---

Георгий ФЕДОТОВ
СТАЛИНОКРАТИЯ

Вот уже исте­кает второй год со времени XVII съезда комму­ни­сти­че­ской партии, начав­шего новую полосу русской рево­люции. У неё ещё нет имени, у этой полосы, четвертой по счету: военный комму­низм, нэп, пяти­летка… но её черты уже отчёт­ливо прори­со­ва­лись, даже сквозь туман, окуты­ва­ющий для нас Россию. За два года много нако­пи­лось фактов, наблю­дений, рассказов иностранцев и беглецов, газетных вырезок. Не пора ли подвести итоги? Пусть голоса, идущие из России, проти­во­ре­чивы. Нельзя ли разре­шить в неко­торую гармонию эти диссо­нансы? Конечно, новая жизнь в России ещё не отсто­я­лась. Каждый день приносит новые изме­нения её лица. Но можно попы­таться угадать общее направ­ление движения. Или, иначе, найти схему, в которой проти­во­ре­чивые явления уложи­лись бы без слишком боль­шого насилия над фактами. Боль­шего отсюда сделать мы не можем. Но не сделать этого мы не можем тоже. Чтобы жить, и жить Россией, мы должны ставить ориен­ти­ру­ющие вехи, с полной готов­но­стью сменить их, как только, жизнь изменит своё русло. А в России история особенно любит зигзаги… Но, со всеми этими оговор­ками, нужно решиться — на новый момен­тальный снимок России — к 1 января 1936 года.

Общее впечат­ление: лёд тронулся. Огромные глыбы, давившие Россию семна­дцать лет своей тяже­стью, подтаяли и рушатся одна за другой. Эта насто­ящая контр­ре­во­люция, прово­димая сверху. Так как она не затра­ги­вает основ ни поли­ти­че­ского, ни соци­аль­ного строя, то её можно назвать бытовой контр­ре­во­лю­цией. Бытовой и вместе с тем духовной, идео­ло­ги­че­ской. Не будем думать, что это огра­ни­чение лишает сталин­скую контр­ре­во­люцию её значи­тель­ности. Весь ужас комму­ни­сти­че­ского рабства заклю­чался в его «тота­ли­тар­ности». Насилие над душой и бытом чело­века, творив­шееся в его семье, в его углу, — было мучи­тельнее всякой нищеты и поли­ти­че­ского бесправия. Право беспар­тий­ного дышать и гово­рить, не клянясь Марксом, право юношей на любовь и девушек на семью, право роди­телей на детей и на приличную школу, право всех на «весёлую жизнь», на ёлку и на какой-то минимум обряда – старого обряда, укра­шав­шего жизнь, — озна­чает для России восстание из мёртвых. Но это лишь одна сторона картины. Другая, оборотная сторона: не прекра­ща­ю­щиеся казни, каторжные лагеря, поезда со ссыль­ными в далёкую Сибирь, на бесче­ло­вечные работы, на смерть. И по-преж­нему густая, непро­ни­ца­емая пелена лжи, окуты­ва­ющая страну, подха­лим­ство и преда­тель­ство, униженное ползание у ног само­держца. Моло­дому чело­веку из эмиграции, соби­ра­ю­ще­муся ехать в Россию, следует ясно пред­ста­вить себе и эту оборотную сторону. А нам — попы­таться найти неко­торое подобие един­ства стиля. В насто­ящей статье мы огра­ни­чи­ваем свою задачу сферой поли­тики. Рево­люция есть, прежде всего, поли­ти­че­ский факт, и её развитие обна­ру­жи­вает поли­ти­че­скую закономерность.

* * *

«Всякая «великая»,
то есть отличающаяся жестокостью
классовой борьбы, революция
заканчивается личной тиранией.»

