---

 

Уходят люди. Люди с кото­рыми дружил, общался, Находил точки сопри­кос­но­вения, получал поддержку в трудные минуты жизни. Возможно в сложном круго­во­роте жизни не часто общался, тем более, если они были в других странах. Но чувствовал несмотря на временную разоб­щен­ность, что между нами не прерва­лась куль­турная нить, и есть возмож­ность продол­жить диалог, понимая друг друга. Смерть Алексея Петро­вича, для меня, ещё одна порванная нить связы­ва­ющая с куль­турной жизнью Узбе­ки­стана . Были времена когда я часто приезжал в Ташкент встре­чался с Алек­сеем (мы были на ты), было о чем пого­во­рить, поси­деть в кругу друзей худож­ников поэтов, архи­тек­торов. Вечер, ташкент­ское небо над головой, тради­ци­онный плов и беседа…- ПАМЯТЬ о влюб­ленном в Ташкент и эту землю писа­теле, надеюсь оста­нется в сердцах чита­телей и всех кто любит литературу. Алек­сандр Волков

Алексей Усти­менко ФРИДА, ИЛИ РАССКАЗ О ЧЕЛОВЕКЕ, ДЕЛАЮЩЕМ ГРОБЫ

I

…А когда они пели вместе — это было хорошо.
Они нежно обни­мали друг дружку за плечи и — сначала шли молча, пока­чи­ваясь, сопя и прино­рав­ли­ваясь к шагу: один к другому. Но потом входили в собственный замыс­ло­ватый ритм и начи­нали голо­систо выво­дить куплеты… То нежно-тянучие — слов не разо­брать, в один как будто бы длинный голос. То дерзко-ерни­че­ские, отпу­ги­ва­ющие, застав­ля­ющие прислу­ши­ваться девчонок и крас­неть баб. А то даже самые что ни на есть совре­менно-попу­лярные — с криком и бессмыс­лицей в понятных словах.
Впрочем, последние полу­ча­лись у них хуже всего. Другое время…
Но все-таки и с этим их тоже не обры­вали, давали допеть. Ведь вся улица слушала.
А пели они по-насто­я­щему больше всего в празд­ники и воскре­сенья. Или когда выпи­вали чуть-чуть — для этого сходясь и находя друг друга в любую погоду, инту­и­тивно двигаясь навстречу по испо­ло­со­ванной вдоль и поперек рубча­тыми отпе­чат­ками рези­новых шин посел­ковой дороге.
Они кружили между штакет­ни­ками пали­садов, выбре­дали на задние чьи-то дворы Криво­ще­кова к огородам с мелко­цве­тущей розо­выми звез­доч­ками зеленой картошкой, к высоким подсол­нухам с листьями из желтого шелка. И — пели, ох как пели!
А потом, если у них что-нибудь оста­ва­лось, допи­вали последнее и расхо­ди­лись по домам: хрип­ло­ватый Икон­ников в свою комна­тушку в доме у дочери, а гово­рящий и поющий тенором Кривцов — в свой собственный дом. С четы­рех­скатною крышей под красною жестью и с ажурным дымником над трубой — сам смастерил в самом начале подпершей однажды пенси­онной скуки.
Кривцов умел делать все. Имея тяжелые руки, насо­бранный за длинную жизнь редкий инстру­мент, целые склады хорошо храни­мого чистого и сухого дерева да уйму свобод­ного времени, он, когда не гулял с Икон­ни­ковым, пилил, строгал, точил, скле­пывал и скле­ивал множе­ство самых разных вещей. И всегда, и все — с одина­ковым удовольствием.
Едко и далеко пахли, разва­ренные в липкой жестянке, густо-корич­невые леден­цовые плитки столяр­ного клея. Цепля­лись за ботинки золотые колечки стружек, хрупая и сминаясь на мягком слое насы­панных в мастер­ской — и повсюду — опилок. А он, Кривцов, ходил среди этого мирка добро­душным, счаст­ливым — то ли князем, то ли импе­ра­тором, — светло удив­ляясь всему внове сделан­ному. Табу­ретке ли. Полке ли под книжные разроз­ненные томики. Груст­ному ли и поме­сти­тель­ному гробу — на заказ. Или само­вару — с выправ­ленным от древней примя­тости тускло блестящим боком. Просто так выправ­лен­ному. Как-то неза­метно, что ли. Попутно…
Он сам радо­вался всякой возмож­ности пора­до­ваться и погор­диться собственной умело­стью. Погор­диться не меньше, чем уличным громким пением. Принимал похвалы и задирал Икон­ни­кова, у кото­рого не случа­лось желания чего-либо постру­гать или попи­лить с собствен­ного дня его рождения, тем более теперь — в малю­сенькой, до последней пылинки вычи­щенной, дочер­ниной комнатушке.
Икон­ников же, в отместку, когда Кривцов чересчур уж расхо­дился, быстро осаживал его…
— Все уважают… — тогда говорил он. — А Фридка-то, наверное, поболее бы всех цену насто­ящую назвала. В чем, в чем, а в руко­месле да в чистоте немцы лучше всех наших пони­мают. Подарил бы ты и ей чего-нибудь. А то нехо­рошо… Поди, одну-то ее во всем Криво­ще­кове и пропу­стил… И оставил, вот, без всего. Хотя б — табу­ретку. Жалко, что ли?
Кривцов багровел, высоко на лоб подбирал белые лохматые брови и зло отвечал вздра­ги­ва­ющим голосом:
— Молчи, пусто­звон! Не заво­дись. Я таких, как она, знаешь, где видал?
— Ага, — хмыкал Икон­ников, радуясь, что сменил тему, — в гробу в белых тапочках.
— Остришь? — чуть спокойнее замечал Кривцов. — А сам гвоздя забить не умеешь.
