---

1

Тот амери­канец, что постарше, не носил щеголь­ских бриджей из диаго­нали. Его брюки были из обык­но­вен­ного офицер­ского сукна, так же, как и китель. Да и китель не спадал длин­ными фалдами по лондон­ской моде; складка торчала из-под широ­кого ремня, точно у рядо­вого военной полиции. И вместо ботинок от доро­гого сапож­ника он носил удобные башмаки и краги, как человек солидный; он даже не подо­брал их друг к другу по цвету кожи, а пояс с порту­пеей тоже не подходил ни к крагам, ни к ботинкам, и крылышки у него на груди были просто-напросто знаком того, что он служит в авиации. Зато орден­ская ленточка, которую он носил под крылыш­ками, была почётная ленточка, а на погонах красо­ва­лись капи­тан­ские нашивки. Роста он был невы­со­кого. Лицо худо­щавое, продол­го­ватое, глаза умные и чуть-чуть усталые. Лет ему было за двадцать пять; глядя на него, никому не пришла бы на ум какая-нибудь знаме­нитая Фи Бета Каппа[1], скорее всего он учился на благо­тво­ри­тельную стипендию.
Один из двух военных, которые сейчас стояли перед ним, вряд ли мог его видеть вообще. И стоял-то он на ногах только потому, что его поддер­живал капрал амери­кан­ской военной полиции. Он был вдре­безги пьян, и рядом с квад­ратным поли­цей­ским, который не давал подо­гнуться его длинным, тонким и словно ватным ногам, был похож на пере­одетую девушку. По виду ему можно было дать восем­на­дцать: на его бело-розовом лице ярко синели глаза, а рот казался совсем деви­чьим. На нем был выпач­канный сырой глиной, криво застёг­нутый морской китель, а на бело­курых волосах лихо сидела залом­ленная с тем непод­ра­жа­емым шиком, которым славятся одни только офицеры англий­ского коро­лев­ского флота, морская фуражка.
– В чем дело, капрал? – спросил амери­кан­ский лётчик. – Что тут у вас проис­ходит? Вы же видите, он англи­чанин. Вот и пускай им займётся англий­ская военная полиция.
– Будто я не знаю, что он англи­чанин… – пробор­мотал поли­цей­ский. Говорил он с трудом, дышал преры­висто, словно тащил тяжёлую ношу. При всей своей деви­чьей хруп­кости мальчик, видимо, был тяжелее или беспо­мощнее, чем казался. – Да стойте же вы как следует! – прикрикнул на него поли­цей­ский. – Не видите, что ли? Тут офицеры!
Тогда мальчик сделал над собой усилие. Он поста­рался взять себя в руки, зажму­рился, чтобы все не плыло перед глазами. Качнув­шись, он обхватил поли­цей­ского за шею, а другой рукой вяло отдал честь, легонько махнув паль­цами возле правого уха, но сразу же качнулся снова и снова сделал усилие стать как следует.
– При-ивет, с-эр! – произнес он. – Надеюсь, вас зовут не Битти?
– Нет, – ответил капитан.
– Ага, – сказал мальчик. – Слава богу. Ошибка. Не обижай­тесь, ладно?
– Не обижусь, – негромко сказал капитан. Он смотрел на поли­цей­ского. В разговор вмешался второй амери­канец. Это был лейте­нант и тоже лётчик. Но ему было меньше двадцати пяти лет; он носил красные бриджи, фран­тов­ские ботинки, и китель его, если не считать ворот­ника, был чисто англий­ского покроя.
– Да это один из тех морячков, – сказал он. – Их тут каждую ночь выужи­вают из канав. Видно, вы редко бываете в городе.
– Да, – сказал капитан, – я о них слышал. Теперь вспо­минаю. – Он заметил, что хотя на улице было много прохожих – солдат, штат­ских и женщин, – а сами они стояли рядом с людным кафе, никто даже не оста­но­вился: наверное, зрелище было привычное. Капитан спросил у полицейского:
– Почему бы вам не отвести его на корабль?
– Да я уж и без вас думал об этом, капитан, – ответил тот. – Но он говорит, что не может затемно вернуться на корабль, он его, видите ли, прячет после захода солнца.
– Прячет?
– Стойте прямо, моряк! – рявкнул поли­цей­ский, подтолкнув свою безжиз­ненную ношу. – Может, хоть капитан тут что-нибудь разберёт. Лично я ни черта не пойму! Он говорит, что прячет свой корабль под причалом. Заго­няет его на ночь под причал и не может оттуда вывести, пока не начнётся отлив.
– Под причал? Что же это за корабль? – спросил капитан теперь уже у лейте­нанта. – Они тут что, ходят на моторках?
– Да, в этом роде, – сказал лейте­нант. – Вы же их видели, эти лодки. Катера с маски­ро­вочной окраской, по всей форме. Так и шныряют по гавани. Вы их видели. А моряки целый день носятся, а ночью спят в канавах.
– Да, – сказал капитан. – Я-то думал, что эти катера обслу­жи­вают кора­бельное началь­ство. Неужели у них просто так гоняют офицеров?..
– А черт их знает, – сказал лейте­нант. – Может, гоняют с одного корабля на другой за горячей водой для бритья. Или за сдоб­ными булками. А может, если забыли подать салфетку или еще в этом роде…
– Ерунда, – сказал капитан. Он снова посмотрел на моло­дого англичанина.
– Уверяю вас, – наста­ивал лейте­нант. – Город ими всю ночь напролёт так и кишит. Все канавы полны, а военная полиция разводит их по домам, словно няньки младенцев из парка. Может, фран­цузы для того и дают им моторки, чтобы разгру­зить от них на день канавы.
– Ага. Понятно, – сказал капитан. Но ничего ему не было понятно, да он и не слушал и не верил тому, что слышит. Он снова поглядел на маль­чика. – И все же, – сказал он, – вы не можете бросить его в таком виде.
Пьяный снова попы­тался взять себя в руки.
– Все в порядке, уверяю вас, – сказал он, уста­вив­шись стек­лянным взглядом на капи­тана. Голос у него был приятный, весёлый и говорил он очень вежливо. – Я привык, хотя мостовая тут дьявольски жёсткая. Надо бы заста­вить фран­цузов что-нибудь сделать. Гости заслу­жи­вают более приличной площадки для игр, а?
– Вот он и занял эту площадку всю как есть, – с яростью вставил поли­цей­ский. – Видно, думает, что он – целая футбольная команда.
В это время к ним присо­еди­нился пятый. На этот раз из англий­ской военной полиции.
– Ну-ка, – сказал он, – что тут такое еще? Что тут еще?
Потом он заметил капи­тан­ские нашивки и отдал честь. Услышав его голос, молодой англи­чанин обер­нулся, пока­чи­ваясь, вглядываясь.
– Ах, это ты, Альберт? Пр-ривет, – сказал он.
– Опять, мистер Хоуп? – сказал поли­цей­ский и бросил через плечо: – Что тут еще?
– Да вроде ничего, – ответил амери­кан­ский поли­цей­ский. – Здорово вы воюете! Но моё дело – сторона. Нате. Возь­мите его себе.
– А что, капрал? – спросил капитан. – Что он натворил?
– Да вот этот, верно, скажет, что ничего особен­ного. – Амери­канец мотнул головой в сторону англий­ского поли­цей­ского. – Поку­ра­жился парень, пошутил… Загля­дываю я тут на эту улицу и вижу: вся забита грузо­ви­ками с пристани, а води­тели вопят, не поймут, отчего пробка. Иду вперёд – стоят на целых три квар­тала, и на пере­крёстках стоят; подхожу к тому месту, где пробка, а там собра­лись посреди мостовой человек десять шофёров и не знают, что делать. Крикнул им: «Что тут у вас?» Вижу: валя­ется этот самый тип…
– Полегче, мой милый, это офицер его вели­че­ства… – перебил амери­канца англий­ский полицейский.
– Выби­райте выра­жения, капрал, – поддержал его капитан. – Итак, вы нашли этого офицера…
– Улёгся баиньки прямо посреди улицы, подложив пустую корзину вместо подушки. Лежит себе, скре­стив ноги, засунув руки за голову, и препи­ра­ется с шофе­рами, – надо ли ему давать им дорогу или нет. Говорит, грузо­вики могут объе­хать по другой улице, а вот он не может лежать на другой улице, потому что его улица – эта.
– Его улица?
Мальчик прислу­ши­вался к ним вежливо, с интересом.
– На постое я тут, пони­маете? – сказал он. – Порядок должен быть и на войне. На постое, по жребию. Моя улица, посто­ронним вход запрещён, ведь так? Следу­ющая улица – Джимми Уотер­спуна. Но по его улице могут ездить, пока Джимми ею не поль­зу­ется. Еще не лёг спать. Бессон­ница. Я же знал. Говорил им. По той улице грузо­вики еще ходят. Понимаете?
– Так было дело, капрал? – спросил капитан.
– Да, он ведь и сам говорит! Не пожелал вста­вать. Лежит, препи­ра­ется с шофе­рами. Приказал одному из них, чтобы тот куда-то сходил, принёс воин­ский устав…
– Устав его вели­че­ства, – поправил капитан.
– …и прочитал, кто имеет право на эту улицу – он или грузо­вики. Тогда я его поднял, а тут и вы подошли. Вот и все. С вашего разре­шения, капитан, я сейчас передам его на руки корми­лице его коро­лев­ского вели…
– Довольно, – прервал его капитан. – Можете идти. Я сам займусь этим делом.
Капрал отко­зырял и пошел дальше. Теперь маль­чика поддер­живал англий­ский полицейский.
– Может, отвести его домой? – спросил капитан. – Где они расквартированы?
– Толком не знаю, сэр, расквар­ти­ро­ваны ли они вообще. Мы… я обычно вижу их тут в кабаках до самого рассвета. Не похоже, чтобы у них были квар­тиры, сэр.
– Значит, они живут у себя на судах?
– Как вам сказать, сэр… Можно их назвать и судами… Но надо здорово хотеть спать, чтобы заснуть на таком судне.
– Понятно, – сказал капитан. И он взглянул на поли­цей­ского. – А что же это за суда?
На этот раз тон у поли­цей­ского стал реши­тельным и бесстрастным. Словно наглухо заперли дверь.
– Точно не могу вам сказать, сэр.
– Понятно, – сказал капитан. – Но сегодня он вряд ли сможет проси­деть в кабаке до рассвета.
– Поста­раюсь найти кабак, где ему дадут поспать в задней комнате на столе, – сказал поли­цей­ский. Но капитан его уже не слушал. Он глядел на другую сторону улицы, где тротуар пере­се­кали огни кафе. Пьяный отча­янно зевал, как зевают дети; рот у него был розовый и бесхит­ростно открытый, как у ребёнка.
Капитан обра­тился к полицейскому:
– Если не трудно, зайдите в кафе и вызо­вите води­теля капи­тана Богарта. Я сам поза­бо­чусь о мистере Хоупе.
Поли­цей­ский удалился. Теперь капитан сам поддер­живал пьяного, взяв его под руку. Тот снова зевнул, как усталый ребёнок.
– Потер­пите, – сказал капитан. – Сейчас подойдёт машина.
– Ладно, – произнес мальчик сквозь зевоту.

