Фёдор Крюков на Дону. Фото ок. 1918 г.
Андрей Чернов
СКВОЗЬ ПЕЛЕНУ
ПОЛУЗАБВЕНИЯ
Эта метафора столь хороша, что просится в эпиграф: «Туманной пеленой полузабвения.» Но в Национальном корпусе русского языка она и сегодня не зафиксирована.
Прочитаем в контексте: «Я пытаюсь обозреть его из глухого родного мне уголка, где встретил я и начало великой грозы. Я стараюсь вспомнить основные тона, настроения первых дней, – подробности уже задёрнулись туманной пеленой полузабвения..». (Ф. Д. Крюков. «В глубоком тылу». 1915).
В тот же год у Замятина: «Остановились – и внутрь глядят, и туманной пеленой от белого света закрылись» [Е. И. Замятин. Чрево (1915)]. (Но без «полузабвения»!)
А катаевская «Трава забвения» будет написана через полвека, а само это выражение Катаев возьмёт у Михаила Осоргина (роман-хроника «Сивцев Вражек», 1928).
Крюков возвращается к своей метафоре в 1919, делая ее строже и жёстче, ибо мир изменился: «Все это было когда-то так знакомо, так близко, и все затянулось мутной пеленой забвения за два года, отделённое таинственной чертой непримиримой вражды двух миров» (Крюков. «После красных гостей». 1919).
Предвосхищение этой метафоры мы находим в первой книге «Тихого Дона». Про деда Гришаку: «Летом с восхода до заката солнца сиживал на завалинке, чертил костылём землю, угнув голову, думал неясными образами, обрывками мыслей, плывущими сквозь мглу забвения тусклыми отсветами воспоминаний..». (ТД: 1, XIX, 93–94).
Написано (о чем текст и свидетельствует!) ещё в мирное время, до рокового лета 1914-го. А потому здесь «мгла забвения» – только констатация полураспадающегося стариковского сознания деда Гришаки. Не более. Но из этого вылупляется гениальная метафора в военном очерке 1915 года, и ее гулкое ее эхо в очерке братоубийственного года 1919-го.
В седьмой, последней авторской части романа, которая создавалась в 1919-м, метафора принимает свой окончательный свой вид: «За один год смерть сразила столько родных и знакомых, что при одной мысли о них на душе его становилось тяжко и весь мир тускнел и словно одевался какой-то чёрной пеленой» (ТД: 7, XXIV, 233).
И это уже заочный разговор с Николаем Гумилёвым: «Мало-помалу оно перешло в то дикое бешенство, когда глаза заволакиваются чёрной пеленой, кулаки сжимаются со страшной силой, и зубы сами находят врага. (Гумилёв. «Лесной дьявол». 1908).
Мотив «пелены/мглы забвения» напрочь отсутствует и в «Донских рассказах», и в «Поднятой целине». Пелена тут и там мелькает, но относится лишь к природным явлениям. И ни «мгла», ни однокоренные с ним, ни разу не встретятся в «Поднятой целине», хотя в первой книге ТД «мгл-» 4 раза, во второй 2, в третьей 9, в 7 части 4 книги – 4. Ну в 8 (фальшивой) части тоже 4, а в «Донских рассказах», скроенных из черновиков Крюкова, 5 раз.
Это значит, что «Поднятую целину» писал автор, не использовавший в своих текстах слов «мгла» и «мглистый».