«Великих» рево­люций не так много в новой истории. В сущности, русская рево­люция стоит третьей в ряду — после Англии и Франции. Опыт нового времени можно допол­нить исто­рией клас­совой борьбы античных и сред­не­ве­ковых республик. Если можно вывести из этого опыт; прошлого какой-либо «закон» или зако­но­мер­ность, то это следу­ющее наблю­дение: всякая «великая», то есть отли­ча­ю­щаяся жесто­ко­стью клас­совой борьбы, рево­люция закан­чи­ва­ется личной тира­нией. Иногда этот «цеза­ризм» оказы­ва­ется прехо­дящим (Англия, Афины), иногда пере­ходит в вековую монархию. Итальян­ские тирании Ренес­санса суще­ство­вали до Гари­бальди. Наслед­ство Гракхов и Цезаря доста­лось визан­тий­скому само­дер­жавию, живу­щему более тыся­че­летия и вдох­нув­шему новую жизнь в само­дер­жавие москов­ское. Что русская рево­люция завер­ши­лась своим Сталиным, это кажется исто­рику в порядке вещей. «Эволюция рево­люции» в сторону поли­ти­че­ской демо­кратии была бы насто­ящим чудом. Но как же слепы и те анти-эволю­ци­о­нисты, которые не хотят видеть в России монар­хи­че­ского пере­рож­дения республики!
Рево­люция в России умерла. Троцкий наделал много ошибок, но в одном он был прав. Он понял, что его личное падение было русским «терми­дором». Режим, который сейчас уста­но­вился в России, это уже не терми­до­ри­ан­ский режим. Это режим Бона­парта. Терми­до­ри­ан­ский, то есть контр­ре­во­лю­ци­онный, характер заво­е­вания власти Сталиным был зату­шёван в эпоху пяти­летки. Убрав своих левых врагов, Сталин принялся вдруг осуществ­лять их программу.
Так полу­чился «зигзаг» или излу­чина в течение русской рево­люции, между нэпом и тепе­решней контр­ре­во­лю­цией, — излу­чина, которая имеет громадное значение для всего русского буду­щего. Пяти­летка сделала невоз­можной буржу­азную рестав­рацию и пред­опре­де­лила государственно–капиталистический характер будущей России. Но, втяги­ваясь в неё, вопреки своим старым идеям, Сталин едва ли пови­но­вался «левому» рево­лю­ци­он­ному чутью. Вернее всего, военно-инду­стри­альные задачи, в связи с укреп­ле­нием лично-деспо­ти­че­ского режима, и тогда уже господ­ство вали в его сознании. Но термидор совер­шился в тот момент, когда к власти пришёл человек, глубоко равно­душный к мистике марк­сизма и ценящий в рево­люции превыше всего личную власть.
Ещё год тому назад, харак­те­ризуя сталин­ский режим, можно было назвать его наци­онал – соци­а­ли­сти­че­ским. Каза­лось, с отказом от между­на­родно-рево­лю­ци­онных задач, он стано­вился неот­ли­чимым от фашизма, особенно герман­ского. Но нет, в своём попятном движении он давно уже оставил за собой фашизм. Для фашизма необ­хо­димы три элемента: вождь, правящий активный отбор и рево­лю­ци­онная взвол­но­ван­ность масс. В России не только давно уже массы верну­лись в состо­яние поли­ти­че­ской пассив­ности. В России, теперь уже можно сказать, нет и партии как орга­ни­зации актив­ного мень­шин­ства, имеющей свою волю, свои традиции. Муссо­лини и Гитлер (как и Ленин) должны посто­янно дрес­си­ро­вать, воспи­ты­вать и вдох­нов­лять ряды своих бойцов. Эта обязан­ность принад­лежит к нелёг­кому поли­ти­че­скому искус­ству фашист­ского вождя. Сталину давно уже удалось убить всякую поли­ти­че­скую актив­ность своей партии. Годами, испод­воль, на посту Гене­раль­ного секре­таря, он развращал ее, приучая к рабству и безы­дейной службе. Теперь эта задача окон­чена. Орга­ни­зация ВКП уже не партия, то есть не группа поли­ти­че­ских акти­ви­стов. её Программа, её прошлое уже не весят ничего на поли­ти­че­ских весах.
Ещё боль­шин­ство эмиграции повто­ряет: в России царствуют комму­нисты, или боль­ше­вики; ещё мечтают об избав­лении России от этих боль­ше­виков, не замечая того, что боль­ше­виков уже нет, что не «они» правят Россией. Не они, а он. А если «они», возглав­ля­емые «им», то совер­шенно не комму­нисты, а новые люди, к которым нужно приглядеться.

«Происходящая в России 
ликвидация коммунизма
окутана защитным
покровом лжи.»

Это утвер­ждение, веро­ятно, пока­жется весьма спорным. Проис­хо­дящая в России ликви­дация комму­низма окутана защитным покровом лжи. Марк­сист­ская симво­лика рево­люции ещё не упразд­нена, и это мешает правильно видеть факты.
А факты — вот они. Начиная с убий­ства Кирова (1 декабря 1934 г.), в России не прекра­ща­ются аресты, ссылки, а то и расстрелы членов комму­ни­сти­че­ской партии. Правда, проис­ходит это под флагом борьбы с остат­ками троц­ки­стов, зино­вьевцев и других групп левой оппо­зиции. Но вряд ли кого-нибудь обманут эти офици­ально приши­ва­емые ярлыки. Дока­за­тель­ства «троц­кизма» обык­но­венно шиты белыми нитками. Вгля­ды­ваясь в них, видим, что под троц­кизмом пони­ма­ется вообще рево­лю­ци­онный, клас­совый или интер­на­ци­о­нальный соци­а­лизм. То есть марк­сизм как таковой, — если угодно, лени­низм клас­си­че­ского русского типа. В суще­ство­вание «зино­вьев­ской» оппо­зиции в России трудно пове­рить. Если бы анти­ком­му­ни­сти­че­ский террор был лишь выра­же­нием торже­ства правых тенденций в партии, то мы видели бы возвра­щение к власти правых укло­ни­стов. Но ни Рыков, ни Бухарин, ни Томский влия­нием не поль­зу­ются. У власти оста­ются личные привер­женцы Сталина, проде­лавшие с ним не одну смену вех: справа налево и обратно.
Каза­лось бы, в обще­стве «старых боль­ше­виков» нет места троц­ки­стам по самому опре­де­лению. Троцкий —старый мень­шевик, лишь в Октябрь­скую рево­люцию вошедший в партию Ленина: роспуск этой безвластной, но влия­тельной орга­ни­зации пока­зы­вает, что удар наносит Сталин именно традиции Ленина — тем косным рево­лю­ци­о­нерам, которые не хотят понять знамений нового времени.
Борьба с марк­сизмом ведётся не только по орга­ни­за­ци­онно – поли­ти­че­ской линии. Она сказы­ва­ется во всей куль­турной поли­тике. В школах отме­ня­ется или сводится на нет полит­гра­мота. Взамен марк­сист­ского обще­ство­ве­дения восста­нов­ля­ется история. В трак­товке истории или лите­ра­туры объяв­лена борьба эконо­ми­че­ским схемам, сводившим на нет куль­турное свое­об­разие явлений. Спору нет, совет­ские попу­ля­ри­за­торы довели марк­сист­ский «метод» до герку­ле­совых столбов глупости. Но ведь за ним стоят авто­ри­теты Ленина, Плеха­нова, Каут­ского. По таким же трафарет там учились старые марк­систы — дово­дившие Маркса до абсурда. Изде­ва­тель­ство над марк­сист­ским методом сдела­лось прямо признаком хоро­шего тона в совет­ской прессе. А послу­шайте самого вождя, когда он разго­ва­ри­вает с пред­ста­ви­те­лями народа. Вот он расспра­ши­вает образ­цо­вого колхоз­ника о причинах его успехов. С неудо­вле­тво­ре­нием обры­вает набившие оско­мину рассуж­дения о контр­ре­во­лю­ци­онной природе остальных колхозов. «Бывшие поме­щики, кулаки? — это неважно». Какова произ­во­ди­тель­ность? Вот что важно. Низовые работ­ники ещё не приспо­со­би­лись к новому языку: давно ли они зубрили клас­совые шпар­галки. Но теперь ими никому уже не удастся блес­нуть перед «самим». Даёшь произ­во­ди­тель­ность! Все прочее — чепуха.
Такова, конечно, одна из возможных интер­пре­таций. Но нам она пред­став­ля­ется самой веро­ятной. Сталин и вся его группа никогда, быть может, не были насто­я­щими марк­си­стами. Читал ли Сталин Маркса, в высшей степени сомни­тельно. Вообще же он учился соци­а­лизму по Ленину; а в Ленине ценил, конечно, прежде всего, гибкого поли­тика и стра­тега, а не мета­фи­зи­че­ского оракула. Сам он никогда не раскрывал рта в доктри­нальных дискус­сиях, разди­равших партию. Прак­ти­че­ское дело одно его инте­ре­со­вало в рево­люции. Такова и вся его группа. За немно­гими исклю­че­ниями, полу­ин­тел­ли­генты, люди, выбив­шиеся из самых низов, не ломавшие себе голов над книгой, но умелые экспро­при­а­торы, убийцы, техники рево­люции — впослед­ствии чекисты, офицеры граж­дан­ской войны и секре­тари, подо­бранные Сталиным. Конечно, они не могли не верить марк­сист­ской догме: хотя бы по тупости мысли и по необ­хо­ди­мости иметь какой-то отчёт­ливый фон сознания — для концен­трации действия. Но годы, деся­ти­летия борьбы, знаком­ство с самыми слож­ными вопро­сами жизни должны были воспи­тать в этих прак­тиках по природе изрядную долю презрения ко всякого рода теориям. Если бы теории были столь важны для действия, то, конечно, им никогда бы не сидеть в Кремле; первое место принад­ле­жало бы пророкам подполья: всем этим Троцким, Каме­невым, Буха­риным. В порядке теории любой профессор Комму­ни­сти­че­ской Академии забьёт Сталина. Но Сталин платит ему презре­нием и рад, что может наконец открыто выска­зать это презрение. Ведь он трид­цать лет дожи­дался этого случая.
Как бы низко ни оцени­вать куль­турный уровень Сталина, за годы власти — за 10 лет — он должен был многому научиться. И научился он тому, что в самых разно­об­разных обла­стях жизни: в хозяй­стве, в между­на­родной поли­тике — прямо­ли­нейное следо­вание марк­сист­ским схемам всегда приво­дило к пора­же­ниям: в Китае, в Германии, в стро­и­тель­стве пяти­леток. Все победы Ленина дости­га­лись отступ­ле­нием от этих схем. Сталин не мог не сделать из этого соот­вет­ству­ющих выводов.

