СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ
3.2 Моя мать
Моя мать родилась в декабре 1919-го года в Бессарабском городе Бендеры в семье состоятельного землевладельца-винодела Гецеля Кляча. Ранее я уже писал о том, как далеко пространственно и социально были разделены семьи, в которых появились на свет мои родители. Здесь добавлю, что их можно было, с небольшими оговорками, отнести к двум разным подвидам ашкеназских евреев: северным и южным. Бабель в рассказе «Учение о тачанке» различает их так, начиная с северных: Узкоплечие евреи грустно торчат на перекрёстках… сила их скорби полна сумрачного величия. И в памяти зажигается образ южных евреев, жовиальных, пузатых, пузырящихся, как дешёвое вино.
В первом приближении – это разделение на оптимистов, думающих, что все будет хорошо, зачем такие спешки… все завтра будет хорошо, и в дамки выйдут пешки, и пессимистов, уверенных в обратном: все будет плохо, если не очень плохо, и никто из родственников, друзей и соседей по еврейской улице ни в какие там дамки-шмамки никогда и никуда не выйдет. Дай бог, чтоб хотя бы получилось дожить и умереть своей смертью там, где жили тужили.
Я, согласно неотвратимым законам генетики, имею внутри себя боренье того и другого. Но, пока мать была жива, оптимизм пересиливал.
В моем свидетельстве о рождении и имя, и отчество матери: Рива Гетелевна – записано неправильно. Правильно: Ривка Гецелевна, – так в её румынской метрике и в советском паспорте, выданном ещё в 1940-ом году, сразу после того, как Бессарабия была аннексирована.
Ривка – это библейское имя снохи Авраама, жены Исаака и матери Якова на языке идиш. В русском переводе Библии имя этой праматери еврейского народа – Ревекка, что и благозвучнее, и ближе к его звучанию на иврите и на родственном ивриту арамейском языке евангелия от Матфея. Думаю, что в далёком послевоенном 1947-ом году, советская чиновница, заполнявшая свидетельство, не описалась, заменив Ривку на Риву. Она посчитала, внимательно оглядев мою мать, что для этой, интеллигентного вида девушки, так будет лучше. Действительно, имя «Ривка» звучало еврейским аналогом имён гулящих оторв: Надьки, Катьки и Машки, которые тогда во множестве заполняли азиатские базары. Они, в отличие от скромных тружениц Нади, Кати и Маши, а тем более от разодетых в крепжоржеты и панбархаты, пахнувших духами «Красная Москва», красавиц Надежды, Катерины и Марии – выпивали, сквернословили и охотно прибирали в карманы широких юбок второй чистоты и третьей свежести то, что плохо лежало.
Думаю также, что Ривка и некоторые другие имена, произносимые на идиш, как Сруль вместо библейского Исроэль /Израиль/, как Шмуль вместо Ишмуэль /Самуил/, возникли в таком виде, хотя и очень удобном для русскоязычного развлеченья и веселья[1], но без прямого участия самих весельчаков. Причина – только в особенностях еврейского алфавита.
Смирив национальную гордость, признаюсь – еврейский алфавит и первое в мире удобное и простое буквенное фонетическое письмо /до него – только заковыристые иероглифы и сложная, требующая запоминания нескольких сотен знаков, слоговая клинопись/ придумали, в виде исключения, не евреи, а их практичные и хитроумные дальние семитские родственники и северные соседи финикийцы.
Они занимались прибыльной, но опасной морской торговлей, требующей умения делать все дела быстро, чтобы успеть, пока Средиземное море спокойно и критские пираты ещё далеко. Быстро и убористо, экономя дефицитный папирус и дорогой пергамен, записать полученные прибыли и понесённые убытки. Быстро подсчитать и занести в амбарную книгу перечень необходимых расходов на взятки фараоновым таможенникам и на откаты тирским и сидонским зажравшимся мытарям – сборщикам налогов на экспортно-импортные операции с ливанским кедровым паркетом, израильским кошерным кетчупом, египетскими ментоловыми сигаретами.
