Сирена

– Может свою фирменную жарежку изла­дишь: После послед­него калыма ещё полмешка карто­фана оста­лось. Слышь, Бас, да отчаль ты свои конспекты! Тут кишка-кишке бъёт по башке, какое ученье.
Золотов умоляюще-вопро­си­тельно скло­нился над столом. Зава­ленный атла­сами и карто­схе­мами он выглядел неод­но­родным подня­тием горного рельефа.
– Ты сумку сборсь. Форму на просушку не забудь. Ваш спортфак лучше прибить, чем прокор­мить. Мы с тобой четыре года вместе, а прогресса в режиме – нуль. Да я сам думал. Поздно. Мага­зины закрыты. На воде не пожаришь.
– Сходи к землячкам, тебе отка­зать не возможно.
– Опять я! У тебя, кстати, Танечка тоже из городка.
– Басов, ты же сам гово­ришь, что я прямолинейный.
Володя улыб­нулся своей хитро-грустной улыбкой чуть прищурив глаза. Это хорошо, что он их прикрыл. Монго­ло­видный разрез скрывал удиви­тельную голу­бизну, мягкую влаж­ность и бездонную пропасть. На этой высокой, баскет­больной фигуре, муже­ственных плечах, голова несла ласку и детскю нежно­стть. Он знал свою неотро­зи­мость и топил в этих озёрах неопытных пловчих. Семён поднялся на цыпочках. Потянул суставы, сцепив руки над чёрно-курчавой шеве­люрой в плотный замок. Почти стово­семь­десят санти­метров смуг­лого торса с жили­стыми, кручён­ными мышцами, послушно???? прозве­нели спелой моло­до­стью. Сняв напря­жение с угольных, чуть навы­кате глаз движенем ладони запру­жинил к соседкам.
Трид­цать девятая комната была почти напротив и сорок второй, аспи­рант­ской одиночке. Физма­товки жили впятером в стан­дартной обща­говке. Танечка Дени­сенко сидела за столом запро­кинув голову. Короткая стрижка русых волос, в отблеске света настольной ламты, поблёс­ки­вала мелкими искор­ками. Как всегда у девчонок было чисто и от чего-то уютно. Перед ней лежала непо­нятная книга, которую она не успела закрыть. Паль­чики ещё продол­жали погла­жи­вать какие-та неров­ности. Маленькая,кругленькая, совсем игру­шечная она протя­нула проси­телю полпачки «Кули­нар­ного жира». Это же целый Клоидайк???????!
– Танечка, приглашаю на поздний ужин. А где мои землячки?
Не дожи­даясь ответа, рванул дверь.
Клубни (карто­феля) были средней вели­чины, ровные, крас­но­фи­о­ле­то­вого цвета. Жёлто­ватые пупы­рышки-глазки напо­ми­нали ёлочные укра­шения. Основной красный и составной фиоле­товый цвет не явля­ются допол­ни­тель­ными, поэтому и не усили­вают друг друга, а только ослаб­ляют, гасят тональ­ность. Вспом­ни­лась худо­же­ственная школа и возгла­шение Дела­круа: «Дайте мне уличную грязь, и я сделаю из неё плоть женщины самого восхи­ти­тель­ного оттенка». Жаль срезать такую красотую.
Когда нашин­ко­ванные полоски покры­лись румянной корочкой, поварник уменьшил газ, добавил мелко рубленный лук и плотно закрыл крышкой. Запах пошёл неимоверный.
– Почему Дени­сенко все назы­вают Танечкой?
Да просто иначе назы­вать её была невоз­можно. Глазищи зали­вали поллица. Необык­но­венную красоту дополнял взгляд. Он всегда был вопро­ща­ющим. Любо­зна­тель­ность и посто­янное удив­ление подсве­чи­ва­лось какой-то грустной лучинкой, маленьким огоньком, там где-то далеко-далеко. Басов часто ловил в себе желание взять эту кроху на руки. Лучше, если она будет туго пере­тя­нута детской пелёнкой. Тогда от неё будет исхо­дить чистый, детский запа
х прямого парного молока и ещё чего-то необыкновенного.
– Золот, Танечка читала какую-то книгу без букв.
– Это учебник для слепых. У неё прак­тика в областной школе инвалидов.
– Слушай, у неё такие «окуляры».
