Пейзаж в окне напротив

Поехав вечером в чайный магазин, в котором давно уже не бывал, Пётр пора­зился виду знакомой улицы – неуб­ранной, с тёмными витри­нами и с чёрным бугри­стым льдом на тротуарах; была отте­пель, и дикие авто­мо­били окаты­вали зазе­вав­шихся прохожих солёной жижей. Можно было поду­мать, что вместо центра столицы Петра занесло в глубокое захо­лу­стье. Собственно, нового в этом не было, он привык жить в опустив­шемся городе и уже словно бы не замечал ничего вокруг, но сейчас понял, что, уехав наконец навсегда, не станет тоско­вать об остав­ленном – напротив, будет гнать от себя воспо­ми­нания о здешней тоске, символом которой вполне может послу­жить эта бесснежная, чёрная Мясницкая; вообще, ему каза­лось, что в памяти оста­нется только един­ственный образ – чернота. В пере­мены к лучшему больше не вери­лось, и от повсе­дневной фантас­ма­гории Пётр отдыхал лишь вече­рами, тем более, что из своих окон видел не город­скую застройку, а парк, за старые деревья кото­рого спус­ка­лось солнце; колдо­бины на дороге были нераз­ли­чимы с его этажа. На подокон­нике всегда лежал полевой бинокль, через который он часто смотрел на гуля­ющих детишек, а то и на девушек, не подо­зре­ва­ющих, что за ними наблю­дают издали. Пейзаж, однако, менялся, и со временем Пётр неза­слу­женно лишился своего невин­ного развле­чения: внизу устроили какую-то возню, езду грузо­виков и трак­торов, разме­сили грязь, и мало-помалу, заго­родив и парк, и закаты, вообще – три четверти неба, перед окном подня­лась стена бездар­ного здания. 
Дом построили с досадною быст­ротою, и, скры­ваясь от неча­янных согля­да­таев, Пётр жил теперь за спущен­ными шторами – не только когда ложился спать или когда прихо­дили женщины, но и, особенно даже, если работал за пись­менным столом: при этом он не терпел ничьих взглядов. Прежде он, вставая пораз­мяться, непре­менно подходил к окну – отвлечься, помеч­тать, – но эту привычку пришлось оста­вить, оттого что новая стена, школярски расчер­ченная на квад­раты с квад­рат­ными же дырами посе­ре­дине, вызы­вала у него стойкое уныние, особенно в тёмное время, после того, как там дружно сдви­га­лись зана­вески, за кото­рыми не угады­ва­лось больше ника­кого движения, так что впору было усомниться, живут ли там люди.
Они там жили, и однажды вечером Пётр, распахнув, при пога­шенной лампе, раму, увидел перед собою девушку. Свет у неё горел слабый, а рассто­яние было всё-таки приличным для нево­ору­жён­ного глаза, так что многие мелочи Петру пришлось домыс­лить, а другие оста­лись нераз­га­дан­ными, например – странно подвижный зелёный фон за деви­чьей спиной. Чтобы остаться неза­ме­ченным, он отступил в глубину комнаты, тогда как девушка приня­лась нето­роп­ливо снимать с себя одежду, всего-то состо­явшую из трёх вещей – майки, джинсов и трусиков; сбросив последнее, она с удоволь­ствием потя­ну­лась. Пётр отча­янно жалел, что за нена­доб­но­стью давно спрятал куда-то свой бинокль. Он стыдился того, что подгля­ды­вает, как маль­чишка, но и отво­ра­чи­ваться от осле­пи­тель­ного порт­рета в инте­рьере каза­лось глупо­стью; впрочем, об инте­рьере он подумал с неко­торою заминкой, запо­до­зрив в общей картине какую-то несу­ра­зицу. Ему немед­ленно требо­ва­лась оптика, и Пётр лихо­ра­дочно называл в уме самые невоз­можные для хранения места, пока вдруг не вскрикнул, вспомнив: галош­ница! Он стрем­глав помчался в переднюю – бинокль и в самом деле лежал среди старой обуви.