2

Едва усев­шись в машину между двумя амери­кан­цами, он безмя­тежно заснул. Но хотя езды до аэро­дрома было всего минут трид­цать, проснулся еще в дороге, с виду совсем свежий, и стал просить виски. Когда они входили в офицер­скую столовую, он казался трезвым в своей щегольски залом­ленной фуражке, криво застёг­нутом кителе и намо­танном на шею выпач­канном белом шёлковом шарфе, на котором был вышит какой-то значок. Он только слегка мигал от яркого света. Богарт узнал значок клуба учеников аристо­кра­ти­че­ской англий­ской школы.
– Вот! – воскликнул мальчик уже совсем трезвым и звонким голосом, так что люди в столовой стали на него огля­ды­ваться. – Заме­ча­тельно! Глоточек виски, а?
И, словно гончая по следу, он напра­вился прямо к бару в углу. За ним двинулся лейте­нант, а Богарт подошёл к столику в проти­во­по­ложном конце столовой, за которым пятеро офицеров играли в карты.
– Каким же это флотом он коман­дует? – спросил один из них.
– Когда я его нашёл, он коман­довал целым бассейном шотланд­ского виски, – сказал Богарт.
Другой офицер поднял голову.
– Где-то я его видел, – сказал он, пригля­ды­ваясь к гостю. – Наверно, сразу не узнал потому, что он на ногах. Обычно они валя­ются в канавах.
– Один из тех самых ребят? – спросил первый.
– Ну да. Кто же их не знает! Разва­лятся на обочине тротуара, а двое умученных поли­цей­ских тянут их за рукава…
– Ага, знаю, – подтвердил первый. Теперь уже все пятеро разгля­ды­вали моло­дого англи­ча­нина. Стоя возле бара, он разго­ва­ривал громко и весело. – И все один в одного, – продолжал рассказчик. – Лет по семна­дцать-восем­на­дцать. Гоняют взад-вперёд на своих лодочках.
– Ах, вот как они забав­ля­ются! – вмешался в разговор третий. – Значит, к женским вспо­мо­га­тельным войскам придали еще и детский морской отряд? Господи, ну и свалял же я дурака, когда пошел в авиацию. Да ведь сколько зря трепа­лись насчёт этой войны!
– Ну нет, – сказал Богарт. – Не верю, что они ката­ются тут просто так.
Но его не слушали, а разгля­ды­вали гостя.
– Рабо­тают по часам, – сказал первый. – Посмот­ришь на кого-нибудь из них после захода солнца, и по тому, как он пьян, можно часы прове­рять. Одного только не пойму: что в таком состо­янии можно на другое утро увидеть?
– Наверно, когда англи­чанам нужно послать на корабль приказ, – сказал другой, – его печа­тают в нескольких экзем­плярах, выстра­и­вают моторки в ряд, носом туда, куда надо, каждому из этих мальцов дают по бумажке и коман­дуют «марш». А те, кто не найдёт корабля, кружат по гавани, пока куда-нибудь не причалят.
– Нет, тут что-то не то! – протянул Богарт.
Он хотел еще что-то сказать, но в это время гость отошёл от бара и прибли­зился к ним с бокалом в руке. Шёл он довольно твёрдо, но щеки у него пылали, глаза блестели, и голос был очень весёлый.
– Слушайте, ребята, составьте мне компанию… – Он вдруг умолк, заметив что-то очень инте­ресное. Взгляд его был прикован к кителям офицеров, сидевших за столиком.
– Вот оно что… Послу­шайте! Вы летаете? Вижу, все до одного. Ах ты, господи! Вот, наверно, весело, а?
– Еще как! – ответил ему кто-то из офицеров. – Еще как весело!
– Но, небось, опасно.
– Да, чуть-чуть пострашней, чем играть в теннис, – сказал другой.
Гость посмотрел на него живо, добро­же­ла­тельно, пристально.
В разговор вмешался третий:
– Богарт говорит, что вы командир корабля?
– Ну, кораблём его трудно назвать. Спасибо за компли­мент. И не я командир. Командир – Ронни. Чуточку выше меня по званию. Ничего не поде­лаешь, годы.
– Ронни?
– Ага. Симпа­тяга. Но старик. И зануда.
– Зануда?
– Ужас! Не пове­рите. Стоит нам зави­деть дым, когда бинокль у меня, и он сразу меняет курс. Так бобра не убьёшь! Вот уже две недели как счёт у нас – два в его пользу.
Амери­канцы переглянулись.
– Какого бобра?
– Такая игра. Пони­маете, у него мачты вроде решётки. Видишь мачту – хлоп! Убил бобра. Очко. Хотя «Эрген­штрассе» теперь не считается.
Люди, сидевшие вокруг стола, снова пере­гля­ну­лись. Богарт сказал:
– Понятно. Кто из вас первый увидит судно с такими мачтами, тот полу­чает очко. А что такое «Эрген­штрассе»?
– Немецкое судно. Взяли в плен. Грузовое. Передняя мачта осна­щена так, что издали похожа на решётку. Разные там тросы, рангоут… Лично мне не каза­лось, что она похожа на решётку. Но Ронни говорит, что похожа. Как-то раз он зачёл ее себе. А потом судно пере­вели в другой конец бухты, и я зачёл его себе. Поэтому мы решили больше его не считать. Понятно, а?
– Еще бы! – ответил тот, кто сказал про теннис. – Ясно как день. Вы с Ронни ката­е­тесь на катере и играете: кто первый убьёт бобра. Гм-м… Это здорово. А вы играли когда-нибудь в…
– Джерри! – оборвал его Богарт.
Гость не шевель­нулся. Все так же улыбаясь, он смотрел на Джерри широко откры­тыми глазами.
А тот все разгля­дывал гостя.
– На вашей с Ронни лодке, небось, заранее вывешен белый флаг?
– Белый флаг? – пере­спросил молодой англи­чанин. Он уже не улыбался, но лицо его еще было вежливым.
– А что такого? Если уж на судне такая команда, как вы двое, почему бы заранее не выве­сить флаг…
– Да нет, – сказал гость. – Еще есть Барт и Ривс, только они не офицеры.
– Барт и Ривс? – пере­спросил собе­седник. – Значит, и они с вами ката­ются? А в бобра они тоже играют?
– Джерри! – снова перебил его Богарт. Тот поглядел на капи­тана. Богарт кивнул ему. – А ну-ка, пойдём со мной. – Тот встал. Они отошли в сторонку. – Оставь его в покое, – сказал Богарт. – Сейчас же, слышишь? Он ведь еще совсем ребёнок. Когда тебе было столько лет, сколько ему, ты тоже не очень-то много смыслил. У тебя едва хватало ума, чтобы в воскре­сенье не опоз­дать в церковь.
– Моя страна тогда не воевала четвёртый год, – сказал Джерри. – Тратим деньги, муча­емся, подстав­ляем голову под пули, а ведь в этой драке наше дело – сторона! Англий­ская матросня!.. Если бы не мы, немцы взяли бы их на цугундер еще год назад…
– Замолчи, – сказал Богарт. – Ты меня не агитируй!
– …А этот субчик ведёт себя, будто тут пикник или ярмарка… «Весело! – Голос Джерри стал визг­ливым. – Но, небось, опасно, а?»
– Тс-с! – сказал Богарт.
– Ну, дали бы мне засту­кать их с этим самым Ронни где-нибудь в порту. В каком хочешь порту. Хотя бы и в Лондоне. И ничего мне для этого не надо, кроме старень­кого само­лёта! Черта лысого! И само­лёта не надо! Хватит на них и вело­си­педа с парочкой поплавков. Я бы им прописал, что такое война!
– Ладно, пока что оставь его в покое. Он скоро уйдёт.
– Что ты будешь с ним делать?
– Возьму утром с собой в полет. Пусть сидят впереди вместо Харпера. Говорит, что умеет обра­щаться с пуле­мётом. Будто у них на лодке тоже есть «льюис». Он мне даже расска­зывал, что однажды сбил бакен с дистанции в семьсот метров…
– Дело, конечно, хозяй­ское. Может, он тебя и побьёт.
– Побьёт?
– Ну да, в бобра. А потом ты сразишься с Ронни.
– Я ему хоть покажу, что такое война, – сказал Богарт. Он посмотрел на гостя. – Его соро­дичи три года воюют, а он ведёт себя, как школьник, шутки сюда, видите ли, шутить приехал. – Он снова взглянул на Джерри. – Но ты его не трогай.
Когда они подхо­дили к столику, до них донёсся громкий и весёлый голос мальчика:
– …Если он первый схватит бинокль, то подойдёт поближе и рассмотрит как следует, а если первый увижу я, сразу меняет курс, так что мне виден один только дым. Зануда. Ужас прямо! Но «Эрген­штрассе» теперь не в счёт. Если по ошибке укажешь на неё, сразу теряешь два очка. Эх, если бы Ронни на неё клюнул, мы тогда были бы квиты!