Те, кто хотят видеть в сталин­ских отступ­ле­ниях от марк­сизма такти­че­ский манёвр и признают, вопреки очевид­ности, неис­тре­би­мость марк­сист­ской веры в боль­ше­вист­ской партии, посту­ли­руют неко­торое чудо. Они рисуют не людей, а сверх­че­ло­веком, героев или демонов, абсо­лютно чуждых чело­ве­че­ским слабо­стям и стра­стям, непод­да­ю­щихся никаким влия­ниям жизни и пред­став­ля­ющих собой чистый сгусток нераз­ла­га­ю­щейся доктрины. Словом, они легко­верно прини­мают за действи­тель­ность созданный боль­ше­ви­ками миф о самих себе. На самом деле сохра­нение боль­ше­вист­ской партии и её доктрины хотя бы в течение пятна­дцати лет после победы — и то пред­став­ляет явление, небы­валое в истории: якобинцы разло­жи­лись в три – четыре года. Но, отдавая должное орга­ни­за­тор­ским способ­но­стям Ленина, следует признать, что пятна­дцать-семна­дцать лет для её разло­жения срок более чем доста­точный. Сталин с 1925 года рабо­тает над разма­лы­ва­нием ленин­ского гранита. К 1933 году он может считать свою задачу оконченной.
Было бы чрез­вы­чайно инте­ресно уста­но­вить, что от старой соци­а­ли­сти­че­ской веры сохра­ни­лось в сознании Сталина и его сподвиж­ников. К сожа­лению, русский диктатор принад­лежит к числу молча­ливых и лукавых. Когда он берет слово, то, конечно, не для откро­венных изли­яний. Дума­ется все же, что пред­став­лять его абсо­лютным циником нет осно­ваний. Да и в совре­менной России, танцу­ющей под дудку, повто­ря­ющей на тысячу ладов его дирек­тивы, оста­ётся неко­торый устой­чивый комплекс, непри­кос­но­венный для критики. Этот комплекс чаще всего назы­ва­ется соци­а­лизмом или соци­а­ли­сти­че­ской куль­турой. Но что теперь в России пони­мают под социализмом?
Когда-то Ленин дал своё знаме­нитое опре­де­ление: «Соци­а­лизм – это Совет­ская власть плюс элек­три­фи­кация ». Ленин не претен­довал, конечно, на точность и полноту. Но в своём пара­доксе он неча­янно выразил нечто очень суще­ственное для духа боль­ше­визма и его эволюции. В этом опре­де­лении заме­ча­тельнее всего полное отсут­ствие соци­альных и этиче­ских моментов, то есть того, что состав­ляет самую природу соци­а­лизма. Не равен­ство, не уничто­жение классов, не рабочее или проле­тар­ское обще­ство… Но власть и техника. Власть Советов уже была для Ленина псев­до­нимом дикта­туры его партии. Пока власть принад­лежит компартии, соци­а­лизм стро­ится, — если ещё не построен. Для окон­ча­тель­ного постро­ения доста­точно «элек­три­фи­кации», то есть инду­стри­а­ли­зации страны. Сталин целиком воспринял эту формулу — с тем разли­чием от Ленина, что за ней для него нет ничего подра­зу­ме­ва­е­мого (соци­аль­ного), что, конечно, связы­вало Ленина с осно­во­по­лож­ни­ками соци­а­лизма. Эгали­тарные тенденции соци­а­лизма, под кличкой «урав­ни­ловки», разру­ша­лись им созна­тельно. С поли­ти­че­ской частью формулы произошло даль­нейшее сужение, в порядке после­до­ва­тельных урав­нений, типичных для дикта­туры: проле­та­риат = компартия =Полит­бюро = Гене­ральный секре­тарь. Сталин может сказать совер­шенно спокойно: соци­а­лизм — это я. Пока я у власти, страна идёт к соци­а­лизму. Инду­стри­а­ли­зация России оста­ётся един­ственным напо­ми­на­нием о марк­сист­ской идее развития произ­во­ди­тельных сил.
Слияние абсо­лютной власти с инду­стри­а­ли­за­цией озна­чает госу­дар­ственное хозяй­ство. Чем выше хозяй­ственная мощь госу­дар­ства, тем больше в стране соци­а­лизма. Так смотрят на дело в России и, веро­ятно, там были бы очень удив­лены, если бы мы потре­бо­вали для соци­а­лизма других опре­де­лений. От клас­сово-проле­тар­ского или комму­ни­сти­чески-эгали­тар­ного харак­тера соци­а­лизма в сталин­ской России не оста­ётся ничего.
Можно было бы спро­сить себя, почему, если марк­сизм в России приказал долго жить, не уберут со сцены его поли­нявших деко­раций. Почему на каждом шагу, изменяя ему и даже изде­ваясь над ним, ханжески бормочут старые формулы? Но всякая власть нужда­ется в известной идео­логии. Власть деспо­ти­че­ская, тота­ли­тарная больше всякой иной. Но создать заново идео­логию, соот­вет­ству­ющую новому строю, задача, очевидно, непо­сильная для нынешних прави­телей России. Марк­сизм для них вещь слишком мудрёная, в сущности, почти неиз­вестная. Но открытая критика его пред­став­ля­ется вредной, ибо она подры­вала бы авто­ритет Ленина и партии, с именем кото­рого нераз­рывно связана Октябрь­ская рево­люция. Отре­каться от своей собственной рево­лю­ци­онной гене­а­логии — было бы безрас­судно. Фран­цуз­ская респуб­лика 150 лет пишет на стенах: «Свобода, равен­ство, брат­ство», несмотря на очевидное проти­во­речие двух последних лозунгов самым основам её суще­ство­вания. Сталин не первый из марк­си­стов, пред­по­чи­та­ющий «ревизию» Маркса прямой борьбе с ним.