Икон­ников пожимал плечами и, если был в гостях у Крив­цова, подни­мался, чтобы обиженно уходить к себе. А Кривцов подни­мался, чтобы его проводить.
Они выхо­дили во двор, стуча ногами по проги­ба­ю­щимся доскам крыльца, соря впеча­тав­ши­мися в подошвы ботинок гряз­ными опил­ками, но там — не проща­лись. Потому что, как-то вдруг и само собою, подсту­пало желание о чем-нибудь попеть вместе… И они, не дого­ва­ри­ваясь и молча, сразу же шли туда, где можно было найти чего-нибудь немножко выпить. Для снятия ненуж­ного, меша­ю­щего пошу­меть от души, тормо­жения. Наконец обни­мали друг дружку за плечи и вдруг начи­нали радо­вать сошед­ши­мися в печальную толкотню голо­сами всех, без всякого разбору выхо­дящих навстречу, людей.
Выхо­дила и Фрида, — маленькая пере­сохшая старушка с бело­снеж­ными, гладко натя­ну­тыми на просве­чи­ва­ющую кожу воло­сами, совсем не спря­тан­ными — как у всех посел­ковых криво­ще­ков­ских баб — под совер­шенно одина­ко­выми косын­ками (густо насы­панные черно-маковые точки по всему полотну), но мертво лежащих наружу: волосок к волоску.
Выхо­дила медленно, осто­рожно, с тревогой взгля­дывая за близкий штакетник, — пройдут ли мимо пьяные крикуны, минуют ли двор ее где-нибудь по округе или все-таки — не ровен час! — выка­тятся, выбредут, выйдут именно на него?
Случа­лось, и миновали…
Но сегодня Господь не отвел. Прибрели…
— Дай-ка, дай-ка, сейчас я ей крикну! — проглотив, недо­пето, последний куплет песни, сказал Иконников.
— Не лезь, — сказал Кривцов, разглядев старуху, безмолвно замершую в дверях. Притихшую. Поше­ве­ли­вавшую лишь только стис­ну­тыми — должно быть — паль­цами больших ладоней: спря­танные под перед­ником, они там тихо­нечко вздрагивали.
И добавил:
— Я сам крикну, когда надо.
— Тебе лучше знать, — согла­сился Икон­ников, но и пото­ропил: — Не опоздай. А то она вон уж и фигу тебе под подолом навертела…
Растре­панная соседка Фриды со скуча­ющим любо­пыт­ством — ожидающе — нава­ли­лась кругло вздув­шейся грудью на покач­нув­шуюся, разде­ля­ющую два двора, тонкую изго­родь: будет скандал или все разой­дутся с миром?
— Что? — закричал тогда, увидев и соседку, Кривцов. — Взяли Москву, гады фрицы? Взяли?
— Так ее, так! — засме­ялся Икон­ников и, радостно разгля­дывая выпи­ра­ющую из-за изго­роди фигуру, быст­ренько потер ладонью о ладонь.
— Взрослые люди, — пробор­мо­тала соседка, устра­и­ваясь поудобнее, — а дурачатся…
— Цыц! — весело прикрикнул на нее Икон­ников и пьяно показал язык.
Соседка подбад­ри­вающе засме­я­лась и мельком глянула в сторону осто­рожно дела­ющей шаг со ступеней Фриды.
Кривцов же, пере­хватив ее взгляд, быстро засу­е­тился, заме­тался вдоль штакет­ника, завер­телся на одном месте, выис­кивая у себя под ногами что-нибудь такое, что смогло б доле­теть до старухи. И Икон­ников тоже, понимая всю важность момента, стал топтаться поодаль. Вертя головой. Огля­ды­ваясь. Щуря бесцветные глаза под беле­сыми ресни­цами. Делая озабо­ченный вид.
Нужного не нашлось…
Тогда задох­нув­шийся Кривцов тяжело изогнулся и — сопя — чуть не порезав руку, с трудом вытянул из земли целый пучок, затре­щавшей обры­ва­е­мыми корнями, грязной травы. С корней же, длинных и в клубок пере­пу­танных, посы­па­лась сухая рыжая глина.
Икон­ников, не успев увер­нуться, замер, дрожащей ладонью быстро закрыв обсы­па­емые пылью глаза. Запо­ро­шенные ресницы запры­гали на тонких, морщи­нисто сжима­емых веках, силясь сморг­нуть колющую муть.
Вертя­щийся грязный пучок промелькнул мимо и упал за штакетник. До обид­ного близко.
Старуха, выпрямив и без того ровную спину, безмолвно отсту­пила на прежнее место.
— Может быть, хватит вам измы­ваться над пожилым чело­веком? — с большим, чем нужно, надрывом закри­чала вдруг соседка, откач­нув­шись от изго­роди и сразу двумя руками подтя­гивая на себе неловко слезшее платье.
— Цыц! — снова повторил Икон­ников и теперь погрозил кулаком.
— Ироды пьяные! — заво­пила тотчас же баба. — Счас к участ­ко­вому сбегаю. Сделаю вам по пятна­дцать суток…
— Я тебе сделаю, я тебе сделаю! — пытался пере­кри­чать ее подпры­ги­ва­ющий Иконников.
— За кого засту­па­ешься, дура? — метался перед штакет­ником разго­ря­ченный Кривцов, раска­чивая серые, давно не крашенные дощечки. — За врага родной нашей власти советской?
— Я тебе счас разъ­ясню, за кого! — кричала соседка, но теперь уже на бегу, отступая, ловко обпры­гивая мелкие грядки, набро­санные по всей глубине огорода.
Икон­ни­кову без свиде­телей стало скучно кричать.
Но Кривцов и не думал униматься.
Он снова и снова хватал что-то с земли у себя из-под ног и швырял во двор старой Фриды.
Прозрачный трудовой пот, стру­я­щийся со щеки на шею, впитывая всю поднятую пыль, стано­вился бурым и заметною полосой медленно затекал за белый воротник празд­ничной рубахи Кривцова.