3

В два часа ночи молодой англи­чанин все еще разго­ва­ривал, и голос его был так же звонок и весел. Когда ему в 1914 году испол­ни­лось шест­на­дцать лет, отец пообещал ему поездку в Швей­царию. Но нача­лась война, и пришлось удоволь­ство­ваться путе­ше­ствием с гувер­нером по Уэльсу. Но они все же забра­лись довольно высоко, и он даже посмеет утвер­ждать, не в обиду будь сказано тем, кому дове­лось побы­вать в Швей­царии, что с вершин Уэльса можно видеть очень далеко, не хуже, чем в Швейцарии.
– Да и вспо­теешь не меньше и так же дух захва­ты­вает, – прибавил он для убеди­тель­ности. А вокруг него сидели амери­канцы, уже видавшие виды, трезвые, взрослые, и слушали его с холодным удив­ле­нием. Они стали выхо­дить пооди­ночке и возвра­ща­лись в лётных комби­не­зонах, держа в руках шлемы и очки. Появился вестовой, неся поднос с чашками кофе, и гость вдруг понял, что давно уже слышит рёв моторов в темноте за стеной.
Наконец встал и Богарт.
– Пойдёмте, – сказал он маль­чику. – Вам надо что-нибудь на себя надеть.
Когда они вышли из столовой, рёв моторов раздался совсем громко, как будто лениво громыхал гром. Вытя­нув­шись в ряд вдоль неви­димой бетонной площадки, мерцали, будто подве­шенные в воздухе, невы­сокие цепочки сине-зелёных огней.
Они пере­секли аэро­дром, направ­ляясь к жилью Богарта. Там на койке сидел лейте­нант Мак-Джиннис и затя­гивал ремни на лётных сапогах. Богарт снял с гвоздя меховой комби­незон и бросил его на койку.
– Наде­вайте, – сказал он.
– Думаете, мне это пона­до­бится? – спросил гость. – Разве мы идём надолго?
– Веро­ятно, – сказал Богарт. – Лучше одень­тесь как следует. Наверху холодно.
Гость взял комбинезон.
– Видите ли, какое дело… – сказал он. – Нам с Ронни надо завтра… то бишь сегодня, самим сделать небольшую вылазку. Как вы думаете, Ронни не рассер­дится, если я немножко опоздаю? А вдруг он не захочет меня ждать?
– К завтраку мы вернёмся, – сказал Мак-Джиннис. Он был очень занят вознёй со своим сапогом. – Поло­жи­тесь на меня.
Мальчик взглянул на него.
– Когда вам надо быть здесь? – спросил Богарт.
– Трудно сказать, – ответил мальчик. – Думаю, что это неважно. Ведь только от Ронни зависит, когда нам выхо­дить. А он меня дождётся, даже если я немножко запоздаю.
– Дождётся, – подтвердил Богарт. – Наде­вайте комбинезон.
– Ладно, – ответил тот. Лётчики помогли ему натя­нуть комби­незон. – А я ведь еще ни разу не летал, – сказал он дове­ри­тельно. – Держу пари, что оттуда видно куда дальше, чем с гор, а?
– Больше, во всяком случае, – сказал Мак-Джиннис. – Вам понравится.
– Еще бы. Лишь бы Ронни меня дождался. Вот, небось, весело! Но опасно, правда?
– Что вы! – сказал Мак-Джиннис. – Шутите!
– Придержи язык. Мак, – сказал Богарт. – Пошли. Хотите еще кофе? – Он обра­тился к гостю, но ответил ему Мак-Джиннис:
– Нет. У нас есть кое-что получше вашего кофе. От кофе оста­ются противные пятна на крыльях.
– На крыльях? – удивился мальчик. – Откуда же на крыльях берётся кофе?
– Говорят тебе, молчи, Мак, – приказал Богарт. – Пошли.
Они снова пере­секли аэро­дром и прибли­зи­лись к грядкам мига­ющих сине-зелёных огней. Когда они подошли почти вплотную, гость различил во мгле очер­тания «хэндли-пейджа». самолёт был похож на спальный вагон, который, взды­бив­шись, врезался в каркас нижнего этажа недо­стро­ен­ного небо­скрёба. Гость притих и смотрел на машину, как зачарованный.
– Больше крей­сера, ей-богу, – заго­ворил он, как всегда, тороп­ливо и звонко. – Теперь понимаю. Ну, конечно, он не может летать весь целиком. Вы меня не обма­нете! Я уже их видал. Обе части летают отдельно: в одной будем сидеть мы с капи­таном Богартом, а в другой – Мак еще с кем-нибудь, да?
– Нет, – сказал Мак-Джиннис. Богарт куда-то исчез. – Весь он взле­тает целиком. Весело, правда? Как мотылёк, а?
– Как мотылёк? – удивился мальчик. – А-а, понимаю. Крейсер. Лета­ющий крейсер. Понимаю.
– И вот что, – продолжал Мак-Джиннис. Он протянул руку, и ладони маль­чика косну­лось что-то холодное – бутылка. – Когда стошнит, глот­ните как следует.
– А разве меня стошнит?
– Непре­менно. Всех тошнит. Какой ты без этого лётчик. А вот эта штука спасает. Ну, а если не поможет, тогда…
– Что тогда? Ага, понял… Что?
– Только не через борт. Не надо блевать через борт.
– Не через борт?
– Ветром отнесёт нам с Боги в глаза. Ничего не видно. Хана. Крышка. Понимаете?
– Еще бы! А что делать? – Голоса их звучали негромко, отры­висто, сурово, как у заговорщиков.
– Опустите голову и валяйте.
– Ага, понимаю.
Вернулся Богарт.
– Пока­жите ему, пожа­луйста, как пройти в переднюю кабину.
Мак-Джиннис пролез в люк. Спереди, там, где фюзеляж подни­мался кверху, проход сужи­вался: прихо­ди­лось проби­раться ползком.
– Ползите вперёд, не задер­жи­вай­тесь, – сказал Мак-Джиннис.
– Похоже на собачью конуру, – заметил гость.
– Здорово похоже, а? – весело подтвердил Мак-Джиннис. – Ну, давайте ходу. – Пригнув­шись, он услышал, как его собе­седник быстро проби­ра­ется вперёд. – Не удив­люсь, если там, наверху, вы заме­тите пулемёт, – сказал он в темноту прохода.
Издали донёсся голос мальчика:
– Уже нашёл.
– Сейчас придёт стрелок и посмотрит, заряжен ли он.
– Заряжен, – сказал гость, и, вторя его словам, оттуда, где он сидел, загре­мела пуле­мётная очередь, короткая и отры­ви­стая. Разда­лись крики, громче всего кричали снизу, из-под самолёта.
– Полный порядок, – прозвучал голос маль­чика. – Перед тем как нажать спуск, я отвёл дуло на запад. Там ничего нет, только морское управ­ление и штаб вашей бригады. Мы с Ронни всегда так делаем перед тем, как куда-нибудь выйти. Простите, если пото­ро­пился. Да, кстати, – добавил он. – Меня зовут Клод. Кажется, я вам не говорил.
На земле стояли Богарт и еще два офицера. Они со всех ног прибе­жали к самолёту.
– Отвёл дуло на запад… – сказал один из них. – Почему, дьявол его возьми, он знает, где тут запад?
– Он моряк, – ответил другой. – Не забудь, что он все-таки моряк.
– Кажется, еще и пуле­мётчик, – сказал Богарт.
– Будем наде­яться, он не забудет об этом, – произнес первый.