Стенографическая скорость письма обеспечивалась отсутствием в этом алфавите гласных букв. Писались одни лишь немногочисленные согласные. В результате и Ривка, и Ревекка пишутся как /р, в, к/; Сруль и Исроэль /с, р, л/, а гласные можно расставить по-разному. Ни правила, ни строгого закона на эту процедуру нет. В результате – получилось, что получилось. Кто такое озвучивание придумал – неизвестно, по халатности или по чьему-то злому умыслу – непонятно. Здесь, как и в большинстве еврейских дел – ни начала, ни концов не найти.
Соседа же вашего Изю, вы, давая свидетельские показания, можете называть и Израилем, и Срулем, как сами пожелаете, учитывая настроение в обществе и отношение следствия лично к нему, и к его злоколичественной /кругом одни евреи/ и злокачественной нации в целом. Приведу пример из того отрезка времени, когда все это: и настроение, и отношение были очень плохими.
В оттепельных 50-х годах, при подъёме экономики СССР с очень низкого уровня, годовой прирост национального дохода доходил аж до 10%. Азартный, но не шибко грамотный наш дорогой Никита Сергеевич решил, что и далее прирост будет таким, если и не ещё большим. Подключились специалисты, ясно понимавшие поставленную перед ними задачу, и чего-то там сложив, помножив, подытожив, обнародовали полученный результат: СССР по всем показателям к 70-му году обгонит Америку, а к 80-му будет построен коммунизм.
Однако ближе к концу его богатого бурными событиями правления прирост резко уменьшился и с первой космической скоростью устремился к нулю. Хрущёв растерялся, разозлился и бросился искать причину неудач. Соратники и советники ему помогли и он быстро её нашёл.
Причина была проста как газета «Правда» и понятна как опубликованный там недавно моральный кодекс строителя коммунизма. Она была ещё и очень удобна для переориентации острия вектора ярости масс в очередях за очень белым, но безвкусным хлебом из канадской пшеницы, туда, куда надо. Оказалось, что и мощный рывок и стремительный подъем злонамеренно тормозятся подлыми расхитителями социалистической собственности: артельщиками, валютчиками и казнокрадами преимущественно еврейской национальности. Народ-языкотворец и эту свежую мысль художественно оформил и перевёл на вечные времена в песенный фольклор: если в речке нет воды, воду выпили жиды… Начальство низшего и среднего звена благосклонно подхихикивало, но более высокое и продвинутое ближе к Комитету государственной безопасности сомневалось. Оно лучше было осведомлено о настроениях покорителей целины и прочих строителей коммунизма и не исключало в народном творчестве такого рода наличия ядовитой примеси отдельных элементов диссидентства и все более наглеющего и набиравшего силу литературного фигокарманства, по преимуществу, увы, того же, еврейского происхождения.
Под бурные продолжительные аплодисменты Верховный Совет СССР принял эксклюзивный закон о смертной казни за экономические преступления[2]. Народ эту суровую, но справедливую высшую меру социальной защиты целиком и полностью поддержал. Но нашлись и отщепились от всенародного карающего полена /типа: поленом по хребту/ отдельные отщепенцы. Некто Иосиф Бродский – тунеядец без определённых занятий и графоман, называющий себя поэтом без всяких на то оснований, прямо заявил, что ему, видите ли, «ворюга мне милей, чем кровопийца».
Несмотря на все попытки новых, оттепельных работников Комитета государственной безопасности терпеливо разъяснить Бродскому преступную ошибочность его взглядов, он упрямо настаивал на своём. Графомана пришлось выдворить вон из великой и могучей страны, где подавляющему большинству её обитателей при всех стоявших над ними властях, от первого приблудного варяжского конунга и до в доску своего волюнтариста, а также и всех, последующих за ним геронтократов, было несравнимо милее обратное. По требованию трудящихся, все жалкие остатки мелкого и мельчайшего частного предпринимательства были уничтожены. Исчезли с кирпичных стен и деревянных заборов бумажки с адресами и именами Айсбергов, Вайсбергов и всяких там Рабиновичей: портных, шьющих мужские костюмы, дамские платья, а также демисезонные и зимние пальто из материала заказчика; сапожников, предлагавших модницам и модникам туфли на толстенной пробковой или белой микропористой подошве. Исчезли объявления типа: «лечение, рвение, коронация и протезирование зубов», иные даже и в изящной стихотворной форме: «Я славлю мир, молчите пушки, зубным врачам большой салам, а инвалидам и старушкам я дам по новым по зубам». Исчезло загадочное: «Мережка, закрутка, плиссе. Работа выполняется срочно». С перронов маленьких железнодорожных станций и полустанков прогнали вдовых русских старух, торговавших пирожками с картошкой и солёными огурцами.