II
— Участ­ковый сюда идет, — сказал вдруг Икон­ников, пытаясь удер­жать вски­нутую в новом замахе руку Кривцова.
— А и черт с ним, — ответил Кривцов недовольно.
Осме­левшая Фрида, разглядев сквозь дверную щель идущего мимо мили­ци­о­нера, вновь высту­пила на крыльцо, с минуту постояла, недо­вольно огля­дывая набро­санное, потом, ухватив стоящий за косяком пухлый веник, стала подме­тать, не обращая внимания ни на Крив­цова, ни на Иконникова.
— Опять? — спросил у них лейте­нант Озерной, подходя ближе.
Кривцов, заправляя вылезшую из-под узень­кого потрес­кав­ше­гося брюч­ного ремня рубаху, недавно еще отгла­женную и чистую, пожал плечами.
— Здесь не хотите отве­чать, просле­дуем ко мне. Там по всей форме поговорим.
— Брось, лейте­нант, — высу­нулся из-за плеча Крив­цова обес­по­ко­енный Икон­ников. — Мы это — так… Пошутили.
— Как же… Шутили они!.. — крик­нула со своей стороны вновь накло­нившая изго­родь соседка. — Могли б и в меня попасть. Спасибо, Бог миловал…
— Ври! — крикнул Икон­ников, подпрыгнув от собствен­ного негодования.
— Без выра­жений оно бы лучше, — сказал Озерной и опять повторил: — Пошли, я сказал.
— Ладно, веди, лейте­нант, — засме­ялся почему-то Кривцов и грязной ладонью пригладил волосы.
— За правду и постра­дать можно, — опять слегка подпрыгнул Икон­ников, прино­рав­ливая свой мелкий шаг к широким шагам лейте­нанта, идущего рядом с Крив­цовым, и слегка успо­ка­и­ваясь от мирного разго­вора с пред­ста­ви­телем посел­ковой власти.
Дошли скоро. Через две улицы на третью, угловым крепким зданием из почти черных бревен, став­ленных на высокий — в пол-этажа — кирпичный фунда­мент, стоял дом. Всего-то, однако, в четыре комнаты.
В одной из них, самой малой, ютилась худенькая паспор­тистка. В другой, самой большой, рядами пере­го­ра­живая ее всю, стояли скамейки, на которых поси­живал иногда немно­го­чис­ленный, но говор­ливый посел­ковый народ. Чаще — маль­чишки, сзыва­емые участ­ковым Озерным для профи­лак­ти­че­ской с ними беседы. В третьей, почти всегда темной, с одним лишь мелким — размером с план­шетку, которую носил на боку лейте­нант, — окном, обычно отсы­па­лись не добредшие до дому, пере­бравшие где-нибудь от радости или от тоски неудач­ники-гуляки. Озерной, закрывая за каждым из них тяжелую, всю в железе, скри­пящую дверь с круглою дыркою посе­ре­дине, замыкая замок, черты­хался и злился, что это прихо­дится делать. Тем более что домой после этого он сам уж не уходил — мало ли чего с ними спьяну вдруг может случиться? Охранял.
Вошли в четвертую. Со столом и казен­ными стульями.
— Чаю хотите? — спросил участ­ковый, ни к кому, собственно, не обращаясь.
— А почему бы и нет? — согла­сился Кривцов, уютно усажи­ваясь возле самого стола.
Лейте­нант вышел в сени, застучал какими-то кастрюль­ками, чайником и стаканами.
— Катя, ты кипя­тильник не видела? — донесся его голос оттуда.
— Наверное, он на сейфе лежит, — сказала паспор­тистка. — Сейчас посмотрю…
— Зава­ришь нам на троих, как найдешь? — попросил Озерной.
— А если нет? — кокет­ливо спро­сила Катя.
— Оштрафую, — торже­ственно пошутил Озерной и, довольный собою, вернулся к задержанным.
Кривцов сосре­до­то­ченно разгля­дывал молчащий телефон. Икон­ников же, улыбаясь от неопре­де­лен­ности, тихо­нечко поко­лу­пывал скамейку, на которой сидел.
Озерной подошел к окну, открыл форточку и, оборо­тясь к стеклу спиной, присел на низенький узко­ватый подоконник.
— Ну, — сказал Озерной, — и не надоело еще?
— Это вы про что? — быстро взглянув на Крив­цова, припод­нялся Иконников.
Но участ­ковый не ответил ему.
— Стерва она, Фридка, — устало посмотрел на лейте­нанта Кривцов. — Знал бы ты, лейте­нант, сколько уж лет она у меня в печенках сидит. Рад бы выки­нуть, а — не достанешь.
— И на каком осно­вании? — спросил Озерной, снимая фуражку и укла­дывая ее сбоку же от себя, на тот же давным-давно задами вытертый подоконник.
— На осно­вании пере­житой войны, — сказал Икон­ников, обиженный, что внимания на него почему-то не обра­щают. По крайней мере — в доста­точной степени.
— Не понял, — сказал лейтенант.
— Куда уж тебе, — помор­щился Кривцов. — Ты и не родился еще, а я уж к ней счеты имел…
— Молод ты, лейте­нант… — сказал Иконников.
— А и ты не подзу­живай, — посмотрел на това­рища вдруг Кривцов. — Тоже неда­лёко ушел. Когда я с коре­шами до Кенигсберга доша­гивал, ты еще лишь мамкину титьку кусал.
— Это я-то?! — взвился со скамейки Икон­ников. — Я в мастер­ских уж тогда, в мастер­ских! Всю войну помню! Не отымешь…
— Все одно… — отмах­нулся Кривцов. — Сиди молча. Чтоб и не слышно тебя…
— Да идите вы… — обиделся Иконников.
Лейте­нант снова зачем-то надел фуражку, прошелся по комнате, выглянул в коридор:
— Катя, скоро?
— Заки­пает уже, — отклик­ну­лась паспор­тистка и зазве­нела толстым стеклом тяжелых ребри­стых стаканов.
— Ты сядь, лейте­нант, — посмотрел ему в спину Кривцов. — А то я не стану рассказывать.
— Да будет вам, — прими­ряюще вздохнул Озерной. — Сейчас чаю попьем. Дадите мне слово, что пере­ста­нете обижать старуху, миром и разой­демся… Катя, ну долго тебя ждать?
— Нет, лейте­нант. Уж сегодня-то ты меня выслу­шаешь. Уж сегодня-то я тебе все скажу. Может, поймешь тогда — не за мной досмотр нужен, а за Фридкой. Думаешь, мне не обидно?
— Я ничего не думаю, — строго сказал Озерной. — Хотите по прото­колу? Полу­чите. Катя, отста­вить чай…
— Ну, вот, — отозва­лась паспор­тистка. — Сами не знаете, чего вам нужно. Лишь бы чело­века гонять.
Озерной быст­рыми шагами подошел к кори­дорным дверям, захлопнул их и опять стал возле окна.
Тонкие, мягко повисшие бере­зовые ветки, расше­ве­ленные пронес­шимся ветром, шуршали и тонко цара­пали по наруж­ному пыль­ному стеклу.