Мнение Петра о преле­стях девушки оста­нется при нём, заметим лишь в скобках, что и он – не камень; в то же время его пристрастное отно­шение к пред­мету вряд ли повлияло на ход событий. Нача­лось с того, что девушка, бояз­ливо попро­бовав ногой воду, нашла её доста­точно тёплой, хотя мало ещё кто купался об эту пору. Осто­рожно, не зная, видимо, дна, она пошла вперёд и вдруг, решив­шись и набрав воздуха, окуну­лась с головой, подняв брызги – возможно, и поплыла, только теперь Пётр не видел её из-за подокон­ника. Ему ничего не оста­ва­лось как изучить обез­лю­девший пейзаж, зачатки кото­рого встре­во­жили его пона­чалу. Перед ним был крутой заросший берег; против захо­дя­щего солнца плохо было смот­реть. Но он всё же разглядел сквозь редкую майскую листву добротный рубленый дом на лужайке. Изоб­ра­жение застыло, как на фото­графии, и нужно было дожи­даться возвра­щения купаль­щицы, но солнце село прежде того, и Пётр пере­стал разли­чать что-либо.
Глядя на тёмные стекла напротив, Пётр потряс головой; как-то непо­хоже было, чтобы он спал.
– Я-то сетовал, что мне закрыли вид! А тут закат проходит насквозь, – воскликнул он наконец, но эти слова не отра­зили его смятения.
Подо­ждав ещё немого в надежде на какие-то изме­нения, Пётр смирился с тем, что сегодня больше ничего не покажут, и принялся за свои привычные занятия.
Назавтра он проснулся в прекрасном настро­ении, но и с легкою грустью, как и всегда после прият­ного снови­дения, подроб­ности кото­рого начи­нают усколь­зать; только увидев брошенный в кресло бинокль, Пётр понял вдруг, что всё, вспо­ми­на­емое им сейчас, случи­лось наяву. Бросив взгляд на проти­во­по­ложный дом, он нашел нужные окна зана­ве­шен­ными и, усмех­нув­шись, сказал себе, что вовсе не ждал увидеть никаких знаков на осве­щённой солнцем стене, что нака­нуне, видимо, пере­тру­дился и чересчур распалил вооб­ра­жение, что такое, как с ним, и со всяким приклю­ча­ется хотя бы раз в жизни и что раз в жизни любая девушка может, разде­ваясь, оста­вить окно открытым.
В конце дня у Петра были гости, и ему пришлось отло­жить обычную работу и рассла­биться. Произошло это без подго­товки, просто позво­нили два старых друга и почти тотчас заяви­лись с бутыл­ками и снедью, и он, подо­са­довав пона­чалу на помеху своему распо­рядку, скоро сказал себе, что и в самом деле устал и только ждал подобной оказии. Накрыв стол не по-холо­стяцки, а серви­ровав его, несмотря на возра­жения друзей, по всем правилам, Пётр созна­тельно допу­стил един­ственное нару­шение, поставив под водку не рюмки, а стаканы, в каких подают виски со льдом; наполнив их изрядно, почти до поло­вины, он провозгласил:
– Урав­няем интеллекты.
Уравняв, они нето­роп­ливо заку­сили дешёвой колбасой, и один из гостей не удер­жался от замечания:
– У них там так не пьют.
– Но у них и едят не так, – возразил второй.
– Не хлебом единым…
– Но и одним только хлебом, потому что нам не достать другой пищи. Слава Богу, что хоть как-то полег­чало – с духовной.
– Тоска, – сказал первый.
– А там – ностальгия.
– Но что такое ностальгия? – заду­мался Пётр. – В сущности, это тоска по местам своей моло­дости, но они недо­сти­жимы и здесь, потому что изме­ня­ются вместе с тобой.
– Если бы мы были нужны здесь! – с горечью воскликнул первый гость. – А мы тратим жизнь на стояние в очередях. Пред­ставь Моцарта, который вместо того, чтобы писать музыку, уже зазву­чавшую где-то там, внутри, стоит в хвосте за перловкой! Это не то, что слушать скри­пача слепого! А у нас почти всякий талант нищен­ствует. Это стано­вится чуть ли не профессией.
