ПАРИЖАНКА
                                                                     

                                                                                                      О тех, кто светел
По крутым склонам старых острых крыш на город медленно опус­ка­лась большая снежная туча. Набе­режная реки, и до того мало­людная, поне­многу окон­ча­тельно пустела, туристы теряли свежий утренний интерес к собы­тиям прошлых веков и тороп­ливо уходили с улиц, избегая возможно непри­ят­ного ненастья.
Мокрая серая брус­чатка блестела следами последних дождей, в тесных простран­ствах между древними камнями тёмно зеленел шершавый мох.

Он нето­роп­ливо достал из кармана пальто рабочий нож, открыл тяжёлое лезвие.
– Ну что, сест­рёнка, пожалуй, нужно соглашаться…
Не наклоняя широ­кого зонтика, Одда с любо­пыт­ством слушала хриплый голос и смот­рела на сильные движения хмурого, давно не брив­ше­гося человека.
– Только если ты уверен, что сможешь это сделать.
Он опустился перед ней на колено, смятую кепку бросил рядом на простор мелкой лужи.
– Встань пока ногой сюда.
Лезвием акку­ратно, в несколько движений, он вычи­стил землю из брус­ча­того проме­жутка, потом, нажимая и пока­чивая, как рычагом, прочным ножом, со скрипом раздвинул рёбра двух гранитных камней.
– Держи, сестрёнка.
Отря­хи­ваясь, мужчина смеялся глазами.
Без просьбы, на время, осво­бождая её руки, взял зонт, подставил для опоры плечо.
По-преж­нему спокойно Одда провела носовым платком по высо­кому каблуку своей так удачно осво­бож­дённой из каменной ловушки дорогой туфли, надела её, улыбнулась.
– Спасибо.
Нож, обтёртый лезвием о рукав старого пальто, защёлкнулся.
– Это же ведь не для себя, правда? Такие каблуки неудобны… Значит – это ложь.
И, не ожидая ответа, ссуту­лив­шись мокрой широкой спиной, мужчина медленно зашагал дальше по набережной.
Даже и после сере­дины этот день был удиви­тельно светел.
Неожи­данно изобильный, по-осен­нему короткий снегопад отодвинул ближе к вечеру уже привычные ранние сумерки.
На главной город­ской улице волглый снег завалил высокие ступеньки маленьких модных мага­зин­чиков, и у дверей почти каждого из них юные продав­щицы вынуж­денно убирали совками и щётками с пеше­ходных тропинок безоб­разные снежные комья. Сила обсто­я­тельств и дисци­плина выгодных рабочих мест выгнали их, таких красивых и стройных, в тоненьких одеждах, с тщатель­ными причёс­ками, в курточках, в дорогих шубках, ковы­ряться в кучках непри­ятных сугробов, низко наклоняя головы, скрывая от прохожих свои приго­тов­ленные не для такого кукольные личики и стыд трудной работы.
Он шёл по улицам, невни­ма­тельно раздвигая нена­дёжный снег тяжё­лыми башма­ками, и всё ещё продолжал улыбаться.
В конце прошлой недели пришлось привычно заняться заменой вход­ного замка в своей квар­тире. Сосед, медленно прожё­вывая что-то из позд­него завтрака, спросил:
– Чего ж ты так? Ключи часто теряешь?
– Нет, я часто их отдаю…
Не решаясь на окон­ча­тельный поступок, он после развода два или три месяца жёг на берегу свои руко­писи и архивы, каждую субботу выби­раясь из дома за город, на их заветное место, и час или немного дольше поддер­живал когда-то важными бума­гами огонь неболь­шого костра…
Он замечал, как быстро стано­вится бедным.
Пона­чалу, чтобы не подво­дить людей, которые никак не желали пони­мать его поступков и мотивов, но, тем не менее, по старой памяти, давали ему иногда зара­бо­тать, нужно было при встречах «выгля­деть»…
Примерно через год в активе его гарде­роба остался последний прежний костюм и хорошие, но давно уже неис­правные наручные часы. Перед каждой встречей с заказ­чи­ками проектов он ставил беспо­лезные стрелки примерно на то время, в которое ему пред­по­ла­га­лось с людьми разго­ва­ри­вать и, безза­ботно улыбаясь, точно в назна­ченные минуты нена­роком демон­стри­ровал господам свои дорогие часы.
Возвра­щаясь, он шёл долго.
На скромной окра­инной улице неза­метные люди соби­рали боль­шими лопа­тами мусор и снег в кузов большой машины, медленно, с редкими оста­нов­ками катив­шейся вдоль обочины. В осве­щённой кабине пожилой води­тель увле­чённо читал книгу.