III

— А ты бы как себя чувствовал, лейте­нант, если б вот тоже — домой после службы вернулся, и целый, и невре­димый, а возле твоего, тобою став­лен­ного едино­лич­ного забора, все те же фашист­ские рожи маячат? Скажешь, не обидно?
— Не скажу, — сухо заметил Озерной.
— Это тогда возле их двора зону поста­вили, — пояснил Икон­ников, со скукой погля­дывая в окно. — Я помню. Два барака состроили и колючкою обнесли.
— Знаю, — кивнул лейте­нант. — Пленных в те времена по всей стране в достатке было населено.
— То-то и оно… — сощу­рился Кривцов. — Я как думал: приеду, шинельку стряхну, и все их лица, там увиденные, и подлые их дела — из памяти долой. Противно помнить… Приехал…
— …а тут они, — вставил Икон­ников. — За колючкой. И опять — здрасьте.
Озерной молча пожал плечами.
— Да что тебе гово­рить! — облизал губы Кривцов. — Кому понять, когда сам я себе не объясню. Но тогда — сжался, глаза закрыл. Жить начал. А сердце, будто в кулаке держал, чтоб от злости не выско­чило. Понимал: не вечно же они тут. Стерплю. Они свое отхрячат и попрут их обратно в собственную Германию.
— Все верно, — согла­сился лейте­нант и посмотрел на закрытую дверь: может, следо­вало бы все-таки опять напом­нить про чай? С ним — вроде как поуютнее…
— Дождался-таки: колючку срезали. Их — в грузо­вики да на станцию. Домой пора, коли живы остались.
— Понятно, — кивнул лейтенант.
— Да ничего тебе не понятно, — шлепнул вдруг с силой широкой ладонью по столу Кривцов. — Ничего! Ровным-то счетом ничегошеньки.
— Фридка-то и не поду­мала уезжать. Оста­лась… — конечно же, пото­ро­пился вста­вить Иконников.
Кривцов медленно снял ладонь со стола, повер­нулся к Икон­ни­кову и, привычным движе­нием одного пальца о другой шелуша желтую кожу жесткой мозоли, тяжело произнес:
— Еще раз высту­пишь, — прибью.
— Но-но, — повысил голос Озерной.
Стало тихо.
Гибкие бере­зовые ветви время от времени противно скребли по стеклу, — то ли сюда проси­лись, чтобы впустили, то ли еще чего…
— Я — что? Я молчу… — чуть слышно произнес Иконников.
— Ну и молчи, — сказал Кривцов.
— Ну и молчу, — совсем неслышно поше­велил губами Иконников.
— Так, может, к немцам-то у нее нет ника­кого отно­шения? — спросил Озерной.
— Это у нее-то, у Фридки? — припод­нялся со своего места Кривцов.
— На ихней кухне рабо­тала… — посмотрев на него, сказал Икон­ников. И, увидев, что его не пере­би­вают, досказал: — И доступ наружу, за колючку-то — свободный был.
— К немцам у нее отно­шение самое прямое, — усмех­нулся Кривцов, — сама немка. От рождения. А про другое если отно­шение гово­рить, так оно, скорее, интер­на­ци­о­нальное: по ночам в халупу к начкару русскому бегала. Мало ему своих баб-то по округе. Так он и за немку принялся. Не брезг­ливый. Вошь тыловая…
— Может, оно и так, — сказал Озерной. — Но все-таки следует проверить.
— А ты проверь, проверь, участ­ковый, — вытянул к нему злое лицо Кривцов. — Проверь и меры прими, наконец, поло­женные. Уведи меня от греха.
Озерной усмехнулся:
— Меньше руками разма­хивай, вояка! Нашел с кем воевать. И — учти: свер­шишь деяние — попа­дешь под Кодекс. Статья найдется.
— Ой, страшно! — сказал Кривцов и встал, чтобы уходить.
Икон­ников тоже заше­ве­лился, но пока с оглядкой: может еще чего надо участковому?
Но тот молчал и смотрел за окно на скри­пящие ветки.
— Она с начкаром спала, — выгля­дывая из-за многими ладо­нями обму­со­лен­ного двер­ного косяка, сказал Икон­ников. — А это — предательство.
— Преда­тель­ство, да не ее, — взглянул мимо гово­ря­щего Озерной.
— Кажется, поверил, — уже на крыльце сказал Кривцов и сплюнул в сторону, на тускло-желтые одуванчики.