– Значит, из-за куска сыра? – печально спросил второй. – Спой, светик, не стыдись.
– Налей-ка ещё.
– Темп высо­коват, – покачал головой Пётр, всё же наливая. – У них там так не пьют.
– А мы – будем? – спросил один из друзей, а другой одно­вре­менно с ним сказал: – Вот и давай пить, пока можно. Никто и нигде нас не ждёт. Дружба, знаком­ства, связи – возможны лишь здесь, и наши често­лю­бивые мечты и наши блестящие идеи оста­нутся витать никому не замет­ными флюи­дами в воздухе, Бог даст, какого-нибудь дере­вен­ского погоста под славным осенним дождичком.
– Но и такой погост возможен – не там.
Начав­шись в такой минорной тональ­ности, случайная пирушка грозила превра­титься в горькую попойку, когда бы сотра­пез­ники испод­воль не подвели друг друга к тосту, который с первых минут держали в уме – за отсут­ству­ющих дам, – немного просвет­лив­шему души. Их потя­нуло к приятным воспо­ми­на­ниям и лёгкому хвастов­ству. Хозяин дома тоже поддался общему настро­ению, хотя, един­ственный из трёх, был в последнее время по-насто­я­щему одинок, расстав­шись с женщиной и не имея пока желания и видимой возмож­ности прибиться к какой-нибудь другой; он ещё находил в своём новом поло­жении больше преиму­ществ, чем неудобств.
Проводив потом гостей до метро, Пётр с удоволь­ствием вернулся в пустую квар­тиру, зная, что теперь никто не поме­шает ему провести остаток вечера по своему усмот­рению – на диване, за пись­менным столом, перед проиг­ры­ва­телем или в ванне. Но, заперев за собою дверь, он вспомнил о вчерашнем, испу­гался, что опоздал, и, подбежав к окну, рывком откинул штору: перед ним снова был женский портрет на фоне пейзажа.
Пётр, есте­ственно, ожидал, что сюжет если и будет разви­ваться, то в том же времени, в каком пребывал он сам, и пусть бы опти­че­ские эффекты наблю­да­лись сами по себе, но ничего не могло быть проще, чем позна­ко­миться с девушкой, живущей почти окно в окно с ним. То, что он увидел теперь, озада­чило: листва в чужой комнате поре­дела, обозначая смену весны, через сезон, сразу на осень; дере­вянный дом, к тому же осве­щённый внутри, стал виден совсем хорошо. Строго и старо­модно одетая девушка проха­жи­ва­лась по берегу неви­димой реки, словно барышня в кино­фильме из старинной жизни. Окон­чание купаль­ного сезона не огор­чило Петра, и без того нави­дав­ше­гося обна­жённой натуры; в мыслях у него было другое: ему хоте­лось выяс­нить природу странных живых картин – девушка навер­няка помогла бы ему в этом, но он не знал, как сию секунду связаться с ней, ни разу не взгля­нувшей в его сторону. Спустя минуту её, очевидно, оклик­нули из дома, и она, глянув туда, а потом, всё-таки, на Петра и кивнув головой так, словно позвала его, поспе­шила скрыться внутри. В доме её ждала пожилая пара, занятая укла­ды­ва­нием одежды в кофры и коробки. Окно было доста­точно большим для того, чтобы Пётр увидел, как богато обстав­лена комната, где проис­хо­дили сборы: он отметил и старинную люстру, и камин с фарфо­ро­выми часами, и китай­скую вазу. Девушка оста­но­ви­лась на пороге. Судя по жести­ку­ляции действу­ющих лиц, старшие недо­уме­вали, отчего она не участ­вует в общих хлопотах; девушка слушала молча и вдруг, увидев что-то лишнее в кофре, выхва­тила это оттуда и, разво­ра­чивая свёрток на ходу, унесла в глубины дома. Верну­лась она с вино­ватым видом, но ей не попе­няли на поступок и она сама стала дока­зы­вать что-то, довольно горячо, то и дело указывая на окно (полу­ча­лось, что – на Петра), словно не была согласна с общим отъездом. «Не хватало только, – улыб­нулся Пётр, – чтобы тут зако­ло­тили какого-нибудь Фирса».