«Иные жесты его 
кажутся прямо скопированными
с Николая I.»

Сложнее вопрос о партии: почему не ликви­ди­ро­вана партия вместе с ликви­да­цией основ её миро­со­зер­цания? Каков смысл комму­ни­сти­че­ской партии, очищенной от комму­низма? Но эта тема ставит перед нами вопрос о харак­тере едино­дер­жавия Сталина.
Пара­докс личного режима Сталина заклю­ча­ется в полной безлич­ности дикта­тора. Сталин, объяв­ленный «великим и гени­альным вождём рево­люции», не оказал ей никаких суще­ственных услуг. Второ­сте­пенная фигура испол­ни­теля, он исчезал в сиянии насто­ящих вождей — в период борьбы и побед. К власти он пришёл через партийную демо­кратию, как servus servorum, секре­тарь секре­тарей. Его власть – власть партий­ного аппа­рата дикта­туры. Ни идеи, ни личные даро­вания здесь, ни причём. Но, тогда как может Сталин подру­бать опору партии, с которой он пришёл к власти?
Разгадка заклю­ча­ется, веро­ятно, в том, что Сталин почув­ствовал узость, и шаткость партий­ного помоста для своего трона — в эпоху убыли рево­лю­ци­онной волны. Веро­ятно, он видит, что партия далеко не поль­зу­ется попу­ляр­но­стью в стране. Если беспар­тийные массы нена­видят комму­ни­стов, то Сталин хочет отвести от себя эту нена­висть. Он хочет быть не вождём партии (каким был Ленин), а вождём страны. Для этого он изоб­ре­тает психо­ло­ги­чески очень удачную кате­горию: «беспар­тийные боль­ше­вики». Сюда отно­сятся все совет­ские акти­висты, все лояльные и усерд­ству­ющие граж­дане. Сталин хочет быть их вождём. Он един­ственное вопло­щение поли­ти­че­ской воли в стране. Его отно­шение к народу более напо­ми­нает само­дер­жав­ного вождя. Иные жесты его кажутся прямо скопи­ро­ван­ными с Николая I. Сталин, бесе­ду­ющий с девочкой во время демон­страции на Красной площади, пора­зи­тельно напо­ми­нает Николая Павло­вича в кадет­ском корпусе; колхоз­ницы, плачущие от восторга после посе­щения самого Сталина в Кремле, повто­ряют мотив крестьян­ского обожания царя Сталин, и есть «красный царь», каким бы не был Ленин. Его режим вполне заслу­жи­вает название монархии, хотя бы эта монархия не была наслед­ственной и не нашла ещё подхо­дя­щего титула.
Отсут­ствие титулов возме­ща­ется личной лестью, возве­дённой в госу­дар­ственную систему. Нет эпитетов, слишком торже­ственных и вели­че­ственных для Сталина, одного из самых серых и орди­нарных людей, выдви­нутых ленин­ской партией. Что этот фимиам воску­ря­ется по прямому требо­ванию дикта­тора, в этом не может быть сомнения. Вопрос лишь в том, какая доля госу­дар­ственных сооб­ра­жений руко­водит этим новым культом, и что следует отнести на долю личного опья­нения или одурения властью. Когда Сталин допус­кает, — а в России это, значит, требует, — чтобы писа­тели назы­вали его первым стили­стом, а учёные вели­чайшим фило­софом мира, — дела­ется страшно за его бедную голову. Кажется, что человек ходит на грани безумия. Но здравый смысл, прояв­ля­емый им во многих жизненных вопросах, подска­зы­вает другое объяс­нение: это не безумие, а пора­зи­тельно низкий уровень куль­туры, который делает этого дикаря совер­шенно безза­щитным перед винными парами своего всемо­гу­ще­ства. Сталин лишён чувства смеш­ного. Но он пони­мает, что, свора­чивая с ленин­ской дороги, его власть нужда­ется в новой, личной санкции. Сталин должен быть вели­чайшим гением, чтобы иметь право не считаться с догма­тами Маркса и заве­тами Ленина.