4

Тем не менее Богарт не спускал глаз с силуэта, темнев­шего в пяти метрах от него над турелью пулемёта.
– Ты заметил, как он ловко прино­ро­вился к пуле­мёту? – спросил Богарт сидев­шего рядом с ним Мак-Джин­ниса. – Даже отвёл на себя барабан. Здорово, а?
– Здорово, – сказал Мак-Джиннис. – Дай только бог, чтобы он не забыл, где нахо­дится. А то вдруг решит, что это они с гувер­нером любу­ются видами Уэльса…
– Может, не стоило брать его с собой? – сказал Богарт. Мак-Джиннис ничего не ответил. Богарт слегка двинул штурвал. Впереди, в кабине пуле­мёт­чика, голова их спут­ника беспре­станно верте­лась то в одну, то в другую сторону.
– Долетим, отгру­зимся и – восвояси. Может, еще затемно. Черт побери, ну разве это не позор? Его страна четыре года кани­те­лится в этой грязи, а он ни разу пороху не нюхал!
– Ничего, сегодня поню­хает, если не будет прятать голову, – сказал Мак-Джиннис.
Но мальчик и не думал прятать голову. Даже когда они приле­тели к цели и Мак-Джиннис подполз к бомбо­дер­жа­телям. Даже когда их поймали в луч прожек­тора и Богарт, дав знак другим само­лётам, спики­ровал, оба его мотора взре­вели и машина на полной скорости нырнула вниз, сквозь пелену рвущихся пуль. Он видел лицо маль­чика в осле­пи­тельном свете прожек­торов; оно низко свеси­лось за борт, резко выде­ляясь, как высве­ченное лицо актёра на сцене, и сияло детским любо­пыт­ством и восторгом.
«Он стре­ляет из этого „льюиса“, – подумал Богарт. – И неплохо стре­ляет», – добавил он, опуская нос само­лёта книзу, глядя в кольцо, наблюдая за тем, как в нем появ­ля­ется мушка, а потом поднял правую руку, чтобы сделать ею знак Мак-Джин­нису. Он спустил руку; за шумом моторов он, каза­лось, слышал щёлк и свист сбро­шенных бомб, а само­лёта, осво­бо­див­шись от груза, длинной свечой взмыл кверху, на мгно­вение выскочив из луча прожек­тора. Потом Богарт неко­торое время был очень занят, попав в полосу разрывов, выходя из неё, врезаясь наис­кось в другой луч прожек­тора, который поймал их и держал так долго, что он опять увидел маль­чика, низко пере­гнув­ше­гося через борт и глядев­шего куда-то назад и вниз, мимо правого крыла и шасси самолёта.
«Видно, начи­тался книжек про авиацию!» – подумал Богарт и тоже поглядел назад, проверяя, что дела­ется с осталь­ными самолётами.
Потом все было кончено: темнота стала пустой, прохладной, покойной и почти беззвучной, если не считать ровного гула моторов. Мак-Джиннис влез обратно в кабину управ­ления и, стоя у своего места, выстрелил теперь уже из ракет­ницы. Постояв секунду, он поглядел назад, туда, где шарили и рассе­кали тьму прожек­торы. Потом сел.
– Порядок, – сказал он. – Пере­считал – все четыре целы. Ходу! – Он посмотрел вверх. – А как там дела у поддан­ного его вели­че­ства? Ты его часом не подвесил на бомбодержатель?
Богарт поглядел на нос. Передняя кабина была пуста. Она туманно выри­со­вы­ва­лась на фоне звёзд­ного неба, но, кроме пуле­мёт­ного дула, там ничего не было видно.
– Да нет, – сказал Мак-Джиннис, – вот он. Видишь? Совсем пере­гнулся вниз. Черт бы его побрал, я же ему говорил, чтобы он не блевал за борт. Вон возвра­ща­ется на место.
Голова их спут­ника пока­за­лась снова. Но сразу же исчезла из поля зрения.
– Опять, видно, хочет высу­нуться наружу, – сказал Богарт. – Не позволяй ему. Скажи, что через полчаса на нас кинутся все немецкие эскад­рильи на Ла-Манше.
Мак-Джиннис слез с сиденья и накло­нился к дверце, ведущей в проход.
– Назад! – крикнул он.
Их пассажир тоже был внизу; они с Мак-Джин­нисом сидели на корточках друг против друга и лаяли, как два пса. В шуме моторов, еще рабо­тавших на полных оборотах по обе стороны пару­си­новых пере­го­родок, голос маль­чика был едва слышен.
– Бомба! – кричал он.
– Ну да, – кричал ему в ответ Мак-Джиннис, – конечно, бомбы! Мы им задали жару! Лезьте назад, слышите? Не пройдёт и десяти минут, как на нас кинутся все немцы на свете! Назад, к пулемёту!
И снова донёсся маль­чи­ше­ский голос, тонкий и едва разли­чимый в шуме моторов.
– Бомба! Это ничего?
– Да! Да! Конечно, ничего! Ну-ка, черт возьми, назад к пулемёту!
Мак-Джиннис влез обратно в кабину.
– Он вернулся на место. Хочешь, я возьму штурвал?
– Пожалуй, – сказал Богарт. Он передал Мак-Джин­нису управ­ление. – Только иди потише. Эх, хорошо бы уже рассвело, когда они налетят.
– Еще бы! – сказал Мак-Джиннис. Он вдруг повернул штурвал. – Что за оказия с правым крылом? – сказал он. – А ну-ка, взгляни… Видишь? Я отклонил вниз правый элерон и урав­но­весил разворот рулём. Потрогай.
Богарт на минуту взял у него штурвал.
– Я ничего не заметил. Где-нибудь, наверно, заело трос. Вот не думал, что пули летели так близко. Но ты все-таки поосторожнее.
– Ладно, – сказал Мак-Джиннис. – Значит, ты завтра, то бишь сегодня, хочешь прока­титься на его моторке?
– Да, я обещал. Черт возьми нельзя же обижать такого младенца.
– А почему бы вам не прихва­тить с собой Кольера с мандо­линой? Спели бы на воде.
– Я ему обещал, – повторил Богарт. – А ну-ка, подними немного крыло.
– Ладно, – сказал Мак-Джиннис.
…Через полчаса начало рассве­тать, небо посе­рело. Мак-Джиннис сказал:
– Ну вот и они. Ты только погляди! Точно комары осенью. Надеюсь, твой малый там не разве­се­лится и не взду­мает играть в бобра. Не то у него и впрямь будет на очко меньше, чем у Ронни… Связался черт с младенцем… Возьми штурвал.

5

В восемь часов под ними пока­за­лась песчаная отмель Ла-Манша. Машина с задрос­се­ли­ро­ван­ными мото­рами теряла высоту, и Богарт тихо­нечко подру­ливал ее по ветру, дувшему в проливе. Лицо его осуну­лось и было немного усталым.
И Мак-Джиннис тоже выглядел усталым, ему не мешало бы побриться.
– Как ты думаешь, на что он теперь уста­вился? – спросил он Богарта. Мальчик снова пере­ве­сился через борт кабины, глядя назад и вниз под правое крыло.
– Понятия не имею, – сказал Богарт. – Может, считает дырки от пуль. – Он дал газ левому мотору. – Придётся сказать механикам…
– Но для чего ему так высо­вы­ваться? – сказал Мак-Джиннис. – Можно поклясться, что трас­си­ру­ющая пуля вонзи­лась ему прямо в спину. Наверно, смотрит на океан. Его-то он, по крайней мере, видел, когда ехал сюда из Англии?
Потом Богарт выровнял само­лёта; нос его резко вздёр­нулся кверху: мимо пронёсся песок и волни­стая полоса прибоя. А мальчик все так же висел, низко свесив­шись за борт, погля­дывая то назад, то вниз под правое крыло; лицо его горело от восторга, от жадного, маль­чи­ше­ского любо­пыт­ства. Так он и висел, покуда самолёт, совсем не оста­но­вился. Тогда он нырнул вниз, и во внезапной тишине смолк­нувших моторов они услы­шали, как он ползёт по проходу. Он появился, когда оба лётчика, с трудом распрямляя затёкшие спины, стали выле­зать из само­лёта; лицо его было весёлым, полным любо­пыт­ства, а голос так и звенел от волнения:
– Нет, вы только поду­майте! Ах ты, господи! Ну и человек! Вот это глаз! Вот это точность! Если бы Ронни видел! Ах ты, боже мой!.. Но, может, они не такие, как у нас? Не взры­ва­ются от воздушной волны?
Амери­канцы смот­рели на него, ничего не понимая.
– Что не такое, как у вас? – произнес Мак-Джиннис.
– Да бомба же! Вот заме­ча­тельно! Ей-богу, никогда не забуду! Честное слово! Просто великолепно!
Мак-Джиннис наконец пере­спросил зами­ра­ющим голосом:
– Бомба?
И тогда оба лётчика, поглядев друг на друга расши­рен­ными глазами, воскликнули:
– Правое крыло!
Словно по команде, они на четве­реньках вылезли из люка, обежали самолёт и загля­нули под правое крыло; мальчик бежал за ними следом. Возле правого крыла, заце­пив­шись хвостом, головкою вниз, висела бомба. Она висела, как свин­цовая гиря, чуть дотра­ги­ваясь кончиком до песчаной дорожки. И рядом со следом от колёс по песку тяну­лась узенькая ложбинка, которую вырыла воло­чив­шаяся бомба. А за спиной разда­вался звонкий, безза­ботный маль­чи­ше­ский голос:
– Да я и сам пере­пу­гался! Хотел вас преду­пре­дить. Но подумал, что вам виднее. А какая сноровка! Заме­ча­тельно! Ей-богу, никогда не забуду!