– Читала много в детстве. Возможно лёжа.
– Ты что, хочешь сказать я мало читал?
– Меньше тебя «академик» врядли кто!
Басов нака­лывал карто­фе­лины вилкой и запивал крепким чаем. Разу­ме­ется без сахара. Володя в своём амплуа. Работал ложкой. Жевал тороп­ливо, быстро.
– Сын (его так назы­вали в команде. Когда просишь пас от парт­нёра, обра­щение должно быть очень коротким. Судья может дать преду­пре­ждение, за разго­воры) не гони «тюльку». Все прекрасно знают ваш городок. Я тоже в «Гаване» давал подписку на двадцать пять лет. Только «сара­фанное» радио рабо­тает без пере­боев. Все давно уже знают, что наши первые атомные бомбы были похожи на амери­кан­ские. Плуто­ни­евая основа. Точнее изотоп-двести трид­цать девятый. С сорок девя­того по пять­десят шестой, радиа­ак­тивные. Отходы полу­ча­емые при работе реак­торов, сливали в реку «Теча». Высо­ко­ак­тивный шлак шёл напрямую в озеро «Карачай». Сегодня его уже нет, бетонка! Это потом стали какие-то могиль­ники варганить.
– «Варга­нить» – съёр­ничал собе­седник. Ты пред­ставь, умник, это целый подземный город. На глубине десяти метров в специ­альном каньоне с ячей­ками поме­ща­ются двадцать банок. Каждая из нержа­ве­ющей стали, ёмко­стью в пять желез­но­до­рожных цистерн. Со своей авто­номной системой охла­ждения. Запол­ненную банку закры­вают плитой в сто шесть­десят тонн весом.
Золотов пере­стал жевать. Голова чуть опусти­лась на подстав­ленную руку. Воспо­ми­нания отра­жа­лись на лице то подня­тием бровей, то мелкими пере­ка­тами желваков на скулах. Не поднимая глаз продолжил с грустной тоской.
– День был воскресный, солнечный и очень тёплый. Двадцать девятое сентября – это же разгар «бабьего лета» на Урале. Люди отды­хали. На участках, огородах, пикниках. Урожайная страда. Весь лес – золотое марево. Мы на трени­ровке в спорт­ком­плексе были. Танечка с подруж­ками, они из тенисной секции, уже закончили.
В шест­на­дцать трид­цать масса «сыграла». Тепловое излу­чение может продол­жаться до десяти лет. Видно сбой в системе охла­ждения был. Не знаю.
– Володя, хватит, не вспо­минай. Давай, я тебе чайку свежего подсыплю.
– Ярко стало и осле­пи­тельно светло, будто много-много солнечных дисков. Почти сразу грохот взрыва. Стёкла поле­тели. Мы гурьбой из зала. Над пром­пло­щадкай огромный столб из пыли и дыма. Всё мерцает каким-то оран­жево-красным цветом. Очень быстро, откуда-то появи­лось густое чёрно-серо-бурое облако и нависло над городом. Пред­ставь Бас, во время яркого, солнеч­ного дня, вязкая темнота. Не говoрить, не спра­ши­вать друг друга мы не могли. Стояли оглу­шённые, подав­ленные. Собаки сильно выли, не умол­кали ни на минуту. Потом они пропали куда-то. Да и птиц, помню хорошо, тоже не было. Борис Серге­евич, тренер, загнал нас в разде­валку. Вокруг стали падать крупные хлопья сажи. Нас без роди­телей никого не отпускали.
– А Танечка как?
– Шли домой. Хохо­тали болтушки. От взрыва спор­тивные сумки, рекетке тене­сные, мешочки со «второй» обувью – всё сорвало, разбро­сало. Световая волна, видно, ударила по глазам. У неё папа, майор КГБ, это же гене­раль­ская долж­ность. Он её в Москву возил, даже в Чехо­сло­вакии врачам показали.
– И что?
– Вот пристал, «что» да «как»! Глаза есть, но видеть не будет. Сетчатка разру­шена. Слепнет она. По радио объявили, чтобы все сидели дома. Потом сирену врубили. Пред­ставь. Резкий, воющий звук над чёрным, тёмным городом. Долгий и протяжный рёв. Она тогда и поде­лила всех жителей на живых и мёртвых.