Затем действие пере­нес­лось в дальние, недо­ступные биноклю поме­щения, а в этом погас свет.
Судя по всему, на следу­ющий день Пётр мог увидеть в зага­дочном окне снежные сугробы у поки­ну­того дома, и, значит, если он хотел позна­ко­миться с девушкой, это нужно было сделать немед­ленно. Вычис­лить номер её квар­тиры не состав­ляло труда, но он решил не нано­сить визит, а напи­сать письмо. Тут сразу возникли труд­ности с обра­ще­нием: никакие «уважа­емые господа» или «леди и джентль­мены» не каза­лись ему подхо­дя­щими для друже­ской записки; впрочем, другие строки дались не легче, и рождённое в муках дитя не выгля­дело красавцем:
«Дорогие соседи!
Прожив долго бок о бок, я не имел чести быть пред­став­ленным Вам, более того – не ведал о нашем сосед­стве. Неча­янно мне стало известно о Вашем наме­рении оста­вить Ваш чудесный уголок. Я понимаю, что с этим связаны как есте­ственные пере­жи­вания, так и обычные бытовые труд­ности. Не сочтите за дерзость пред­ло­жение участия с моей стороны в обоих случаях, то есть – утешения и физи­че­ской помощи.
Искренне распо­ло­женный к Вам Пётр Евланов».
Столь важное и срочное послание он не смел дове­рить чере­па­шьей неряш­ливой почте, а чуть свет сам опустил его в почтовый ящик соседей. Ответ не заставил себя ждать: уже в полдень Пётр держал в руках дико­винный конверт с почтовым штем­пелем, на котором ничего нельзя было разо­брать, кроме даты. Загадав, что если текст будет написан женскою рукой, то из страны они уедут вместе, он достал сложенный втрое листок. Маши­но­писный текст гласил:
«Дорогой Пётр Евланов, весьма призна­телен за Вашу горячую готов­ность помочь в хлопотных и спешных сборах. Тронутый Вашим внима­нием, я, веро­ятно, огорчу Вас сооб­ще­нием о том, что не только малейшие приго­тов­ления в дорогу закон­чи­лись нака­нуне, но и машина подана, и в момент чтения Вами этой записки мы будем далеко от Ваших краев. Искренне сожалею, что нам не дове­лось встретиться.
Искренне Ваш М. Кронин, эсквайр».
Пётр невольно поднял глаза на окно: не вери­лось, что за акку­рат­ными шторами скры­ва­ется брошенная квар­тира – никто не уезжает навсегда, оставив дорогие зана­веси. Подумав, что они, возможно, пору­чили кому-то охра­нять дом, он быстро спустился на улицу, вошел в уже знакомый подъезд и поднялся в лифте. Перед дверью лежал плетёный коврик – такой тоже никто бы не стал бросать. Пётр нажал кнопку – звонок прозвучал довольно резко, но на него не спешили отзы­ваться. Позвонив ещё несколько раз, он уже соби­рался уйти восвояси, когда из соседней квар­тиры вышла немо­лодая расплыв­шаяся женщина. Пётр мгно­венно обер­нулся к ней, спра­шивая, не здесь ли живут Кронины. Почув­ствовав, как в ожидании ответа заби­лось сердце, он удивился себе: что ему до судьбы этой чужой семьи, если квар­тиру скоро займут новые жильцы, а пейзаж в окне оста­нется прежним? В последнем он, впрочем, не был уверен.
– Давно их не встре­чала, – отве­тила женщина.
– Сдаётся, будто они съехали вчера вечером, – подсказал Петр. – Это правда? Она пока­чала головой:
– Я бы заме­тила. Сами поду­майте: эти груз­чики, брань, топот. Нет, только не вчера.
