидит коро­лев­ская крыса
Она листает газету
Которая вроде бы как
Еще и не издавалась.
По меньшей мере, вчера.
Хотя кто объяснит мне разницу
Между вчера и сегодня,
Между сном и явью полночной,
Между ангелом и Мефистофелем,
Ползущим по узенькой кромке
Девственно старой реки
Упол­за­ющей в ритме коды
В слюнявую пасть океана
Бормо­чу­щего по привычке
Зонги про вольную птицу
Коготь жизни скребет небеса
Но в ответ – ни единого звука.
Только крыса сопит под газетой
Возле дерева преображенного
Измель­чен­ного челюстями
Безраз­лич­ного к дереву времени.

ЕГО ЗВАЛИ НЕ КА

Его звали Не Ка
Он был образо
Ван в сущности как бы
Немного убого. Но
Бога Воды не гневил
У порога
Горя­щего замка
На склоне трубы
Где скачут грибы
И танцует дорога
Его звали Не Ка
Он видел морти
Ру медленно пьющую
Черное море. The птицы
Сража­лись за хлеб
В коридоре
Чета перуанцев
Сожгла пол избы
Их игры грубы.
Как базар на Босфоре.

НЕОФОРМАТНЫЙ ДЖАЗ

Это случи­лось в семь или в шесть часов пополудни
Пять страта­ка­стеров дружно на коду пошли
Только старинный хай-хед погру­зился в свин­говую долю
Так начи­нался в городе Солнца неофор­матный джаз
Над гори­зонтом Любви клубятся лиловые тучи
В паузах между синко­пами полу­скворец верещит
Лебедь купа­ется в пиве, торо­пится тигр в аптеку
Мелан­хо­личный бобер торгует зеленой икрой
Музыка непо­сти­жимо слива­ется с утренним флером
Статуи медные падают с грохотом в губы озер
Гори­зон­тальные птицы мечтают проснуться в Торонто
Где еще в прошлом столетьи они себе свили гнездо
Что-то случа­ется снова. В потухших углах Кандалакши
Между кесонным забоем и радужной сферой мечты
Пляшут субтильная прачка в тяжелых ботинках
И криво­носый ковбой, одетый в япон­ский сюртук
Поезд уходит в ночь. Совер­шенно ему неизвестен
Маршрут дости­жения цели, поэтому он не спешит
Лязгать по рельсам трубой и пома­хи­вать тростью,
Напо­ми­на­ющей вялые ноги седых балерин
В джазовом голубе вдруг просы­па­ется мамонт
Пред­по­чи­та­ющий брейкам тупой рока­билльный запил
Хитрая девушка Флют опять изме­нила тромбону
Дворник по имени Харп в объятия арфы снова упал
Только басовая функция машет своей камилавкой
Пред­по­читая утехам любовным слова энд дела
Мрачный ситар черно­гривый, сознанья лишенный
Молча взирает на странные игры беспечных зверей.

НИМФЫ, ТИГРЫ энд САТИРЫ

Дождь был невнятен. Как местоимение
Услы­шанное ночью. За углом
Он шел и шел. Чужой души смятение
Учуял ворон. За большим столом
Зары­того в шелках ареопага
Кончался сонный пир. И вдруг ко мне
Подъ­е­хала пустая колымага
С воспо­ми­на­нием о прожитой весне
На ней семь бары­шень стонали. Втихомолку
Непри­нуж­денно дергая за хвост
Врача дежур­ного. Чтоб дал он им иголку
Похожую на Грена­дер­ский мост
Вокруг боярышник играл с чертополохом
Премьер министр пожирал медуз
Дождь был неявен. Ему было плохо.
А ворон с гордо­стью снимал картуз
В теле­ско­пи­че­ской прихожей Монплезира
Вдали от панциря приват­ного жилья
Резви­лись нимфы, тигры энд сатиры
Среди картин и старого белья

ПРОИШЕСТВИЕ В ВОСЕМНАДЦАТОМ ОКРУГЕ

В восем­на­дцатом округе Тулы
Порва­лась всемирная сеть
Под скалой крути­лись акулы
Прове­ряли на проч­ность плеть
Из зеле­ного неометана.
А беспечный плотник Трофим
Расплескал шесть литров сметаны
По дороге из Пскова в Рим
На ночном шоссе поскользнулся
Не заметил улыбку Луны
Спящий мир зевнул и проснулся
И лениво надел штаны
Ему пофиг задвиги Трофима
И акулья тусовка у скал
Он глядит непри­ступно и мимо
Добро­душный как хэви-металл
Cвер­кала музыка, горели эвкалипты
Глаза души свер­кали из трубы
Им оста­ва­лось пять минут cудьбы

ГЛАГОЛЬНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Учитель сжигает снег. Абри­косы на каждом шагу
Четыр­на­дцать англичан мечтают уехать в Азию
Вселенная бьет через край. В опусто­шенном мозгу

Начи­на­ется новый этап. Круго­вра­щенье мальвазии
В старом бокале с огнем совер­ша­ется каждую ночь.
Гово­рить об этом теперь бессмыс­ленно и неучтиво
Дино­завр с блестящим хвостом потерял обнаг­левшую дочь
Которая пляшет нон-стоп на лацкане банки с пивом
Поте­рянной кем-то вчера. Возле ближ­не­во­сточных ворот
На пере­се­ченьи Судьбы и улицы вечной Боли
Говорят, это близко. А может быть, наоборот,
Продол­жа­ется действие: старые пьесы и новые роли.