«Какую?»
Привя­занная к чугунной решётке бота­ни­че­ского сада скучала в вечернем холоде серая лошадь. Пьяный и давно уже насквозь мокрый от снеж­ного дождя молодой офицер хлопал её по морде и уверял, что он сегодня в полном порядке. Красивая военная фуражка валя­лась рядом, на мёртвой жёлтой траве.
«Всё ли в порядке?»
Обдав брыз­гами, тяжело прогро­хотал по вечерней улице на выезд из города грузовик, напол­ненный тонкими длин­ными досками, гибко свисав­шими через его открытый задний борт. На конце сосновых досок дисци­пли­ни­ро­ванно суще­ство­вала прикреп­лённая тряпка – красные женские трусики, распя­ленные на жалобно тонкой и незна­чи­тельной прово­лочной вешалке.
«Опас­ность?»
В чистом снегу под памят­ником фило­софу с мировым именем гнусно и беспо­ря­дочно блестели пустые пивные бутылки.
«Уроды…»
Как часто и случа­лось в этих краях, утро следу­ю­щего дня с рассвета уверенно напол­ни­лось неожи­данным солнцем.
Ровный асфальт дальних и новых город­ских набе­режных, еще свежий, серый в низких стре­ми­тельных лучах, блестел перламутром.
Он шёл, в ожидании привычных действий радостно разма­хивая длин­ными руками, привет­ливо здоро­ваясь с незна­ко­мыми вежли­выми людьми, с тщанием пору­ченной работы рассмат­ривая другой берег реки, мощные причальные кольца и тумбы, узкий желтый кирпич обли­цовки откосов.
Под тюль­па­новым деревом возле музея он оста­но­вился, удобней устроив в ладони растрё­панный блокнот, сделал подробные рабочие записи.
Заду­мался о другом.
«Сильная и беспомощная…»
С лёгко­стью позабыв на минуту о пред­сто­ящих дневных заботах, он вдруг вспомнил стройную женщину, расте­рянно застывшую на его привычном пути, на пустынной старинной набе­режной, вчера, за несколько мгно­вений до снегопада.
Блестящая красная туфля, хищное острие тонкого каблука, случайно и прочно застряв­шего между камнями брус­чатки, её улыбка…
«Упрямая… И чего было ждать? Молча…»
Река сияла насту­пившим холодом и всё ещё сильным, горячим на безветрии, осенним солнцем.
Уже встре­ча­лись на пеше­ходных тропинках первые, рано проснув­шиеся туристы, обычные пожилые пары и отдельные медленные старики. На бетонных берегах одина­ково удобно устра­и­ва­лись со своими незна­чи­тель­ными снастями местные рыбо­ловы, забавные персо­нажи с давно спря­танным ожида­нием в глазах.
Один из них заметил его, взмахнул рукой, пред­ложил выпить кофе из боль­шого термоса, завёл длинный разговор о поли­тике и налогах.
Звонко засме­ялся где-то далеко ребёнок, смех разнёсся над пустой и ровной пока ещё рекой.
Приезжие люди фото­гра­фи­ро­вали друг друга, небо над острыми шпилями собора и всё то, что им каза­лось в этом примор­ском городе красивым, а для него было всего лишь работой.
– Эй!
В спор­тивной куртке, в джинсах, маленькая, с дорогим фотоаппаратом.
– Не узнал?
В крос­совках – совсем другая.
– Привет, спаси­тель! Меня звать Одда.
Уютная, весёлые глаза.
– Чего молчишь?
Он вздохнул, помял блокнот в больших руках, пере­ступил башма­ками по краю лужи, разде­лявшей их.
– Удиви­тельно встре­тить женщину, которая умела бы так правильно слушать…
– Про что это ты?
– Про твои кроссовки.
– А-а… Да, согласна.
Он сделал шаг в одну сторону, следу­ющий – в другую, но Одда каждый раз упрямо оказы­ва­лась на его пути.
– Почему-то мне кажется, что ты много знаешь про эту реку. Правда?
– Больше всех.
– Расска­жешь, время найдётся?
Одда смея­лась над неожи­данно хмурым чело­веком и была уверена, что имеет на это полное право.
Он шёл рядом с ней и думал о счастье.
Сама не зная ещё, почему, Одда хотела спро­сить его о многом.
– А почему ты сейчас не на службе? Не желаешь в такую погоду зани­маться ничем обяза­тельным, просто гуляешь?