Пришлось послать Крониным ещё одно письмо. Теперь Петр нетер­пе­ливо ждал сумерек. Работа, есте­ственно, не шла на ум; он говорил себе, что дважды виденная издали девушка не инте­ре­сует его, но понять феномен пейзажа считал своим долгом. Он сейчас дорого бы дал за возмож­ность увидеть странную комнату при дневном свете, но шторы были непро­ни­цаемы, и он понимал, что и вечером вряд ли найдётся кому их раздви­нуть. «Вот и оста­нется, над чем ломать голову до гробовой доски, – грустно заключил он и, как и ежедневно, прого­ворил про себя амери­кан­скую пого­ворку: – А ведь сегодня первый день твоей остав­шейся жизни». Ему неве­домо было, где он проведёт её, остав­шуюся: отъезд был решён и нужные доку­менты лежали в кармане. Пётр, однако, всё откла­дывал последний шаг – не из-за тяжести разрыва, а из-за нынеш­него труда, который намного быстрее закончил бы там, в зазер­калье, но который мог приго­диться людям только здесь. Не он один испы­тывал такие затруд­нения – вот и те друзья, что провели у него прошлый вечер, и они балан­си­ро­вали на пороге, понимая не только то, что дома не ценят их талант, но и то, что в чужой земле придётся распо­ря­диться последним по-новому – или не распо­ря­диться вовсе.
Вчерашнюю пирушку Пётр вспомнил совсем не случайно: он внезапно так упал духом, что теперь ему каза­лось, будто лишь её повто­рение может попра­вить дело. Коле­бался он недолго.
– Однова живём, – сказал он по теле­фону одному из тех двух. Тот не стал спорить против очевидного.
– Нас уже двое, – сказал вскоре Пётр второму.
За столом Петра подмы­вало расска­зать им о своём несо­сто­яв­шемся приклю­чении, но он думал, что ему не поверят или, поверив, посме­ются над взрослым мужчиной, испод­тишка подгля­ды­ва­ющим за девоч­ками; он ничем не мог бы подтвер­дить свой рассказ, оттого что сюжет с отъездом был исчерпан.
– Я сегодня не пью, – преду­предил первый.
– Всё ясно: ты – за рулём, – съязвил Пётр. – Управ­ляешь страной.
– Да и я, пожалуй, огра­ни­чусь рюмочкой, – поддержал това­рища второй гость.
– У нас так не пьют, – не сдавался Пётр.
– Пора переучиваться.
– В чём загвоздка, господа? – спросил Пётр, имея в виду совсем другое.
– Кто нас гонит?
– Кто нас держит?
– Мы там будем чужими.
– Мы и здесь не свои – мыслящие муравьи под стек­лянным колпаком у плебея.
– Выпьем за мура­вейник на свежем воздухе.
– За это выпью и я.
Пётр нарочно не задёр­гивал свои шторы, но другие, на той стороне проезда, были темны и глухи.
– Как ты посту­пишь со своим трудом? – спросил первого гостя Пётр.
– Уже поступил, – недобро засме­ялся тот. – Закончил ночью – и сжёг утром.
– Боже мой!.. А ты? – почти умоляюще спросил он второго.
Это будет видно недели через две, когда поставлю точку. Но боюсь, что я окажусь слабее (или разумнее?) и оставлю его в надёжном месте до лучших времён.
– Как и я, быть может, – словно оправ­ды­ваясь, сказал Пётр. – Всё-таки, на это ушло два года жизни.
«Нет, не стоит им расска­зы­вать, – решил теперь он. – Я, видимо, болен: эти ожидания, эти унизи­тельные хлопоты, это одино­че­ство, эти маль­чиш­ники… Надо прове­рить неод­но­кратно, и я знаю, как… Если только не поздно: поди, сыщи, куда укатил этот эсквайр».
– Быть может, я сумею вывезти руко­писи с собой, – задум­чиво прого­ворил он.