IV

Наутро, через посел­ковую почту, созво­нив­шись с областным управ­ле­нием, лейте­нант Озерной неук­люже выкатил из сарая свой темно-синий мото­цикл. Закинул в коляску пустой рюкзак — оста­нется время, почему бы не побе­гать по продук­товым лавкам? — и застегнул над ним на короткие ремешки туго натя­нутый черный брезент. С неко­торым коротким разбегом завел мотор и, распу­гивая бестол­ково разбра­сы­ва­ющих крылья, прижи­ма­ю­щихся на бегу к земле, квох­чущих кур, помчался через посел­ковую пылищу на серо-асфаль­товый большак.
Кривцов дождался, когда мото­цикл пролетит мимо, прищу­рился, не поле­нился сходить к стару­хи­ному дому, беспо­лезно постоял перед ним, глядя на не заме­ча­ющую его — за тюлевой зана­веской стоящую — Фриду, судя по дере­вян­ному стуку, устало шинку­ющую дряблую капусту. Повер­нулся. Ушел к себе в комнату, зло захлопнул дверь за собой и даже закинул на кованую петлю старый гремящий крючок.
Два дня он ничего не делал. Никуда не ходил. В брюках и майке лежал на кровати, смотрел в потолок с мелкими трещи­нами, рассы­пан­ными по всей давней побелке, и только свистел иногда сквозь темные зубы что-то совсем неразборчивое.
На третий день в дверь тихо посту­чался Икон­ников, и пришлось открыть. Вместе с Икон­ни­ковым всегда прихо­дили новости.
— Что? — неважно изоб­ражая равно­душие, спросил Кривцов. — Участ­ковый вернулся?
— Да вроде нет, не видал, — пожал плечами Икон­ников. — Да теперь и все равно. Пусть бы и насо­всем там остался.
— Это почему? — заправляя синюю майку в мятые брюки, поин­те­ре­со­вался Кривцов.
— А так… Незачем. Фридка-то померла ночью. Чудны дела Твои, Господи…
Икон­ников неиз­вестно чему улыб­нулся, отодвинул на угол стола эмали­ро­ванную кастрюлю со вчерашним борщом, плетеную хлеб­ницу с поло­виною булки и положил на клеенку тонкую пачку из сразу же зато­пор­щив­шихся десяток, пяти­руб­левок и трояков.
— Вот. Старухи собрали. Просили тебе сказать, чтобы гроб сколотил. Больше некому.
Так толком и не заправив короткую майку в обвисшие брюки, Кривцов с размаху сел на кровать, укусил себя за нижнюю губу, неловко стукнул большим кулаком по зазве­невшим пружинам и медленно сказал:
— Конец войне. Спра­вед­ли­вость всегда себя покажет. Скажет свое. На сколь верст теперь чисто по округе!
— Пере­считай… — сказал Икон­ников и сухим указа­тельным пальцем подо­двинул деньги к разго­ва­ри­ва­ю­щему Кривцову.
— Чего еще это? — неви­дяще взглянув на придви­нутое, не понял Кривцов.
— Старухи скину­лись, — опять пояснил Икон­ников. — Гроб-то сделаешь? Или нет? Что сказать? Ведь больше и некому…
— Убери, — всей крепкой ладонью с коря­выми исца­ра­пан­ными паль­цами отодвинул измятые бумажки Кривцов. — Вот нашим, совет­ским, чего хочешь, сколо­тить бы взялся. Только попроси они меня, дорогие мои покой­нички! А таких, как вот эта, — он неопре­де­ленно потыкал пальцем в сторону улицы за окном, — мы, случа­лось, после боя и просто так, за бесплатно зака­пы­вали. И на кой ляд мне ныне привычки менять? А, дорогой?
— Как это? — не сразу понял Икон­ников. — Без гроба хоро­нить пред­ла­гаешь? Часом не сдурел?
— Да сколочу я тебе все, что поло­жено, — помор­щился на непо­нят­ли­вого Кривцов. — Но бумажки свои убери. Убери, говорю…
Он резко поднялся и, осво­бож­денные от его тяжести, кроватные пружины неук­люже и враз­нобой защел­кали, затрень­кали, заверещали.
— А-а-а… — протянул Иконников.
— Б-э-э… — отрубил Кривцов и, не огля­ды­ваясь, пошел копаться в стайку[1], отыс­ки­вать подхо­дящие к делу доски.
— И обме­рять не сходил, — чтобы только что-то сказать, сказал Икон­ников и пожал плечами. — Нашел, когда глазо­мером своим выхва­ляться, чучело. Еще не эдак-то сладит, как нужно…
Сказал и зато­ро­пился возвра­щаться к старухам. В глубине души он хорошо знал, что за Крив­цовым догляд не нужен. Что сладит он все, как поло­жено. Пусть и бесплатно.