6

Моряк с примкнутым к винтовке штыком пропу­стил Богарта на пристань и показал, где причален катер. Пристань была пуста, и Богарт заметил катер только тогда, когда подошёл к самому краю причала, взглянул вниз на воду и увидел две согнутых спины в промас­ленных робах; люди подняли головы, мельком взгля­нули на него и пригну­лись снова.
Катер был длиною футов трид­цать и шириною фута три. Он был выкрашен в маски­ро­вочную серо-зелёную краску. Шканцы были впереди; там торчали две тупые, наклонные выхлопные трубы.
«Боже мило­стивый, – подумал Богарт, – значит, вся носовая часть у них под мотором?..»
Сразу за деком поме­ща­лась рубка (он заметил большое рулевое колесо и доску с прибо­рами). Вдоль борта, от кормы до рубки, и, обогнув рубку, вдоль другого борта назад к корме шла крепкая пере­борка, тоже выкра­шенная в маски­ро­вочные цвета. Она высту­пала над бортом на фут, по всему катеру, кроме кормы, которая оста­ва­лась открытой. Перед сиде­ньем руле­вого в пере­борке зиял большой глазок около восьми дюймов в диаметре. Глядя вниз, на это длинное, узкое, зловещее соору­жение, Богарт увидел уста­нов­ленный на корме враща­ю­щийся пулемёт и снова посмотрел на низкую пере­борку – с нею вместе катер подни­мался над водой не больше чем на ярд – и на ее един­ственный пустой, устрем­лённый вперёд глаз. Он подумал: «Сталь. Все это из стали». Лицо его стало задум­чивым, неве­сёлым: он запахнул плащ и застег­нулся на все пуго­вицы, словно ему стало холодно.
Позади он услышал шаги и огля­нулся. Это был вестовой с аэро­дрома, кото­рого провожал моряк с винтовкой. Вестовой нёс объё­ми­стый свёрток, завёр­нутый в бумагу.
– Капи­тану Богарту от лейте­нанта Мак-Джин­ниса, – доложил вестовой.
Богарт взял свёрток. Вестовой и моряк ушли. Он развернул бумагу. В ней лежало несколько пред­метов: диванная подушка из ярко-жёлтого шелка, япон­ский зонтик, дамский гребень, пачка туалетной бумаги и наскоро наца­ра­панная записка.
Богарт прочёл:
«Нигде не нашёл фото­ап­па­рата, а Кольер ни за что не даёт мандо­лину. Но, может, Ронни сыграет тебе на гребёнке?
Мак».
Богарт разгля­дывал этот странный набор, и лицо его по-преж­нему было задум­чиво. Он снова завернул вещи в бумагу, отошёл подальше и тихонько выбросил свёрток в воду.
Когда Богарт возвра­щался к не заметной сверху лодке, он увидел, что к нему прибли­жа­ются двое; маль­чика он узнал сразу – худенький, высокий, он что-то расска­зывал живо и увле­чённо своему спут­нику. Тот был ростом пониже; он шёл, тяжело ступая, глубоко засунув руки в карманы, и курил трубку. Мальчик был одет все в тот же морской китель, но теперь на нем был еще и клеён­чатый плащ, а на голове вместо залих­ватски залом­ленной фуражки грязный вязаный шлем и длинный, как бурнус, кусок материи, который шеве­лился за спиной, словно от звуков его голоса.
– Привет! – закричал он еще шагов за сто от Богарта.
Но внимание амери­канца было погло­щено его спут­ником. Ни разу в жизни не попа­да­лась ему личность более странная. В самом разво­роте сутулых плеч и слегка опущенной голове было нечто тяже­ло­весное. Ростом он был много ниже това­рища. Лицо, тоже румяное, выра­жало, однако, глубо­чайшую серьёз­ность, чуть ли не суро­вость. Это было лицо двадца­ти­лет­него юноши, который даже во сне стара­ется выгля­деть на год старше. На нем был свитер с высоким воротом, рабочие штаны, кожаная куртка и длинная, до пят, грязная шинель с оторванным погоном и без единой пуго­вицы. На голове – клет­чатая фуражка, какую носят погон­щики оленей, а поверх неё, закрывая уши, был повязан узкий грязный шарф, обмо­танный вокруг шеи и затя­нутый петлёй под левым ухом, точно верёвка на висель­нике. Покатые плечи, глубоко засу­нутые в карманы руки и опущенная голова прида­вали ему сход­ство со старухой, вздёр­нутой за ведь­мов­ство. В зубах торчала пере­вёр­нутая книзу верес­ковая трубочка.
– Вот и он! – закричал мальчик. – Капитан Богарт, это – Ронни.
– Здрав­ствуйте, – сказал Богарт. Он протянул Ронни руку, и тот вяло подал ему свою, холодную, но жёсткую и мозо­ли­стую. Ронни не произнес ни слова: он только мельком взглянул на Богарта и тотчас же отвёл глаза. Но в этот краткий миг Богарт поймал в его взгляде какую-то искру, нечто вроде тайного и не совсем понят­ного почтения. Ронни поглядел на него так, как подро­сток смотрит на акро­бата, который умеет ходить по проволоке.
Но при этом он ничего не сказал и сразу же куда-то нырнул, словно в воду; Богарт видел, как он скрылся за кромкой причала. На неви­димой лодке засту­чали моторы…
– Пожалуй, пора и нам, – сказал мальчик. Он пошел было к катеру, но замер и тронул Богарта за плечо.
– Вот она! Видите? – Голос его преры­вался от волнения.
– Что? – в тон ему прошептал Богарт; по старой лётной привычке он быстро поглядел назад и вверх. Мальчик, цепко схватив его за руку, пока­зывал на ту сторону бухты.
– Вот она! На той стороне! «Эрген­штрассе». Они опять пере­вели ее на новое место.
В другом конце бухты виднелся древний, заржав­ленный корпус зава­лив­ше­гося на бок судна. Оно было совсем невзрачное, но Богарт заметил, что передняя мачта – причуд­ливая пута­ница тросов и рангоута – похожа (если дать волю вооб­ра­жению) на решётку. Стоявший рядом с ним мальчик просто захлё­бы­вался от волнения.
– Как вы думаете, Ронни заметил? – прошептал он. – Заметил?
– Не знаю, – ответил Богарт.
– Ах ты, черт! Если бы он ее назвал, не разо­брав­шись, тогда мы были бы квиты. Ах ты, черт! Но надо идти. – И он повёл его к катеру, все еще дрожа от волнения. – Осто­рожно, – преду­предил он Богарта. – Лест­ница у нас ужас какая!
Он спустился первый: двое матросов в лодке встали и отдали честь. Ронни скрылся; была видна лишь нижняя часть его туло­вища, заткнувшая узкий люк, который вёл в машинное отде­ление. Богарт стал опас­ливо спус­каться вниз.
– Господи, – сказал он. – Неужели вам каждый день прихо­дится лазать вверх и вниз по этой штуке?
– Ужас, правда? – сказал его спутник, как всегда весело. – Да и у вас не лучше. Попробуй, повоюй при таком неустрой­стве, а потом еще удив­ля­ются, что война тянется так долго!
Узкий корпус катера болтался на волне, несмотря на то, что приба­вился вес еще одного человека.
– Остой­чивый, а? – сказал мальчик. – Поплывёт и на лужайке в утренней росе. Носится по волнам, как бумажный кораблик.
– Да ну?
– Точно! А знаете почему?
Богарт так и не узнал, почему, – он старался как-нибудь усесться. На катере не было ни попе­речных банок, ни сидений, если не считать длин­ного, плот­ного цилин­дри­че­ского выступа, который шёл по борту до кормы. Ронни, пятясь, вылез из своего укрытия. Он сел за руль и пригнулся к доске с прибо­рами. Но, даже огля­нув­шись через плечо, он не произнес ни слова. Лицо его, пере­ма­занное машинным маслом, выра­жало вопрос. А в глазах у маль­чика появи­лось отсут­ству­ющее выражение.
– Порядок, – сказал он, глядя на нос, куда ушёл один из матросов. – Готовы там впереди?
– Так точно, сэр, – ответил матрос.
Другой матрос стоял у кормы.
– Готовы на корме?
– Так точно, сэр.
– Отдать концы!
Катер, урча, отошёл; вода вски­пела у него под кормой, мальчик поглядел на Богарта.
– Дурацкие фокусы! Стара­емся, чтобы все было по форме. Не знаешь, когда это дурацкое началь­ство… – Выра­жение лица у него снова пере­ме­ни­лось и стало озабо­ченным, сочув­ству­ющим. – Послу­шайте. А вам не будет холодно? Мне ведь и в голову не пришло запа­стись чем-нибудь…
– Не беспо­кой­тесь, – сказал Богарт. Но тот уже снимал дождевик. – Ни в коем случае! Ни за что не возьму.
– А вы мне скажете, когда вам станет холодно?
– Скажу. – Он поглядел на цилиндр, на котором сидел. Это был, в сущности говоря, полу­ци­линдр, нечто вроде котла на кухне у какого-нибудь Гаргантюа; он был разрезан вдоль на две поло­винки и привинчен болтами ко дну. Длиной он был двадцать футов и толщиной более двух футов. Верхушка его шла вровень с план­широм, а между ним и бортами еще оста­ва­лось место, где человек мог поста­вить ногу.
– Это «Мюриэл», – сказал мальчик.
– «Мюриэл»?
– Ну да. Та, что была до неё, назы­ва­лась «Агатой». В честь моей тётки. Нашу первую мы с Ронни окре­стили «Алисой в Стране чудес». А мы были «Белым Кроликом». Вот потеха!
– Значит, у вас с Ронни их было уже три?