«Самостоятельность
политического сыска
характерна для всякой 
деспотической власти.»

От власти — к управ­лению. Каков тот аппарат, с помощью кото­рого Сталин правит Россией? Этот аппарат чрез­вы­чайно тяжёл и громоздок, лишён един­ства и пред­став­ляет собой нагро­мож­дение органов дикта­туры. С тех пор как партия утра­тила своё неза­ви­симое идейное содер­жание, можно гово­рить об утро­ении госу­дар­ствен­ного аппа­рата: совет­ское управ­ление, партийные органы, его дубли­ру­ющие, бывшее ГПУ. Несмотря на формальное вклю­чение ГПУ, под именем Комис­са­риата Внут­ренних Дел, в общую систему совет­ского управ­ления, этот орган по-преж­нему поль­зу­ется полной само­сто­я­тель­но­стью. Само­сто­я­тель­ность поли­ти­че­ского сыска харак­терна для всякой деспо­ти­че­ской власти. Но двой­ствен­ность партий­ного и совет­ского аппа­рата явля­ется странным пере­житком. Веро­ятно, прак­ти­чески почти все комму­нисты втянуты в службу в совет­ских учре­жде­ниях. Но так как их партийная иерархия не совпа­дает с совет­ской и партийный билет даёт или давал до сих пор огромный перевес рядо­вому комму­нисту над беспар­тийным его началь­ником, то эта двой­ствен­ность должна дезор­га­ни­зо­вать всю систему управ­ления. У дикта­тора должны быть веские осно­вания для этой растраты адми­ни­стра­тивных сил. Таким осно­вание явля­ется личная ему верность партийных секре­тарей. Комму­нисты в России сейчас суть граж­дане первого класса, свер­хло­яльные, принёсшие двойную присягу: обще­по­ли­ти­че­скую — госу­дар­ству, и лично-вассальную — вождю. Ими диктатор распо­ря­жа­ется с большей свободой и уверен­но­стью: может пере­бра­сы­вать их как угодно и употреб­лять для надзора и контроля чисто госу­дар­ственных учре­ждений. Но эти функции партии снова пере­се­ка­ются с ГПУ. Адми­ни­стра­тивная пута­ница, очевидно, терпится потому, что власть дорожит всякой лишней надстройкой дикта­туры. В связи с непре­кра­ща­ю­щимся прави­тель­ственным террором, это обсто­я­тель­ство говорит за то, что у власти нет доста­точно широкой соци­альной опоры. И это пред­по­ло­жение оправ­ды­ва­ется анализом соци­альных слоёв, состав­ля­ющих новое обще­ство в России эпохи стали­низма. Никогда ещё, за все время рево­люции, власть не была так оторвана от широких масс, так мало «народна», несмотря на види­мость (искус­ственную) обожания её носи­теля. На кого опира­ется Сталин? На рабочих? Но как раз за Последний год их и без того тяжёлое поло­жение ещё ухуд­ши­лось. Отмена хлебных карточек озна­чает пони­жение реальной зара­ботной платы. Главная цель стаха­нов­ского движения — увели­чить трудовую нагрузку полу­го­лод­ного проле­та­риата. Недаром рабочие отве­чают уже убий­ством пионеров нового тейлоризма.

«Подлинная опора Сталина 
— это тот класс, который 
он сам назвал «знатными»
людьми.»

Крестьяне? Могли ли они забыть столь недавно, всего пять лет тому назад произ­ве­дённую Сталиным гран­ди­озную рево­люцию — или контр­ре­во­люцию — против крестьян­ства, гибель своей свободы, восста­нов­ление, под именем колхозов, крепост­ного строя? Есть ли в деревне семья, которая не имела бы среди своих близких сосланных, рас стре­лянных, умерших от голода? Миллионы голодных смертей всего два года назад отме­тили успехи сталин­ского соци­а­лизма по всему югу России. С тех пор дикта­тура даро­вала крестьянам дворовые участки, на которых они, неся крепостную и не огра­ни­ченную временем барщину в пользу госу­дар­ства-поме­щика, могли бы с грехом пополам кормиться. Огород, корова, свинья – могли ли прими­рить крестья­нина с колхозным рабством? Сомне­ваюсь. Может быть, этой подачкой Сталин предот­вратил взрыв и непо­сред­ственную угрозу мужиц­кого восстания. Но едва ли приобрёл попу­ляр­ность. Скорее следует пред­по­ла­гать глухую нена­висть к нему со стороны как раз трудя­щихся классов — тех, что сделали Октябрь­скую рево­люцию. В этом, соци­альном, смысле Октябрь­ская рево­люция проде­лала полный круг. Начав­шись с восстания рабоче-крестьян­ской России, она закон­чи­лась её полным пора­бо­ще­нием. Народ в сталин­ской России явля­ется не субъ­ектом, а объектом власти, фунда­ментом новой госу­дар­ственной пирамиды.
На кого же, в соци­альном смысле, опира­ется власть? В годы пяти­летки на это можно было отве­тить так: на моло­дёжь, на все, что было в России юного, наивно-жизне­ра­дост­ного, геро­и­че­ского, сохра­нив­шего веру в соци­альное знамя. Именно моло­дёжь, отры­ва­емая беспо­щадно от «учёбы», пере­бра­сы­ва­лась тыся­чами на «узкие» места стро­и­тель­ства на заводах и в деревню, чтобы грудью пере­ре­зать колючую прово­локу, запол­нять своими трупами рвы — и в то же время подго­нять отсталых, пассивных, выпол­нять роль добро­вольных палачей своего народа. Эта моло­дёжь мечтала построить на земле соци­а­ли­сти­че­ский рай. Глубоко было её разо­ча­ро­вание к исходу пяти­летки, несмотря на цифры техни­че­ских дости­жений. В резуль­тате стройки Россия оказа­лась обни­щавшей и разо­рённой. А непо­сред­ственные резуль­таты были так далеки от фанта­сти­че­ских идеалов. От сюда разрыв соци­а­ли­сти­че­ского актива со Сталиным, — разрыв, сигналом кото­рого был выстрел Нико­лаева. С тех пор Сталин, не пере­ставая, ведёт борьбу с этой моло­дёжью, ещё вчера ему преданной. Троц­кисты, зино­вьевцы, леваки, доби­ва­емые им, — это все та же моло­дёжь. Увидев для себя опас­ность соци­а­ли­сти­че­ской школы, воспи­тавшей утопи­стов, Сталин хочет заста­вить моло­дёжь учиться по старинке, вводит дисци­плину, экза­мены, изде­ва­ется над негра­мот­но­стью и некуль­тур­но­стью людей, которые вчера счита­лись аван­гардом комму­низма. Но, выбра­сывая из школы и из жизни мечта­телей – утопи­стов, Сталин широко распахнул двери в жизнь — прак­тикам – профес­си­о­налам. Все, кто мечтает о личной карьере или увле­чены своим специ­альным делом, легко прими­ря­ются с новой фазой дикта­туры. Более того, для них она озна­чает подлинное осво­бож­дение и от прину­ди­тельной жерт­вен­ности, и от прину­ди­тель­ного доктринёрства.