V

Приги­баясь, стараясь не заце­пить, не стук­нуть об косяки дверей плывущим на спине гробом, Кривцов осто­рожно пере­шагнул порожек и вошел в дымный полу­су­мрак комнаты.
Сошед­шиеся возле окна старухи, руга­ю­щиеся шепотом между собой, читать им или не читать над покой­ницею Псал­тырь, — все ж таки и в церкву она не ходила, и немкою числи­лась, а те, как известно, будто бы все проте­станты, проте­сту­ющие, то есть против всего христи­ански правиль­ного, — увидев Крив­цова, сначала примолкли, потом броси­лись состав­лять друг с дружкою рядом зеленые крашеные табу­ретки. Все до одной — базарные, купленные.
Подско­чивший откуда-то из темноты Икон­ников запрыгал возле Крив­цова, стараясь пере­хва­тить ношу, но тот сразу же цыкнул на него:
— Не мель­те­шись, бесто­лочь. А подмо­гнуть невтерпеж — лучше на улицу выбегни. Там возле калитки крышка прислоненная…
Икон­ников бесшумно просу­нулся в дверь и, неловко выбра­сывая перед собою худые ноги, побежал за крышкой.
Кривцов опустил гроб на табу­ретки и только тогда огляделся.
Давно обмытая стару­хами Фрида, с темным, неза­по­ми­на­ю­щимся лицом, лежала на ровно засте­ленной покры­валом кровати, прикрытая поверх непо­движ­ного платья белым тюлем.
Несколько тонких корич­невых свечек дрожали у изго­ловья, на тумбочке, мелкими копе­еч­ными огоньками.
Глаза у Крив­цова уже привыкли к подмар­ги­ва­ю­щему голу­бо­ва­тому мраку. Осво­бо­див­ши­мися руками он помял затекшую шею, еще раз оглядел Фриду, молча засу­е­тив­шихся снова старух и повер­нулся, чтоб выйти на улицу, на чистый и солнечный теплый свет.
Ему было хорошо и спокойно от внут­ренней, таящейся ото всех, обычной гордости, что, вот, он все состругал, сколотил и сделал так, как тому подо­бает быть, что никому не пришлось просить его дважды, что зла все-таки не попомнил, да еще и остался сам по себе — бессребреником.
Един­ственно, что как-то непри­ятно пора­зило его, что цара­па­лось и словно бы даже мешало, как раздра­жающе обычно мешает попавшая в надетый ботинок колючая крошка, так это — кровать под засте­ленным покрывалом.
Точно такая же, один к одному, только, вот, всего-навсего с пружи­нами растя­ну­тыми — продав­лен­ными, провис­шими и поющими — была у него самого.
Отчего саднила в душе эта схожесть, он и сам пока что не понял, не разо­брался. Бог весть…
На улице, возле стола под клеенкой с нерас­став­ленной до поры, до поминок, башней белых тарелок, дело­вито суети­лась растре­панная женщина и, время от времени, дыша на ребри­стое стекло, вафельным сереньким поло­тенцем пере­ти­рала стаканы.
Кривцов сначала и не узнал ее. Но когда она благо­душно колых­нула перед ним лезущей из-за выреза грудью и быстро спро­сила: «Налить тебе стопочку?» — он тотчас признал Фрид­кину соседку, живущую за изго­родью. Удив­ленно приподняв белую бровь, как бы в неко­тором размыш­лении, он разре­шающе кивнул — это он мог себе позво­лить, это было заслуженно…
— Можно… — добавил он и присел возле теплой стены на завалинку.
Выпитая водка мгно­венно отогнала меша­ющие глупые мысли о странном, случайном, в общем-то, сход­стве двух кроватей. А уже сидящая рядом женщина, протя­ги­ва­ющая кусок варе­ного мяса на кончике длинной вилки и отира­ющая собственный влажный лоб тем же вафельным поло­тенцем, которым проеха­лась и по стаканам, вдруг пока­за­лась самою близкою и понятливой.
— Отбе­га­лась бабка, — сказал Кривцов.