– Ну да, – сказал мальчик и придви­нулся поближе. – Заметил! – прошептал он. Лицо его оживи­лось снова. – Когда будем возвра­щаться, – шептал он, – смот­рите в оба!
– А-а, – сказал Богарт. – «Эрген­штрассе»… – Он поглядел за корму и подумал: «Господи! А мы ведь и впрямь пошли, да еще как!» Он посмотрел теперь на воду через борт, увидел, как проле­тает мимо них бере­говая полоса, и подумал, что катер движется почти с той же скоро­стью, с какой подни­ма­ется в воздух его «хэндли-пейдж». Уже здесь, в закрытой от ветра гавани, они начали толч­ками пере­пры­ги­вать с волны на волну. Рука его все еще лежала на цилиндре. Богарт обвёл его взглядом от той части под сиде­ньем Ронни, где цилиндр, по-види­мому, начи­нался, до другого оконца, который, скаши­ваясь, уходил под корму вниз.
– Тут, наверно, воздух, – сказал он.
– Что? – спросил мальчик.
– Я говорю, воздух. Он, наверное, наполнен воздухом. Для того, чтобы катер повыше сидел на воде.
– Ах вот что! Очень может быть. Вполне возможно. Мне это не прихо­дило в голову. – Мальчик прошёл вперёд. На ветру бурнус хлестал его по плечам. Он пристро­ился рядом с Богартом. Головы их были защи­щены от ветра переборкой.
За кормой убегала гавань, очер­тания ее умень­ша­лись, тонули в воде. Волна стано­ви­лась все выше. Лодка то взле­тала на гребень, то, ныряя, зами­рала на миг как вкопанная, а потом опять устрем­ля­лась вперёд. Струи водяной пыли пере­ле­тали через борт и били по катеру, как огромные пригоршни дроби.
– Я хочу, чтобы вы все-таки надели плащ, – сказал мальчик.
Богарт не ответил. Он только обер­нулся и поглядел на его ожив­лённое лицо.
– Мы вышли в открытое море, правда? – спросил он негромко.
– Да. Возь­мите плащ, прошу вас!
– Спасибо, не надо. Мне и так хорошо. Ведь мы ненадолго?
– Нет. Скоро повернём. Тогда будет чуть потише.
– Ну да. Когда повернём, будет совсем хорошо.
И они повер­нули. Катер пошел ровнее. Вернее говоря, он теперь уже больше не ударялся, вздра­гивая всем корпусом, о валы. Волны теперь кати­лись под ним, и он нёсся, все ускоряя ход, в голо­во­кру­жи­тельном порыве, зава­ли­ваясь то на один борт, то на другой, всякий раз словно падая в пустоту, отчего зами­рало сердце. Катер мчался, а Богарт глядел на корму с той же зата­ённой опаской, что и там, на пристани.
– Мы идём на восток, – сказал он.
– С маленькой поправкой на север, – уточнил мальчик. – Теперь он идёт лучше, правда?
– Да, лучше, – сказал Богарт. Позади на фоне кипя­щего киль­ва­тера уже ничего не было видно, кроме моря да хруп­кого, как игла, росчерка пуле­мёт­ного дула и двух пригнув­шихся на корме матросов. – Да. Теперь стало легче. – Потом он сказал: – И далеко нам идти?
Мальчик приблизил к нему лицо почти вплотную. Голос у него был счаст­ливый, довер­чивый, гордый, хотя и чуточку приглушенный.
– Сегодня парадом коман­дует Ронни. Он сам все придумал. Конечно, и я бы мог до этого доду­маться. В знак благо­дар­ности, и так далее. Но он старше, пони­маете? Быстрее сооб­ра­жает. Вежли­вость, noblesse oblige[2] – всякая такая штука… Сразу придумал, как только я ему утром рассказал. Я ему говорю: «Послушай, я же там был и все видел», – а он говорит: «Да ты и в самом деле летал?», а я говорю: «Ей-богу!» – а он: «Далеко? Только не ври!» А я говорю: «Ужасно как далеко. Летели всю ночь». А он: «Всю ночь? Неужели до самого Берлина?» А я говорю: «Не знаю. Наверное, до самого». Тут вот он и заду­мался. Я сразу понял, что он что-то приду­мы­вает. Он ведь старший, пони­маете? Лучше разби­ра­ется во всяких там прили­чиях и что когда надо делать. Он и говорит: «Берлин! Вот это да! Какой же ему интерес мотаться с нами взад-вперёд у побе­режья?» Он все думает, а я жду; наконец я ему говорю: «Но ведь не можем мы плыть с ним в Берлин. Далеко. Да и дороги толком не знаем…» А он выпалил сразу, как пулемёт: «Зато можно в Киль». И я сразу понял…
– Что? – спросил Богарт. Ему вдруг почу­ди­лось, что его тело рвану­лось вперёд, хотя оно было непо­движно. – В Киль? На этом?
– Ну да! Это Ронни придумал. Ух, какой он молодец, только немножко зануда. Говорит: в Зееб­рюгге вам совсем не инте­ресно. А для вас стоит подна­ту­житься. Поду­майте только, Берлин! Так и сказал: «Черт побери! Берлин».
– Послу­шайте, – сказал Богарт. Он повер­нулся к маль­чику и спросил очень серьёзно: – Для чего этот катер?
– Что значит, для чего?
– Какое у него назна­чение? – И, заранее пред­видя ответ, показал на цилиндр. – Что тут? Торпеда?
– А я думал, вы знаете, – сказал мальчик.
– Нет, – сказал Богарт. – Я не знал. – Он слышал свой голос словно откуда-то изда­лека, сухой, как треск сверчка. – А как вы ее пускаете?
– Как пускаем?
– Ну да, как вы посы­лаете ее в цель? Когда был открыт люк, я видел моторы. Они же прямо возле цилиндра!
– Нажи­маешь рычаг, и торпеда движется через корму. Как только ее винт попа­дает в воду, он начи­нает вращаться, и тогда торпеда готова, пущена. Надо только быстро повер­нуть лодку. И торпеда сама идёт на цель.
– Вы хотите сказать… – начал было Богарт. Через секунду голос снова стал ему пови­но­ваться. – Вы хотите сказать, что наце­ли­ваете торпеду при помощи самого катера, выпус­каете ее, она приходит в движение, вы свора­чи­ваете с ее пути, и торпеда идёт там, где только что был ваш катер?
– Я же знал, что вы сразу поймёте! – сказал мальчик. – Я говорил Ронни! Еще бы: лётчик! Но ведь правда, у нас работа куда более смирная? Ничего не поде­лаешь. Как ни старайся, но ведь тут всего-навсего вода. Я же знал, что вы сразу поймёте!
– Послу­шайте, – сказал Богарт. Его голос казался ему самому очень спокойным. Катер мчался вперёд, подпры­гивая на водяных ухабах. Он сидел непо­движно. Ему чуди­лось, что он говорит самому себе: «Ну же, спра­шивай дальше. Спроси его! О чем? Спроси его, как близко нужно подойти, чтобы выпу­стить торпеду…» – Послу­шайте, – сказал он все тем же ровным голосом. – Скажите-ка лучше вашему Ронни… Вы ему скажите… одну простую вещь. – Богарт снова почув­ствовал, что голос ему изме­няет, и замолчал. Он сидел, не шеве­лясь, и ждал, чтобы к нему вернулся голос; мальчик подошёл к нему вплотную и заглянул в лицо. И снова а тоне у маль­чика зазву­чало сочувствие.
– Ага, вам дурно. Ох, уж эти мне чёртовы плоскодонки!
– Да нет же, – сказал Богарт. – Просто я… В вашем приказе значится Киль?
– Конечно, нет. Ронни сам может выби­рать. Лишь бы мы привели катер назад. А сего­дняшняя вылазка – в вашу честь. В знак благо­дар­ности. Это придумал Ронни. Конечно, по срав­нению с лётным делом, наше – полная ерунда. Если вам не хочется…
– Ну да, лучше куда-нибудь поближе. Видите ли, я…
– Понятно. Ясно и понятно. Какие теперь могут быть прогулки? Раз идёт война. Сейчас скажу Ронни.
Он пошел на нос. Богарт не шевель­нулся. Катер мчался, делая длинные, ныря­ющие броски. Богарт молча глядел за корму, на вздыб­ленное ветром море, на небо.
«Господи! – думал он. – Ну кто бы мог себе пред­ста­вить? Кто бы мог себе представить?»
Мальчик подошёл снова. Богарт повернул к нему лицо, серое, как пыльная бумага.
– Все в порядке, – сказал мальчик. – Обой­дёмся без Киля. Куда-нибудь поближе, дичи и тут хоть отбавляй. Ронни говорит, что вы нас не осудите. – Он дёргал карман, вытас­кивая оттуда бутылку. – Вот. Я не забыл, что было вчера. Хочу отве­тить вам тем же. Полезно для желудка, правда?
Богарт глотнул, захлеб­нулся: глоток был большой. Он протянул бутылку маль­чику, но тот отказался.
– Не притра­ги­ваюсь, так сказать, на посту. Не то, что ваш брат. Конечно, у нас дело куда более смирное…
Катер нёсся вперёд. Солнце клони­лось к западу. Но Богарт потерял счёт времени и рассто­янию. Через круглый глазок в пере­борке он видел пени­стую воду, видел руку Ронни на руле, его трубку. Катер нёсся вперёд.
Потом мальчик нагнулся и притро­нулся к его плечу.
Богарт привстал. Мальчик пока­зывал ему на что-то рукой. Солнце было багровым; против солнца, вдали от них, на рассто­янии около двух миль видне­лось судно, похожее на траулер. Оно стояло на якоре. Высокая мачта пока­чи­ва­лась на волнах.
– Плавучий маяк! – закричал мальчик. – Ихний!
Впереди Богарт увидел длинный, низкий мол – вход в гавань.
– Канал! – закричал мальчик. Взмахом руки он обвёл море вокруг катера. – Мины! – Голос его донесло порывом ветра, и он звучал громко. – Их тут полно! И под нами тоже. Весело, правда?

