Николай Подо­со­кор­ский

94 года назад родился Юрий Вита­льевич Мамлеев (1931-2015), русский прозаик,
драма­тург, поэт, философ.
Из его книги «Воспо­ми­нания» (Изда­тель­ская группа Традиция, 2017):

«Отца я помню довольно плохо. Дело в том, что он был арестован по 58-й статье (анти­со­вет­ские выска­зы­вания). Это была известная статья, по которой прохо­дило очень много людей, особенно из интел­ли­генции, недо­вольных совет­ской властью. Мама никогда не расска­зы­вала мне, что с ним произошло, она обере­гала меня в душевном плане. Я узнал о его судьбе только впослед­ствии, а потом, уже в 1943 году, мы полу­чили сооб­щение, что он умер в лагере. Такая же участь постигла и отца моей жены Марии.

Но на тот период времени мы ещё не знали друг друга – мы были детьми и жили в разных городах. И всё-таки в памяти сохра­ни­лись неко­торые моменты, связанные с отцом. Он часто брал меня кататься на лыжах на Воро­бьёвы горы, ещё куда-то… Он был довольно замкнутым чело­веком, и всякий раз, когда выска­зы­вался, говорил нечто не совсем орди­нарное. Он всегда шёл напе­рекор. Я рано начал читать, и прежде всего, конечно, Пушкина. Я сказал отцу, что Пушкин – мой любимый поэт. Отец стал возра­жать – мол, ты лучше читай Тютчева, Тютчев – поэт, гораздо более глубокий, чем Пушкин. Это меня поразило.

Я задавал ему разные полу­дет­ские вопросы, харак­терные для того времени. Однажды во время прогулки (это был 37–38 год) я спросил его:

– Папа, а кого я должен больше любить: тебя или Сталина? Отец довольно спокойно и твёрдо ответил:

– Конечно, Сталина.

Это пока­зы­вает, что за атмо­сфера царила в стране. Потом я ему задал уже другой вопрос:

– Папа, а Бог есть? Он ответил:

– Не знаю.

Тоже, в общем-то, пока­за­тельный ответ, потому что интел­ли­генция в значи­тельной мере была расте­ряна в смысле высших ценно­стей. Первая мировая война, развя­занная в Европе, была настолько чудо­вищной, что многие просто поте­ряли веру и пребы­вали в каком-то странном, проме­жу­точном, духовно-суме­речном состо­янии – то ли Высший Разум есть, то ли его нет… Забегая немного вперёд, замечу, что атеизм как офици­альное миро­воз­зрение на меня произвёл гнетущее впечат­ление. Поразил меня, главным образом, почти молние­носный переход от веры к полному неверию.

Помню, мне было лет десять, я сидел в садике (не в детском, а в смысле зелени) и вооб­ражал жизнь доре­во­лю­ци­онной России, когда люди верили в Бога. Что же произошло сейчас, почему ситу­ация столь ради­кально изме­ни­лась, и такая бездна отде­ляет совет­ский мир от мира Россий­ской империи? Я подумал, если люди верили в Бога и в бессмертие души, то жизнь должна быть совер­шенно другой. И взгляд на неё должен быть другим – более нормальным, более жизненным, более возвы­шенным, соот­вет­ству­ющим душе чело­века. И меня пора­зило, насколько во времена неверия всё пере­ме­ни­лось: человек вдруг стал обречён на короткую, жалкую жизнь, а потом – небытие, полное, окон­ча­тельное и бесповоротное.

Меня пора­зила эта чудо­вищная разница, этот разрыв… Но тогда всей глубины этой ката­строфы я не постигал – мол, ещё вся жизнь впереди, что-нибудь придумаю. Мать моя сторо­ни­лась подобных вопросов и больше зани­ма­лась своими нежными чувствами, охраной моей жизни и обуче­нием меня иностранным языкам, кото­рыми она владела в совершенстве».