– Поло­вину своей работы я уже сделал. Потом появи­лась ты и приня­лась мне мешать.
– Для бухгал­тера у тебя слишком стоп­танные ботинки. Да и по возрасту…
– Смот­ри­тель город­ских набе­режных. Каждый день обхожу оба берега, составляю отчёт для мэрии. Если нужно – помогаю рабочим. За допол­ни­тельную плату. А про мои башмаки… Когда не хочется объяс­нять их историю, говорю, что в далёком Париже каждый носит то, что у него есть.
– Здорово! Значит, я тоже парижанка?!
– Наверно.
Он долго молчал и много думал в последние месяцы.
Возникла потреб­ность гово­рить с кем-то обо всём важном, спокойно произ­но­сить честные слова, непре­менно чувствуя при этом уважение к своим сомнениям.
Почему она?
Похоже, что приезжая. Да и смотрит прямо в глаза.
Зачем он сейчас рядом с ней?
Если возникнет хоть одна фаль­шивая нота, – он попро­ща­ется и уйдёт.
Но ведь выгля­нуло же на мгно­вения горячее осеннее солнце, и нужно стараться хотя бы коротко согреться в его лучах!

– Про одежду и обувь я знаю достаточно…
Одда отсту­пила на шаг и, присев с фото­ап­па­ратом, сделала снимок. Ещё один.
– Хотя могла бы изучить их и получше.
– Торговля?
– Нет, другое.
– Есть какие-то откровения?
– Вроде того…
– Например?
Улыб­нув­шись упрямцу, Одда кивнула на его ноги.
– Обычно туфли на шпильках говорят о желании достичь какой-то цели. Грубые башмаки, как у тебя, – это желание дости­гать цели любой ценой.
– Почти правильно. Но не про меня.
– И не про меня.
Позабыв про назна­чение фото­ап­па­рата, Одда, шагая, небрежно пока­чала им на ремне, потом и вообще пове­сила на плечо.
– Была манекенщицей…
– Моделью?
– Это разное.
– Не спра­ви­лась? Выгнали?
Заметив улыбку, Одда пока­зала ему язык.
– Было инте­ресно, но слишком много лжи. Мне стало скучно. Моя бабушка сказала, что это произошло именно в то время, когда ушли с помоста мане­кен­щицы, закон­чи­лась мода и нача­лась одежда.
– Замужем? Откуда деньги на жизнь?
– Я выросла в богатой семье. У роди­телей никогда не было необ­хо­ди­мости думать о деньгах. Они живут вон там, за рекой…
Одда махнула ладо­шкой в сторону чёрно-оран­же­вого клено­вого парка.
– А я верну­лась к ним на прошлой неделе. И уже не замужем.

Он не заду­мы­вался над тем, как звучат его ответы. Она удив­ля­лась простой силе и уверен­ности неожи­данно услы­шанных и не приду­манных слов. Как будто чистая вода…
С таким же насла­жде­нием, как и слушала, гово­рила сама.
– Чем займусь? Не знаю. Одна моя знакомая, бывшая бале­рина, рабо­тает в конторе по аренде башенных кранов…
Он чувствовал, что это забавно, но – правда. Спешил сам.
– Однажды был в жизни случай – я проснулся утром в чужой кровати в дере­вянных башмаках.
Мгно­вение промедлив, Одда расхохоталась.
– Призна­вайся, это были излишества?!
– Да, мы проек­ти­ро­вали в то время скан­ди­навам причальные соору­жения в одном их морском городке, славно сошлись там с мест­ными ребя­тами харак­те­рами. Весь вечер танце­вали что-то наци­о­нальное, много пили. Вот.
– Послушай, а почему ты сейчас так?..
Одда нахму­рила брови.
– Ты ведь обра­зован, правильно? Почему созна­тельно небрит? Почему одет в старьё?
«Вот оно!»
Вдруг захо­те­лось отве­тить, набрав полную грудь прозрач­ного воздуха.
– …Посчитал, что жизнь закон­чи­лась. Зачем люди приду­мы­вают такую подробную ложь?! Я ведь делал всё возможное, чтобы наше счастье продол­жа­лось, но со мной посту­пили настолько грязно, что захо­те­лось немед­ленно содрать собственную кожу…
Тронув за рукав, Одда тихим движе­нием попро­сила его оста­но­виться у парапета.
– Пона­чалу много зани­мался архи­тек­турой прибрежных зон, рестав­ра­цией и проек­ти­ро­ва­нием набе­режных, мои мысли были инте­ресны и поэтому стоили дорого, а потом, после всего… Слишком многое напо­ми­нало, не мог ничего и никого видеть, делать такие же, как и тогда, движения… Почти для всех стал чужим.