У колхозников отобрали приусадебные участки и взамен они получили много свободного времени. Газета «Известия» в передовой статье выражала уверенность в том, что колхозное крестьянство использует высвободившееся от тяжкого труда время для удовольствия, связанного с решением стоящих перед страной острых демографических проблем. Но крестьянство, с его укрепившейся со времён Стеньки Разина привычкой путать свободу с вольной волей, занялось варением самогона и эффект получился обратным. Коллега, работавший преподавателем в Рязанском радиотехническом институте в конце 60-х, рассказывал: «Послали нас со студентами в колхоз на картошку. Копали её там целый месяц только мы, а те из колхозников, которые ещё сохраняли вертикальное положение, лишь бродили, покачиваясь меж осенних белоствольных и златоглавых, как обитавший в здешних местах поэт Сергей Есенин, берёз и кривых слабосильных осин. Потратив последние силы на попытки сложить нецензурные слова в предложения, они не были пригодны ни к какому труду. И от двенадцатилетних до семидесятилетних – ни одного трезвого. И так каждый день».
Пресса публиковала исполненные праведного гнева статьи. Я запомнил дословно: «За незаконные валютные операции по скупке и продаже долларов США, фунтов стерлингов и марок ФРГ, давно нигде не работавший гражданин Розенблюм Сруль Лейб Мойше-Нухемович приговорён к смертной казни через расстрел. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит»[3]. Карающая рука правосудия добралась и до нашего соседа по тихой улочке Изи Бернштейна. По её меркам он был сказочно богатым владельцем собственного четырёхкомнатного дома из сырцового кирпича, с удобствами в отдельном длинном и узком дворе, где имелся угольно-дровяной сарай, беседка под виноградником и несколько фруктовых деревьев.
Богатство своё он нажил, руководя артелью общества слепых, но сам был даже очень зрячим, хотя и контуженым инвалидом войны. Артель его производила скрепки, булавки, кнопки, заколки и прочую металлическую мелочь. В суровое рассматриваемое время он был уличён в преступной деятельности и арестован. Выяснилось, что подвижный Изин ум, несмотря на его ниже плинтуса трёхклассное образование, нашёл способ изготовления из того же количества сырья продукции на 20% большей запланированной. Избыток, в его особо крупном размере, он не понёс ни в пустеющие закрома родины, ни в райком, ни в райисполком, ни в ОБХСС, а, в преступном сговоре с другими преступниками, целиком присвоил.
Мать в ужасе рассказывала, что за эти лишние скрепки и булавки Изе, который никого не убил и даже, фактически, ничего не украл, по новым гуманным законам грозила смертная казнь. Но пока суд да дело, соратники по строительству коммунизма отправили уже не нашего и не ихнего, а, как мы, грешные, кроме ближайших родственников – ничьего Никиту Сергеевича на заслуженный отдых. /Хорошо, что на отдых, а могли легко и вослед за бывшим соратником и другом его партийной и человеческой зрелости Лаврентием Берией. / Сменивший его за пультом управления ядерной сверхдержавой, понравившийся с первого взгляда никогда и ни в чем не ошибавшемуся товарищу Сталину, красивый молдаванин Леонид Ильич, без лишнего шума практику применения той расстрельной статьи прекратил. Он любил жизнь и такой, как она есть, и позволял жить, поживать да добра наживать и другим жителям. На судебном процессе опытный адвокат легко доказал, что контуженный на фронте ветеран Бернштейн за свои действия по медицинским показаниям отвечать полностью не может. Преступные решения принимались им в болезненном или, возможно, в бессознательном состоянии, и могли не осознаваться им как таковые. Выяснилось также, что некоторую, немалую, часть нетрудового дохода получали и непричастные слепые труженики в виде премиальных за высокие показатели в борьбе за звание бригады коммунистического труда. Так что, при всей разумной строгости закона, он получил не расстрел, а пятерик общего режима.