Но эта группа выводит нас из возрастной и моральной кате­гории моло­дёжи. Специ­а­листы дороже в работе, в жизни, чем в школе. Подлинная опора Сталина — это тот класс, который он сам назвал «знат­ными» людьми. Это те, кто сделал карьеру, кто своим талантом, энер­гией или бессо­вест­но­стью подня­лись на гребень рево­лю­ци­онной войны. Партийный билет и прошлые заслуги значат теперь не много; личная годность в соеди­нении с поли­ти­че­ской благо­на­дёж­но­стью — все. В этот новый правящий слой входят сливки партийцев, испы­танных своей бесприн­цип­но­стью, чекисты, коман­диры Красной Армии, лучшие инже­неры, техники, учёные и худож­ники страны. Стаха­нов­ское движение ставит своею целью вовлечь в эту новую аристо­кратию верхи рабочей и крестьян­ской массы, расслоить ее, соблаз­нить наиболее энер­гичных и сильных высо­кими окла­дами и поста­вить их на недо­ся­га­емую высоту над их това­ри­щами. Сталин ощупью, инстинк­тивно повто­ряет ставку Столы­пина на сильных. Но так как не частное, а госу­дар­ственное хозяй­ство явля­ется ареной новой конку­ренции, то Сталин создаёт новый служилый класс, или классы, над тяглым народом, повторяя ещё более отда­лённый опыт Москов­ского госу­дар­ства. Жизненный урок показал ему слабую сторону крепост­ного соци­а­лизма — отсут­ствие личных, эгои­сти­че­ских стимулов к труду. Сталин ищет соци­а­ли­сти­че­ских стимулов конку­ренции, соот­вет­ству­ющих буржу­азной прибыли. Он находит их в чудо­вищно диффе­рен­ци­ро­ванной шкале возна­граж­дения, в бытовом нера­вен­стве, в личном често­любии, в орденах и знаках отличия, — наконец, в элементах новой сослов­ности. Слово «знатные люди» само по себе уже целая сословная программа. Но создание «знат­ного» сословия не только эконо­ми­че­ская необ­хо­ди­мость. В ещё большей степени, быть может, это необ­хо­ди­мость поли­ти­че­ская. Править огромной, сведённой к ничто­же­ству чело­ве­че­ской массой — и притом нена­ви­дящей власть — невоз­можно, не внося клас­со­вого разде­ления в эту массу. Извлекая непре­рывно все активные и даро­витые элементы народа для создания новой аристо­кратии, режим обес­пе­чи­вает себе добро­вольную и крепкую основу. Деспо­ти­че­ская монархия, даже демо­кра­ти­че­ская по своим истокам, неиз­бежно стано­вится клас­сово-обра­зу­ющим фактором.
Так в эволюции стали­низма подтвер­жда­ется опыт всех «великих» рево­люций: главный смысл их состоит в смене правя­щего слоя, обра­зо­вание новой аристо­кратии озна­чает объек­тивное завер­шение революции.
В этой новой аристо­кратии есть один элемент, заслу­жи­ва­ющий нашего присталь­ного внимания. Это верхи интел­ли­генции, старой и новой, прикорм­ленной и приру­ченной дикта­тором. Не одни «техно­краты», орга­ни­за­торы произ­вод­ства введены в состав знати. Сюда отно­сятся и лояльные учёные и верные власти писа­тели. Лите­ра­тура и искус­ство в России признаны за поли­ти­че­скую силу первой вели­чины. Они проводят непо­сред­ственные дирек­тивы Сталина не только в хозяй­ственных и поли­ти­че­ских вопросах, но и в создании «нового» сталин­ского чело­века. Высокие гоно­рары, целая система госу­дар­ствен­ного обес­пе­чения создают в лите­ра­турной среде бодрое чувство своей приви­ле­ги­ро­ван­ности, своего значения для страны. Диктатор и сам любит появ­ляться в лите­ра­турных кружках. Он держит себя меце­натом и разре­шает обра­щаться к себе за управой и мило­стью в случае цензурных притес­нений. Максим Горький, поль­зу­ю­щийся большим личным влия­нием на Сталина, играет роль посред­ника в сбли­жении дикта­тора с лите­ра­турным миром. Резуль­таты налицо. Сталин получил в лите­ра­туре блестящую рекламу — для Запада самое убеди­тельное оправ­дание своего режима. Он может досыта упиться неслы­ханной лестью. И, как ни неве­ро­ятны по грубости многие формы этой лести, мы не считаем возможным объяс­нить их целиком страхом или подкупом. Вполне допу­стимо, что Сталин приобрёл попу­ляр­ность в этой среде, для которой худо­же­ственное ремесло — это все, нрав­ственные основы жизни — ничто. Пред­ставляя себе новую интел­ли­генцию по типу старой, народ­ни­че­ской и жерт­венной, мы ничего не поймём в новой России, созданной рево­лю­цией. Для новых людей смешны такие чувства, как жалость, сочув­ствие народу, чистота убеж­дений. Но дости­жения, но трудовой или худо­же­ственный рекорд — это то, что заме­няет нрав­ственные основы жизни. Поскольку Сталин облег­чает им твор­че­ство, они готовы считать его своим вождём. Для них — форма­ли­стов и быто­пи­са­телей — самая поста­новка госу­дар­ственных тем не мешает, до поры до времени. Не все ли равно, о чём писать? Важно не «что», а «как». И вот Сталину удаётся собрать вокруг своего шаткого трона верхи русской интел­ли­генции. Интел­ли­генция с госу­дар­ством, интел­ли­генция с властью: такова ситу­ация, в России не повто­ряв­шаяся с начала XIX века. Действи­тельно, новый режим в России многими чертами пере­носит нас прямо в XVIII век. Та же массивная тяжесть госу­дар­ственной пира­миды, то же стро­и­тель­ство куль­туры на костях народа. Госу­дар­ство как орга­ни­затор куль­туры. Рево­лю­ци­онно-раци­о­на­ли­сти­че­ский характер этой, прово­димой сверху, куль­туры. Энту­зиазм и лесть, окру­жа­ющие трон. «Оды на восше­ствие на престол». Но в то же время и огромная техни­че­ская и научная работа в полу­дикой стране: геогра­фи­че­ские экспе­диции, Академия наук… Конечно, Сталин напо­ми­нает скорее прави­телей эпохи биро­нов­щины — палачей из тайной канце­лярии, живущих тради­цией Вели­кого Петра… Но уже он чувствует потреб­ность расцве­тить эту пала­че­скую госу­дар­ственную работу блеском елиза­ве­тин­ского или екате­ри­нин­ского двора.