7

Высокие буруны бились о мол. Катер шёл теперь против ветра, пере­пры­гивая с вала на вал; в проме­жутках, когда винт выходил из воды, каза­лось, что моторы хотят с корнем вырваться из днища. Но ход не замед­лялся; когда катер прошёл до конца мола, он словно встал стоймя на руль, как летучая рыба. Теперь мол был от них в одной миле. На конце его замер­цали свет­ля­ками слабенькие огоньки. Мальчик пригнулся и сказал Богарту:
– Пуле­мёты. Вон там. Можно поймать шальную пулю.
– А что делать мне? – крикнул Богарт. – Что я могу сделать?
– Вот молодец, Ронни! Дадим им жару, а? Я знал, что вам будет интересно!
Скор­чив­шись, Богарт расте­рянно глядел на мальчика.
– Я мог бы сесть за пулемёт!
– Не надо! – крикнул мальчик. – Их подача. Будем вести себя как спортс­мены. Мы ведь гости, да? – Он смотрел вперёд. – Вот он, видите?
Они уже вошли в бухту, и она откры­лась перед ними до самого берега. В горло­вине на якоре стояло большое грузовое судно. На корпусе, посре­дине, был крупно нари­сован арген­тин­ский флаг.
– Мне надо на пост! – закричал сверху мальчик. И в этот миг впервые подал голос Ронни. Волна теперь начала стихать, но катер шёл на той же скорости, и Ронни даже не повернул головы. Он лишь слегка шевельнул тяжёлым подбо­родком с зажатой в зубах неза­жжённой трубкой и проронил углом рта одно-един­ственное слово:
– Бобер!
Мальчик, накло­нив­шись, стоял над тем, что он называл своим прибором. Услышав Ронни, он дёрнулся всем телом, лицо его вспых­нуло от возму­щения. Богарт поглядел вперёд и увидел, что Ронни рукой пока­зы­вает за правый борт. Там, в миле от них, на якоре стоял лёгкий крейсер. Его мачты напо­ми­нали решётку. В тот же миг из кормо­вого орудия вырвался огонь.
– Ах, будь ты проклят! – закричал мальчик. – Ах ты, стерва! Черт бы тебя побрал! Теперь у тебя три очка!
Но через миг он уже снова стоял, пригнув­шись к своему прибору, и лицо его опять было насто­ро­женным; Богарт взглянул вперёд и увидел, что катер делает крутой поворот и со страшной скоро­стью движется прямо на грузовое судно; а Ронни, держа одну руку на руле, высоко поднял и вытянул другую.
Богарту каза­лось, что рука эта никогда не опустится. Он теперь уже не сидел, он припал ко дну катера, наблюдая с ужасом, как растёт нари­со­ванный на борту флаг, – так растёт паровоз в кино, если снимать его прибли­жение снизу, с рельсов. И снова с крей­сера за их спиной загро­хо­тало орудие, а грузовое судно ударило по ним с кормы прямой наводкой. Богарт не слышал ни того, ни другого выстрела.
– Что вы делаете! – кричал он. – Вы сошли с ума!
Рука Ронни опусти­лась. Катер снова сделал полный поворот кругом. Богарт увидел, как при этом задрался его нос; он ждал, что катер ударится бортом о судно. Но он не ударился. Он сделал длинный, резкий бросок в сторону. Богарт думал, что катер далеко отнесёт в море, а грузовое судно оста­нется у него за кормой, и снова с опаской подумал о крей­сере: «Стоит нам отойти подальше и мы получим снаряд в борт». Потом он вспомнил о торпеде, огля­нулся, чтобы посмот­реть, как она попадёт в грузовое судно, но, к ужасу своему, понял, что катер снова, скользя по кривой, надви­га­ется на судно. Словно в бреду, он видел, как они летят прямо на арген­тинца, проно­сятся под его бортом, все еще скользя по кривой, но так близко, что можно разгля­деть лица на палубе. В мозгу у него пронес­лась нелепая мысль: «Мы не попали и теперь дого­няем торпеду, чтобы поймать и пустить ее снова».
Мальчик хлопнул его по плечу, и только тогда он почув­ствовал, что тот стоит у него за спиной. Голос у маль­чика был совер­шенно спокойный:
– Там, под сиде­ньем у Ронни, руко­ятка. Дайте ее мне, пожалуйста…
Богарт нашёл руко­ятку, передал ее маль­чику, и в мозгу у него мельк­нуло, как во сне: «Мак, наверное, решил бы, что они на борту играют в телефон…» Но он не посмотрел, чем зани­ма­ется мальчик, потому что с немым и уже бесстрастным ужасом наблюдал, как, зажав в зубах холодную трубку, Ронни снова и снова на полном ходу делает круги возле грузо­вого судна, проходя мимо него так близко, что можно сосчи­тать заклёпки на стальных листах обшивки. Потом Богарт огля­нулся – лицо у него было ошалелое, напря­женное – и увидел, что делает мальчик со своей руко­яткой. Он приладил ее к небольшой лебёдке, уста­нов­ленной у осно­вания цилиндра, ближе к сиденью руле­вого. Подняв глаза, мальчик заметил обра­щённое к нему лицо Богарта.
– Тот раз она не вышла! – весело прокричал он ему.
– Не вышла? – крикнул Богарт. – Что?.. Торпеда?..
Мальчик и один из матросов, низко пригнув­шись к лебёдке, были чем-то очень заняты.
– Да. Нескладная штука. Вечно одно и то же. Каза­лось бы, такие мудрецы, эти инже­неры… Однако случа­ется. Тогда втяги­ваем ее обратно и все начи­наем сначала.
– А головка, а капсюль? – закричал Богарт. – Они все еще в цилиндре? Они-то в порядке?
– Как часы. Но торпеда уже рабо­тает. Заря­жена. Винт начал вращаться. Надо втянуть ее обратно, быстро выпу­стить и отойти. Если мы оста­но­вимся или замедлим ход, она нас нагонит. Я вот заса­живаю ее назад в цилиндр. Весело, правда?
Богарт был уже на ногах, напрягая все силы, чтобы удер­жаться на этой дьяволь­ской кару­сели. Высоко над ним, словно на стержне, бешено враща­лось грузовое судно, как это пока­зы­вают в трюковых кинокадрах.
– Дайте сюда руко­ятку! – заорал он.
– Спокойно! – сказал мальчик. – Ее нельзя заго­нять назад слишком быстро. Мы сейчас втащим ее обратно в трубу. Вот потеха! Дайте уж это сделать нам. Дело мастера боится.
– Да, конечно, – сказал Богарт. – Да, безусловно.
Ему каза­лось, что язык пере­стаёт ему пови­но­ваться. Он нагнулся, схва­тился за холодный металл цилиндра. Внутри у него все горело, но ему было холодно. Чувствуя, как его бьёт озноб, он наблюдал за тем, как широкая, жили­стая рука матроса вертит руко­ятку лебёдки скупыми, корот­кими полу­обо­ро­тами, а мальчик, нагнув­шись к краю цилиндра, легонько посту­ки­вает по нему гаечным ключом и, склонив набок голову, к чему-то прислу­ши­ва­ется, чутко и внима­тельно, как часовщик. А катер все так же мчался, выде­лывая те же бешеные виражи. Богарт увидел, как тягучая нитка поползла к нему на колени, и вдруг понял, что нитка тянется у него изо рта.
Он не расслышал, что сказал мальчик, и не видел, как тот встал. Он только почув­ствовал, что катер резко выров­нялся, потом от толчка упал на колени. Матрос перешёл на корму, а мальчик снова скло­нился над своим прибором. У Богарта не было сил подняться: ему было дурно. Он не заметил, как катер повернул снова, и не слышал залпа с крей­сера, который прежде не решался стре­лять, он не слышал и выстрела с грузо­вого судна, которое до этого не могло стре­лять, но вот теперь они выстре­лили оба; он не ощущал ровно ничего ни тогда, когда прямо перед ним вырос огромный нари­со­ванный флаг, который стано­вился все больше и больше, ни тогда, когда опусти­лась рука Ронни. Но Богарт знал, что на этот раз торпеда выпу­щена; круто свора­чивая, катер, каза­лось, вышел из воды совсем; Богарт увидел, что нос его взмет­нулся в небо, как у истре­би­теля, дела­ю­щего бочку. Потом изму­ченный желудок ему отомстил. Пова­лив­шись на цилиндр, он не увидел фонтана брызг и не услышал взрыва. Он только почув­ствовал руку, схва­тившую его за китель. Один из матросов сказал:
– Спокойно, сэр. Я вас держу.