— Пора уж, — сказала женщина, скинув туфли, зацепив их одна об другую. И, вытянув прямо перед Крив­цовым крепкие ноги, лениво поше­ве­лила коро­тень­кими крас­но­ва­тыми паль­цами: — Ей теперь что… Отма­я­лась. А у меня — уж сил нет, как устала! Невмо­готу… Хлопот полон рот. Плохо, когда одиноких хоронют. Были б срод­ствен­ники, была бы и помощь.
— Скоро выно­сить станут, — посмотрев на шеве­ля­щиеся пальцы, произнес Кривцов. — Пойдешь проводить?
— Куда уж, — сказала она. — Успеть бы к вашему возвра­щению закуску расставить.
И опять почему-то стало нехо­рошо, беспо­койно. И он неви­дяще стал смот­реть на шершавый, плохо обстру­ганный штакетник, на комья старой грязи, нашле­панной на листья крапивы и на лопухи с проезжей уличной стороны, на облако вздер­нутой к небу пыли там, вдалеке, за домами, где почти еще неслышно зата­рахтел то ли поползший куда-то трактор, то ли взби­ра­ю­щийся на бугор мотоцикл.
Икон­ников наконец дотащил крышку гроба и стоймя притулил ее возле дверей. Дове­ри­тельно подмигнул Крив­цову и, что-то насви­стывая, отошел в сторону, чтобы не поме­шать сидящим.
— Пойду подме­тусь, — сказал Кривцов, подни­маясь. — Весь верстак стружкою завалил.
— Не опоздай помя­нуть, — сказала женщина, шевельнув ногой и паль­цами подцепляя свалив­шиеся на бок туфли.
Он ничего не ответил и побрел к калитке.
Пыльное облако возле дальних домов улег­лось, просвет­лело. Мото­цикл тарахтел теперь где-то рядом, за пово­ротом, очевидно, съезжая с истер­того боль­шака на наез­женный, весь в мелкой траве и пыли, проселок.
Пахучие капли желто-зеленой мяты прята­лись возле камней.
Кривцов акку­ратно притворил за собой распах­нутую Икон­ни­ковым калитку, вздохнул и в сердцах пнул зеленую, невесть как сюда попавшую сосновую шишку.
— Я смотрю, у вас тут грустные новости, — глуша мотор, обер­нулся проле­тевший мимо него Озерной.
— Померла бабка Фрида, — кивнул Кривцов и почему-то по-глупому улыб­нулся. И лицо его полу­чи­лось жалким, как будто оправдывающимся.
— Всему свое время, — невоз­му­тимо сказал Озерной, усажи­ваясь поперек седла. — А у меня про нее тоже новости…
— Я что-нибудь наврал, — быстро взглянул на него Кривцов, — ну, когда рассказывал?
— Почему же, — потер подбо­родок участ­ковый. — Она и в бараках у немцев рабо­тала. И сама немка. И в служебке у начкара ночи спала. Все доку­менты имеются.
— Это так, — согла­сился Кривцов. — Это и без бумаг кажному сопляку известно. Так чего ж не уехала?
— В том-то и дело, — посмотрел на него Озерной, — что она — не они… Она сама по себе. Отдельно.
— Как это? — удивился Кривцов.
— Да проще простого… Про «указных»-то слышал? Слышал! Пленные свое отси­дели и — с Богом! — катись! В свою Германию. А им, «указным», все одно — некуда. Не в Поволжье же их обратно пускать? Им ссылка навечно. Нашим немцам похуже, чем тем герман­ским, гайки закручивали.
— А начкар? — зачем-то спросил о ненужном Кривцов.
— Что «начкар»? Пока была зона, был и начкар. Может, и по любви с ним спала, а может, и от несча­стия своего: жить захо­чешь, и на чужой постели покру­тишься… Ладно, не нам судить.
Озерной отвер­нулся и, заводя мотор, будто бы рассер­дясь и на самого себя за болт­ли­вость, и на любо­пыт­ству­ю­щего по-пустому Крив­цова, и на указы, и на равно­душный ко всему мото­цикл, сильно ударил ногой в сапоге по близ­кому колесу. Выру­гался и уехал.
Кривцов не стал смот­реть ему вслед, но повер­нулся и быстро пошел обратно. К той же калитке, закрытой на заки­нутый в петлю крючок им самим. Только что. Вот сейчас.