«Новое дворянство
живёт военным лагерем, 
окружённое ненавистью
подавленного народа.»

* * *
Неясным и неод­но­значным пред­став­ля­ется образ России на исходе девят­на­дца­того года её рево­люции. Она все ещё не нашла своего равно­весия; все в ней неустой­чиво, текуче, больше обещает, чем даёт. её соци­альный строй сейчас почти столь же шаток, как старый режим на исходе его жизни. Новое дворян­ство живёт военным лагерем, окру­жённое нена­ви­стью подав­лен­ного народа. Найдёт ли оно в себе пони­мание и силу совер­шить его раскре­по­щение, которое ведь прин­ци­пи­ально совме­стимо с соци­а­ли­сти­че­ской основой госу­дар­ствен­ного хозяйства?

В России не может уста­но­виться надолго власть, которая не была бы признана и принята крестьян­ством, состав­ля­ющим сейчас огромное боль­шин­ство в стране. Если осво­бож­дение крестьян­ства, слишком робко наме­ченное Сталиным, не завер­шится ранее воен­ного напа­дения на Россию, она не выдержит новой войны.
Столь же туманно духовное будущее России на её сего­дняшнем распутье. Куда идёт она? К соци­а­ли­сти­че­скому мещан­ству, которое пророчил Герцен для Европы, к Поше­хонью в 1/6 части света или к новому гума­низму, к новому расцвету русской куль­туры и осуществ­лению проро­че­ских обето­ваний XIX века?
О, если бы в этот роковой час её жизни до России могли доне­стись наши мысли о ней, наши усилия, наши молитвы, а не только вопли нена­висти, готовой, в союзе с её врагами, нанести ей преда­тель­ский — может быть, смер­тельный — удар!