Реально отсидев троячок, он вышел на свободу с химически чистой совестью и с ней же продолжил, но уже в цеху ширпотреба номерного оборонного завода и под причастным покровительством его руководства, свою полезную деятельность. К моменту прихода на наши необъятные просторы дикого африканского, made in Burkina Faso, капитализма, он успел скопить необходимый для таких новых производственных отношений стартовый капитал. Капитал – не в деревянных бумажках с водяными знаками, про которые в конце 80-х ходил анекдот: «Каково соотношение между рублём, долларом и фунтом? Оно таково: один фунт рублей /т. е. 454 грамма/ равен одному доллару», а в виде небольшого, но тяжёленького мешочка с ювелирными украшениями и золотыми царскими десятками. Сам себе удивляюсь, не память у меня, а мусорный склад. Зачем мне оно, все это давнее затхлое барахло… При том, что я не помню какой день недели был вчера и поэтому не знаю какой день сегодня. Пожалуй, читатель мой уже привык к моим спонтанным прыжковым отступлениям от темы повествования. Но пора и возвращаться.
Ни Ривкой, ни Ривой, ни Ривеккой, а Бибой, а ближе к старости Бибой Григорьевной звали мать и друзья-подруги, и соседи, и родственники. Весёлое слово «Биба» было её детским прозвищем, придуманным старшим братом на родине, в виноградной и солнечной Бессарабии. Бессарабия – область на юго-востоке Европы между
Днестром, Дунаем и его левым притоком – рекой Прут, населённая преимущественно похожими на Леонида Ильича молдаванами, романо-язычным народом, близкородственным румынам – потомкам античных даков и фракийцев, самый знаменитый из которых – гладиатор и вождь восставших рабов Спартак. Как и родина отца восточная Польша, Бессарабия до революции была частью Российской империи. Однако отношение к России, к русским людям и к русскому языку у коренного населения Бессарабии не было враждебным.
Во-первых, после почти трёхвекового пребывания этого региона в составе Османской империи, под пятой турецких султанов, после двойных налогов, дополнительных поборов по поводам и без, и прочего чиновничьего и янычарского беспредела властвование российских бюрократов и держиморд представлялось меньшим злом.
Во-вторых – важным источником сил взаимного притяжения была общая религия – православное христианство. Но у евреев все не как у людей. Мусульманская империя турок-османов приютила ещё в середине ХV века несколько сот тысяч испанских иудеев, бежавших от костров инквизиции, разжигаемых, как это, увы, часто бывает – потомком насильно крещённых евреев-марранов бешеным псом Торквемадой[4]. Под Османами евреи жили в несравнимо большей, чем в Европе и в империи Романовых безопасности от кровавого навета и погромов, от обвинений в распятии Христа, в ростовщичестве и спаивании коренного народа, жили без черты осёдлости и запретов на профессии.
[1] Чтобы и читатель мой немного повеселился, приведу анекдот, популярный в самом начале прошлого века у российских семинаристов. Приходит Сруль к священнику креститься и поменять своё еврейское имя на христианское. Просит батюшку найти близкое по значению. И получает близкое: Акакий.
[2] Это, господа предприниматели, за те же действия, за которые российский президент Владимир Владимирович, дружески улыбаясь, награждает тех из вас, которые не выдрючиваются, не грубят, не крысятничают, отвечают за базар, не лезут без спроса в политику и искренне радуются тому, что Крым снова наш, орденами за заслуги перед отечеством четвертой степени. Давайте же сложим губки бантиком и не будем забывать в какое счастливое время все мы живем.
[3] Для незнающих поясню: еврейским детям дают иногда, довольно редко, двойные имена, в память двух усопших родственников. Найти в Москве еврея с двойным именем и двойным же отчеством, такая же удача, как выловить в Москве-реке осетра. Но акробаты пера и шакалы ротационных машин постарались, нашли. Может за это даже и премию получили, рублей пятнадцать… Согласитесь, что мерзкая сущность валютчика просматривается за этой чужеродной двойственностью особенно четко. И будет совсем не жалко, и правильно сделают, когда этого кровососа расстреляют.
[4] Томас Торквемада — первый Великий инквизитор Испании был монахом ордена Доминиканцев. /Доминиканцы — Domini Canes — Псы Господни/.