VI

Икон­ников сразу выбежал ему навстречу, словно стоял за дверью, где лежала мертвая Фрида, и подгля­дывал в щелочку, чтобы не упустить момента, когда возвра­тится Кривцов.
Старухи уже толк­лись на улице, щурясь от солнца и прома­кивая уголки слезя­щихся глаз одина­ково скру­чен­ными концами белых, забот­ливо повя­занных платков.
Фридина соседка нето­роп­ливо двига­лась возле стола, застав­лен­ного посудой и время от времени пальцем пере­счи­ты­вала то ожида­ющих выноса старух, то вилки с ложками, то стаканы.
Ни на кого не глядя, Кривцов пересек двор, сошелся с Икон­ни­ковым, оста­но­вился и, твердо взглянув тому в глаза, вдруг спросил:
— А платить они думают?
— За что? — удивился Иконников.
— За работу, — прищу­рился недо­вольно Кривцов. — Таких досок, какие в дело пошли, днем с огнем не сыскать во всем Кривощекове.
— Чудишь, — пожал плечами Икон­ников. — И меня в дурацкое поло­жение ставишь. Надо было сразу брать, когда предлагали…
— Ничего, — хмуро взглянул на старух пере­мен­чивый Кривцов. — Еще и сейчас не поздно. Деньги при них. Здесь тратить некуда.
— Попробую, — отошел от него Иконников.
Потом Кривцов стоял и смотрел, как они сует­ливо хлопо­тали возле друг дружки, бросая встре­во­женный взгляд то на пустую дверь, боясь пропу­стить вынос тела и не заго­ло­сить вовремя, как поло­жено, то на него самого, ожида­ю­щего посреди двора.
Их сухие пальцы тороп­ливо раздер­ги­вали неловкие узелки в носовых платках, рылись в больших карманах на серых юбках, опус­ка­лись за пазуху, шарили под широ­кими резин­ками, стяги­ва­ю­щими их корич­невые и длинные чулки на сухих же ногах.
Икон­ников неловко отводил глаза, что-то мямлил и принимал еще теплые трояки и пятерки из горсти в горсть.

VII

Много позже, уже после того, как Кривцов и Икон­ников попе­ре­менно обхло­пали желтую глину на новом клад­би­щен­ском холме, прово­локой привя­зали к неокра­шенной белой тумбе зелено-розовые восковые венки и ушли, оставив лежать бессло­весную Фриду на равно­душном — и здесь — к ней погосте, много позже, уже после того, как помя­нули старуху, не чокаясь, теплою водкой и красным вином, как поели сладкую кутью и горячие, в прозрачном растек­шемся масле лежащие блины, уже много позже, как стем­нело, оста­вили они шумный двор еще со многими голо­сами, но и уже пустой…
Здесь они ничего не пели. Да их о том там никто и не просил.
Петь они стали — отойдя далеко, потом… Когда вряд ли и кто их расслышал.
А когда они пели вместе — это было хорошо.

[1] Стайка — небольшой сарай (широко употреб­ля­емое в Сибири слово).

Опуб­ли­ко­вано в журнале Новая Юность, номер 5, 2011

---