---

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Георгий Петрович Федотов (1886-1951) – безусловно один из самых заме­ча­тельных русских мысли­телей XX века. Увле­чённый социал-демо­кра­ти­че­скими идеями, он поступил в 1904 году в Петер­бург­ский Техно­ло­ги­че­ский институт, чтобы, став инже­нером, быть ближе к рабо­чему классу. В конце 1905 года его аресто­вы­вают и приго­ва­ри­вают к ссылке, заме­нённой высылкой за границу. По окон­чании срока высылки он посту­пает в 1908 году на исто­рико-фило­ло­ги­че­ский факультет Петер­бург­ского универ­си­тета, где зани­ма­ется исто­рией евро­пей­ского сред­не­ве­ковья. Сохраняя хоть и осла­бевшие связи с рево­лю­ци­онным подпо­льем, Федотов опять вынужден эмигри­ро­вать, жить в Петер­бурге по чужому паспорту, подверг­нуться ссылке в Ригу, по окон­чании которой, сдав госу­дар­ственные экза­мены, он вскоре начи­нает рабо­тать в Публичной библиотеке.
Со времени поступ­ления в универ­ситет совер­ша­ется посте­пенный переход Федо­това от марк­сизма к христи­ан­ству, к обнов­лению право­славной мысли, нача­тому Влади­миром Соло­вьёвым. Выехав в 1925 году из СССР для продол­жения занятий евро­пей­ским сред­не­ве­ко­вьем, он вскоре стал препо­да­вать в Бого­слов­ском инсти­туте в Париже. В Париже развер­ну­лась и его научная и публи­ци­сти­че­ская деятель­ность в журналах «Новый град», «Совре­менные записки» и др. После пора­жения Франции Федотов в 1941 году с большим трудом пере­би­ра­ется в США, где до конца дней препо­даёт в русской право­славной семи­нарии в Нью-Йорке, продолжая научную и публи­ци­сти­че­скую работу.
На всех этапах своего слож­ного пути Георгий Петрович сохранял свежесть и само­быт­ность собствен­ного ума, поды­мав­ше­гося над догмами и догма­тами. Это сделало его во многом одинокой фигурой, нена­вистной как правым кругам эмиграции, так и отече­ственным идео­логам. Это пред­опре­де­лило и его меньшую, чем у других, даже не столь заме­ча­тельных, деятелей сереб­ря­ного века, извест­ность в наши дни. Но этим же объяс­ня­ется смелость и глубина его пони­мания совре­менных исто­ри­че­ских процессов и редкостная, часто проро­че­ская, точность его анализов, примером которой служит статья «Стали­но­кратия», опуб­ли­ко­ванная в «Совре­менных записках» №60 в – 1936 году и впервые публи­ку­емая в нашей стране. Сегодня, когда кругом пыта­ются то отстоять, то ради­кально пере­смот­реть кано­ни­зи­ро­ванные оценки Октябрь­ской рево­люции и после­ду­ю­щего развития страны, статья Федо­това должна наконец всту­пить в круг чтения русского читателя.
Чита­тель сам увидит, почему эта встреча проис­ходит с таким опоз­да­нием, сам поймёт, что в ее уско­рении, в привле­чении к статье, пусть даже с самой резкой, но публичной, критикой, обще­ствен­ного внимания не было заин­те­ре­со­вано ни одно из поль­зу­ю­щихся у нас реаль­ными возмож­но­стями свобод­ного выхода к публике умственных течений.
Преем­ники и после­до­ва­тели Сталина не могут и ныне, даже в каче­стве «спорных», допу­стить утвер­ждения Федо­това, что деятель­ность Сталина, в отличие от деятель­ности Ленина и Троц­кого, «это насто­ящая контр­ре­во­люция, прово­димая сверху», а «новый режим в России многими чертами пере­носит нас прямо в XVIII век».
Но и искренним сторон­никам – Ленина или Троц­кого эта концепция враж­дебна, поскольку пока­зы­вает неиз­бежную «эволюцию рево­люции» и тщету их усилий достичь обещанных рево­лю­цией целей. Федотов пишет: «Сталин с 1925 года рабо­тает над разма­лы­ва­нием ленин­ского гранита. К 1935 году он может считать свою задачу окон­ченной». Даже Троцкий до конца дней думал, что в сталин­ском госу­дар­стве перво­на­чальные наме­рения лишь извра­щены, хоть и очень значи­тельно, но основа продол­жает оста­ваться проле­тар­ской, как каза­лось после рево­люции и Ленину и ему самому.
Не устроит концепция Федо­това и открытых против­ников комму­низма, тогда выска­зы­вав­шихся преиму­ще­ственно в эмиграции, а ныне и на родине. Федотов пишет: «Ещё боль­шин­ство эмиграции повто­ряет: в России царствуют комму­нисты, или боль­ше­вики; ещё мечтают об избав­лении России от этих боль­ше­виков, не замечая того, что боль­ше­виков уже нет, что не «они» правят Россией», и говорит о пришедших к власти, что это «совер­шенно не комму­нисты, а новые люди, к которым нужно пригля­деться». Между тем у нас и сегодня либо в сталин­ских тради­циях обожеств­ляют, либо разоб­ла­чают боль­ше­виков, но совер­шенно не стре­мятся выяс­нить, кто же эти «новые люди», пришедшие при Сталине им на смену и поныне зани­ма­ющие те же места, и чем, собственно, отли­ча­ются от них те, кто ныне, уже откро­венно пропо­ведуя монар­хизм или авто­ри­та­ризм, претен­дуют на сталин­ское наслед­ство и его незыблемость.
Серьёзная критика россий­ского комму­низма, равно как и сложив­шихся в стране порядков, требует, вслед за Федо­товым, обозна­чить различие между Лениным и Сталиным, но не для идеа­ли­зации того или другого, а для прояс­нения реальных итогов Октября и, стало быть, смысла нынешних проблем. А ведь сего­дняшний анти­ком­му­низм часто держится на отож­деств­лении Ленина и Сталина, поскольку, игно­рируя суть начав­шейся вслед за рево­лю­цией трагедии, стре­мится лишь к смене одежд любез­ного ему в своей сущности сталин­ского порядка. Федотов, пять­десят пять лет назад разгля­девший эту суть под иными одеж­дами, тут, понятно, помеха.
Нелишне напом­нить, что даже и в самых точных пред­ска­за­ниях иссле­до­ва­теля неиз­бежны упущения, вызванные неве­де­нием деталей. Федотов не мог пред­по­ла­гать, что убийца Кирова Нико­лаев добился успеха не только по своему вдох­но­вению, но и благо­даря незримой сталин­ской поддержке, масштабы и характер которой известны все ещё лишь прибли­зи­тельно. Говоря, что Россия «не выдержит новой войны», Федотов, опять же, не мог в 1936 году пред­по­ла­гать, что тогдашнюю расста­новку сил изменит агрес­сивное движение нацизма, по сговору со Сталиным, на запад, в резуль­тате чего при напа­дении Гитлера на СССР Англия и США станут не против­ни­ками, а союз­ни­ками нашей страны. Но ход первых лет войны, даже при их мате­ри­альной поддержке, не позво­ляет просто отбро­сить как неверное пред­по­ло­жение Федо­това о том, что было бы, окажись наша страна перед лицом агрес­сора одинокой, а агрессор, напротив, обрёл поддержку силь­нейших мировых держав.
Можно бы огово­рить и другие част­ности, но и они не меняют значи­мости анализа, проде­лан­ного Геор­гием Петро­вичем Федотовым.
Жела­ю­щему знать, что на самом деле произошло и проис­ходит с нашей страной, прочесть «Стали­но­кратию» необ­хо­димо, тем более что и сегодня сходные мысли у нас выска­зы­вают лишь редчайшие единицы. Согла­сится чита­тель с Федо­товым полно­стью, или частично, или даже отвергнет его доводы, сочтя для себя, однако, обяза­тельным как-то иначе отве­тить на прямо постав­ленные им вопросы, вовле­чение статьи в круг совре­менных раздумий пойдёт на пользу наци­о­наль­ному самопознанию.
П.К.

---