– Простой ты, Петя, – засме­ялся первый из друзей. – Простой, как песня.
– Вывези хотя бы голову, – посо­ве­товал второй.
Их мужские поси­делки давно уже своди­лись к прове­дению времени, оттого что всё важное было уже решено, мелочи обго­во­рены и мосты сожжены. С другими, с теми, кто оста­вался в несчаст­ливой стране, им посте­пенно стало неин­те­ресно встре­чаться, они жили теперь если пока и не в разных мирах, то с разными взгля­дами на един­ственный знакомый мир – вплоть до полного непо­ни­мания друг друга. У Петра почти не оста­лось вещей, которые для него что-нибудь значили бы здесь; к числу их, немногих, теперь приба­ви­лось окно напротив.
Окно засве­ти­лось и в этот вечер, словно ничего не произошло нака­нуне. Простой глаз по-преж­нему различил только крупные цветовые пятна и ясно было одно то, что взгляду откры­лась не обста­новка жилой комнаты, а нечто иное; это могли быть и фото­обои на голой стене, и даже изоб­ра­жение с наружной стороны штор. Бинокль же показал безот­радную подробную картину: Пётр разглядел знакомую лужайку, иско­рё­женную гусе­ни­цами, и груду мусора на месте дома.
Теперь Пётр сделал то, что должен был бы сделать в первый же вечер: несколько раз сфото­гра­фи­ровал пейзаж аппа­ратом с теле­объ­ек­тивом. Когда стем­нело и наблю­дение стало невоз­можным, он приступил к прояв­лению; удиви­тельные резуль­таты этого не были для него неожи­дан­ными: на снимках он увидел комнату с низким потолком и дешё­выми обоями, всю мебель которой составлял пустой книжный шкаф в углу; осве­ща­лась она сирот­ливой лампочкой на коротком шнуре. И всё же, разгля­дывая свои заурядные фото­графии, Пётр ощущал чьё-то присут­ствие в изоб­ра­жённой комнате; каза­лось, что подержи он снимки в ванночках подольше, на них непре­менно просту­пило бы чьё-нибудь лицо, и он даже знал наверно, чьё – не знакомой уже девушки, а буду­щего хозяина жилья, обри­того наголо юноши с безум­ными глазами.
«Пить надо меньше», – сказал себе Пётр.
Наутро ему верну­лось его собственное письмо с пометкой о выбытии адре­сата, но вовсе без штем­пеля. Теперь в истории если и оста­ва­лось что-либо суще­ственное, не понятое Петром, так это необ­хо­ди­мость сноса креп­кого дома; прочие неиз­вестные – имена и геогра­фи­че­ские названия – больше не имели значения. Тем не менее, ему хоте­лось оста­вить себе о ней какую-то память – конечно же, не снимок бесхозной москов­ской комнаты (скоро и его квар­тире пред­стояло стать таким же пустым скворечником).
В этот день окно напротив откры­лось позже обыч­ного, когда Пётр уже решил было, что его наблю­де­ниям пришёл конец. Бинокль предъ­явил всё ту же картину разо­рения, но теперь здесь чувство­ва­лось чьё-то присут­ствие. Подо­ждав немного, Пётр увидел прибли­жа­ю­ще­гося мужчину. Вскоре стало возможным и разли­чить черты: это сам Пётр подходил к развалинам.
Носком сапога он поше­велил обломки – под кусками дерева и штука­турки попа­да­лись пустячные уцелевшие пред­меты: парфю­мерные флаконы, рамочка от фото­графии, чайное блюдце. Пётр поднял было нательный простой крестик на гайтане и хотел оста­вить себе, но вспомнил, что носить чужой крест – не к добру: кто знает, какое бремя ты взва­ли­ваешь на душу. И тут он увидел то, что искал – перо­чинный нож. Пётр осмотрел его – нож легко откры­вался и был хорошо заточен.
Он долго стоял, рассмат­ривая вещичку со всех сторон. Солнце, между тем, стре­ми­тельно западало.