8

Его вывели из забытья чей-то голос и прикос­но­вение чьей-то руки. Он полу­лежал в тесном проходе у правого борта, прива­лив­шись спиной к цилиндру. Он был тут уже давно; он давно уже почув­ствовал, как кто-то его укры­вает. Но головы не поднял.
– Мне и так хорошо, – сказал он. – Не надо, возь­мите себе.
– И мне не надо, – сказал мальчик. – Мы идём домой.
– Простите, я, кажется… – сказал Богарт.
– Ничего. Ох, уж эти мне чёртовы плос­ко­донки! Пока к ним не привык­нешь, кого хочешь вывернет наизнанку. И нам с Ронни сперва было не лучше! Всякий раз. Просто не пове­ришь, сколько у чело­века в желудке всякой дряни. Вот. – Он протянул бутылку. – Глот­ните хоро­шенько. Лоша­диную дозу. Полезно для желудка, правда?
Богарт выпил. Скоро ему стало лучше, теплее…
Когда его снова тронула чья-то рука, он понял, что спал.
Это опять был мальчик. Морской китель был ему слишком короток, может быть, сел от стирки. Из-под манжет торчали тонкие, девичьи, синие от холода руки. Богарт понял, чем он был прикрыт. Но не успел ничего сказать, – мальчик накло­нился к нему, что-то шепча; лицо его было лукаво и полно торжества.
– Не заметил!
– Чего?
– «Эрген­штрассе»!.. Не заметил, что «Эрген­штрассе» пере­вели на другое место. Господи, у меня тогда будет меньше только на одно очко! – Он смотрел на Богарта горя­щими, весё­лыми глазами. – Бобер, пони­маете? Вот! А вам теперь лучше?
– Да, – сказал Богарт. – Лучше.
– Ничего не заметил, ни-ни. Ей-богу!
Богарт поднялся и сел на трубу. Вход в гавань был уже совсем близко, катер посте­пенно замедлял ход. Спус­ка­лись сумерки. Он тихо спросил:
– А это у вас часто случа­ется? – Мальчик взглянул на него с недо­уме­нием. Богарт потрогал цилиндр. – Когда она не выходит…
– Ах, это? Да. Вот почему и приспо­со­били лебёдку. Уже потом. Спустили новый катер, и в один прекрасный день все взле­тело на воздух. Тогда поста­вили лебёдку.
– Но это бывает и теперь? Они взле­тают на воздух даже и с лебёдкой?
– Трудно сказать. Катера выходят в море. И не возвра­ща­ются. Что-то не слышал, чтобы какой-нибудь катер захва­тили в плен. Так что вполне возможно. С нами, однако, этого не бывало. Пока еще не бывало.
– Ну да, – сказал Богарт. – Да, понятно.
Они вошли в бухту, но катер двигался по затя­нутой мглою воде еще быстро, хотя и не на полных оборотах и без качки. И снова к Богарту скло­нился мальчик, нашёп­тывая ему лику­ющим тоном.
– Ну, теперь т-с-с! Внимание! – Он выпря­мился, возвысил голос: – Послушай, Ронни! – Ронни не повернул головы, но Богарт видел, что он прислу­ши­ва­ется. – Ужасная потеха с этой арген­тин­ской посу­динкой, правда? Как, по-твоему, она мимо нас проскольз­нула? Могла ведь остаться здесь. Запросто. Фран­цузы купили бы у неё пшеницу. – Он помолчал, испол­ненный дьяволь­ского ковар­ства, этот Макиа­велли с лицом заблуд­шего ангела. – Послушай! А ведь давно нам не попа­да­лось чужих кораблей? Уже много месяцев, правда? – И он снова шепнул Богарту: – Теперь – т-с-с! – Но Богарт не заметил, чтобы голова Ронни сделала хоть малейшее движение. – А он все-таки смотрит! – шептал чуть дыша мальчик.
Ронни в самом деле смотрел, хотя голова его даже не шевель­ну­лась. И когда на фоне окутан­ного мглою неба пока­зался расплыв­чатый, похожий на решётку силуэт передней мачты пленён­ного враже­ского корабля, рука Ронни вски­ну­лась, и он, не выпуская из зубов пога­шенной трубки, процедил уголком рта одно-един­ственное слово:
«Бобер!»
Мальчик рванулся, как отпу­щенная пружина, как сорвав­шаяся с поводка гончая.
– Ах, черт! – ликующе закричал он. – Есть! Это же «Эрген­штрассе»! Ах, будь ты проклят! Теперь у меня меньше только на одно очко! – Одним махом он пере­шагнул через Богарта и накло­нился к Ронни. – Ну? – Катер замедлял ход, прибли­жаясь к пристани; мотор был выключен. – Что не верно, а? Всего-навсего одно очко!
Катер отно­сило к берегу; матрос снова выполз на палубу. Ронни подал голос в третий и последний раз:
– Верно!

9

– Мне нужен ящик шотланд­ского виски, – сказал Богарт. – Самого лучшего, какой у вас есть. И хоро­шенько его упакуйте. Ящик надо отпра­вить в город. И дайте какого-нибудь толко­вого чело­века, чтобы он смог доста­вить его по адресу. – Толковый человек нашёлся. – Это для ребёнка, – сказал Богарт, пока­зывая на ящик. – Вы его найдёте на улице Двена­дцати часов, где-нибудь побли­зости от кафе «Двена­дцать часов». Он будет лежать в канаве. Вы его узнаете. Ребёнок этот около шести футов ростом. Любой англи­чанин из военной полиции вам его укажет. Если он спит, вы его не будите. Поси­дите рядом и подо­ждите, покуда он проснётся. А потом пере­дайте вот это. Скажите, что от капи­тана Богарта.

10

Примерно месяц спустя в одном из номеров «Инглиш газетт», случайно попавшем на амери­кан­ский аэро­дром, в рубрике военных потерь было напе­ча­тано следу­ющее сообщение:
«Пропал без вести торпедный катер Х001 из диви­зиона лёгких торпедных катеров эскадры Ла-Манша и с ним гарде­ма­рины Р.Бойс Смит и Л.К.У.Хоуп из запаса Военно-морского флота, помощник боцмана Барт и матрос 1-го класса Ривс. Не верну­лись из бере­го­вого патрулирования».
Вскоре после этого коман­до­вание воздуш­ными силами США опуб­ли­ко­вало приказ:
«За иници­а­тиву и выда­ю­щуюся доблесть, прояв­ленные при выпол­нении воин­ского долга, награ­дить капи­тана Г.С.Богарта и его экипаж, состо­ящий из млад­шего лейте­нанта Даррела Мак-Джин­ниса и воздушных стрелков Уотса и Харпера. Осуще­ствив дневной налёт без прикрытия развед­чи­ками, они уничто­жили склад боепри­пасов, распо­ло­женный в нескольких милях за линией фронта. Пресле­ду­емый превос­хо­дя­щими силами враже­ской авиации, само­лёта капи­тана Богарта произвёл налёт на штаб корпуса против­ника в Бланке, частично разрушил замок остав­ши­мися у него бомбами, а затем без потерь вернулся на свою базу».
В сооб­щении об этом подвиге не было упомя­нуто, что, если бы само­лёта капи­тана Богарта потерпел аварию, а сам капитан вышел из этого дела живым, его бы предали военно-поле­вому суду немед­ленно и по всей строгости.
С двумя остав­ши­мися у него после налёта на склад бомбами Богарт спики­ровал свой «хэндли-пейдж» на замок, в котором завтра­кали немецкие гене­ралы, и спики­ровал так низко, что сидевший внизу у бомбо­дер­жа­телей Мак-Джиннис закричал, не понимая, почему капитан не подаёт ему сигнала. А тот не подавал сигнала до тех пор, пока ему не стала видна каждая чере­пица на крыше. Только тогда он сделал знак рукой, взмыл вверх и повёл свой яростно ревущий само­лёта все выше и выше. Дыхание со свистом выры­ва­лось из его оска­лен­ного рта.
«Господи! – думал он. – Эх, если бы они все были здесь – все гене­ралы, адми­ралы, прези­денты и короли – их, наши, все на свете!»

---