* * *

Поедем в Гималаи
Январ­ским жарким днем
Там мы увидим Майю
И вертолет с огнем
Там встретим мы Панкрата
С бутылкой коньяку
И брата – акробата
С пробо­иной в боку
И девушку-албанку
Поющую в стене
О том, как спозаранку
Ползет змея ко мне
Безра­достно буль­кает море
К нему прибли­жа­ется горе
Но ящик Пандоры – в Ангоре

* * *

На молу – им времени не жалко
Ловят рыбу парни – рыбаки
В их руках – увеси­стые балки
А в ушах – свирепые крюки
Позади – долина сновидений
Ветер стран­ствий и песков приют
В темноте не слышно песнопений
Футбо­ли­стам денег не дают
Но она
Все-таки вышла
Через окно ванной комнаты
В ласковых глазах седой принцессы
Заки­пает серная вода
Ее мать служила стюардессой
Но ушла в кухарки навсегда
Черные сире­невые птицы
Споза­ранку съели мандарин
И поэтому на их дремотных лицах
Зажи­гает свои свечи сплин
Но она
Все-таки вышла
Через окно ванной комнаты

ПРОЗАИК ЧЕРНЫХ ГОЛУБЕЙ

Весна в начале января
Подобна золоту Маккены
Его порой вливают в вены
Красотке cтрастной. Якоря
Безро­потно лежат на дне
И не торо­пятся в Чикаго
Ползет брюнетка вдоль оврага
Спешит на смену. Но в окне
Танцует томный арлекин
Без галстука и без рубашки
Без брюк, без майки и без чашки.
Без головы. Он не один
Забвенью предал смысл тайны
Зарылся в облике войны
Пусть никогда не снятся сны
Сторон­никам любви. Случайны
Законы той страны, где я живу
Не наблюдай за сущим наяву.

МИСТИЧЕСКАЯ

Кто видел беглеца в тени собора
Тот не забудет старого коня,
Веду­щего свой род от мандрагоры
Советы древние за пазухой храня.
Все пред­на­чер­тано дыха­нием времен,
Шурша­нием бумаг, игрой знамен:
Кто видел девушку, одетую небрежно,
Вакхи­чески визжащую, как слон,
Не сможет возра­титься к жизни прежней
Напол­ненной мерца­ньем макарон.
Все обуслов­лено дыха­нием времен,
Шурша­нием бумаг, огнем времен:
Кто слышал о жестоком каскадере,
О челю­стях в крови, о древнем зле,
Тот не найдет гармонии в фольклоре
В напевах о разру­шенной земле.
Все пред­на­чер­тано: дыхание времен,
Шуршание бумаг, огонь времен:

БУРЕЛОМ

Не верю я в привычку к языку
Исчер­паны лимиты прежней веры
Уж лучше жить, как прежде, на боку
И созер­цать химеры новой эры.
За буре­ломом – новый бурелом,
Кому-то – радость, а кому-то – в лом.
В долине снов я видел эскимо
Его глодали нищие студенты,
Но превра­ща­лось эскимо в дерьмо
И гасли, как окурки, аргументы.
За буре­ломом – снова бурелом,
Тебе-то в кайф, а вот ему – облом.
Традиции истлели, мертв букварь,
Прочи­танный весной, в шестидесятом,
Истер­занный до дыр гниет словарь
И сын идет на дочь, и брат на брата.
За буре­ломом – просто бурелом,
Какой облом, друзья, какой облом!
Спасенья нет от тряпошной козы,
Бегите прочь, пока послушны ноги,
Пусть отго­лоски празд­ничной грозы
Оттучат вас играть в пути-дороги.
Ведь бурелом – на то и бурелом,
Гости­ница в пыли! Опять облом!

СВЕРКАЛА МУЗЫКА, ГОРЕЛИ ЭВКАЛИПТЫ

Вокруг кричали львы. Из водорода
Сапожник им наклеил каблуки
Он был вчера. Зачем-то без руки
И выпил фиоле­товую воду
И красной лентой выкрасил подол
У похот­ливой леди кочегарки
Февраль­ским вечером. В неве­домом Гайд-парке
Сади­лись пять исто­риков за стол
Они не верили в прише­ствие судьбы
Уныло изучали манускрипты
Свер­кала музыка. Горели эвкалипты
Им оста­ва­лось пять минут ходьбы
До побе­ди­тель­ного возгласа. Микробы
Опять взле­тали на гнилой Монблан,
Где нет материи. Лишь спящий капелан
Там ищет сканеры высокой пробы.

---