Оставил для себя простую работу, простые обязанности.
Денег хватает.
Квар­тиру сдаю, сейчас – голланд­ским студентам, тоже будущим архи­тек­торам, прежние коллеги им меня рекомендовали.
Сам живу на реке, на плавучем дебар­ка­дере портовой адми­ни­страции, там знакомый капитан… Вот так.
Одда заме­тила, как побе­лели костяшки его сильных пальцев, прочно держащие чугунный край пара­пета, но никак не могла видеть своё внезапно поблед­невшее лицо.
– И никого рядом?
– Если обезьяна протя­ги­вает тебе банан, то вари­антов всего три. Ты некрасив, она умна, ты голоден. Кое-кто усме­хался, пред­лагая мне мелкую помощь. Прихо­ди­лось грубить.
– Хоте­лось выгля­деть скромным?
– Многим скром­ность кажется чересчур вуль­гарным украшением.
– А компро­мисс? Пробовал?
– Компро­мисс, компро­миссис, компро­ми­стер… Ради чего?
– Ладно, извини.
Потом Одда, строго глядя ему в глаза, угостила его на причале кофе.
– И не спорь – это гонорар за экскурсию.
Что было непри­вычным для обоих – они много смеялись.
– Ты гово­рила, что вовремя бросила свои модельные дела. Почему? Причины?
– Почув­ство­вала, что затя­ги­вает. Не захо­тела продолжать.
– Морякам тоже знакомо такое…
Они смея­лись и не стес­ня­лись быть откровенными.
– Счастлив тот, кто, услыхав вопрос «когда вы последний раз зани­ма­лись сексом?», смотрит на часы, а не на календарь.
– А куда смот­ришь ты?
Спра­шивая, Одда трево­жи­лась, оста­ваясь лукавой.
– На ту, которая задаёт мне такой вопрос.
Их день был долгим.
Когда уходящее солнце сделало реку красной, он заметил, что Одда устала.
– Всё, всё. Тебе необ­ходим отдых. Я привык к таким прогулкам, а ты…
– Пока нет.
– Тогда прощай.
– До завтра? Согла­шайся, смот­ри­тель! Сходим в кино. Во сколько?
Давно забытый запах утюга казался странным.
Линии тщательно отгла­жен­ного костюма пора­жали правильной геомет­рией, а с вечера ещё начи­щенные ботинки – лёгко­стью, сухим и твёрдым кожаным скрипом.
Первый раз за многие дни он так внима­тельно брился.
Где-то в углу одной из его больших походных сумок нашёлся почти пустой флакон когда-то волну­ю­щего одеколона.
Рубашку и галстук он купил, запросто попросив капи­тана дебар­ка­дера о кратком финан­совом одолжении.
Фасон его почти поза­бы­того белого плаща был вне времени.
Когда, полно­стью приго­то­вив­шись, он выпря­мился и встал перед высоким зеркалом в кают-компании – вздрогнул.
И это он был таким? Тогда, давно?..
К реке вышел заранее.
Ничего вокруг за прошедшие часы не изме­ни­лось: тот же самый бетон новой набе­режной, брус­чатка древней мостовой, межленно восхо­дящее солнце; редкие, привычные по своим утренним поступкам люди.
Другим был он сам.
Каждый шаг – как полёт, стре­ми­тельный и точный. Тугие манжеты звали делать только значи­тельные по своим послед­ствиям жесты.
Горько и гулко прозве­нела где-то в далёком парке осенняя птица.
Он коротко и нетер­пе­ливо шагал из одного конца набе­режной в другой; желая сохра­нять приго­тов­ленное впечат­ление, зашёл под открытый навес музей­ного крыльца только когда упали первые и, как ему хоте­лось, случайные, капли дождя.
Через минуту ливень уже ревел пото­ками из водо­сточных труб, грохотал совсем близким рассветным громом.
От воды, наверх, к лест­ницам, быстро собрав свои удочки и рюкзаки, пробе­жали два рыбака.
Знакомые, но вряд ли они обра­тили внимание на высо­кого, в плаще и в строгом костюме моло­дого мужчину, что-то ожида­ю­щего у дверей музея.
Да и он просто отметил взглядом их бегство, с тревогой наблюдая за другими собы­тиями, проис­хо­дя­щими на дальнем пово­роте набережной.
Он знал этого старика, инва­лида на скри­пучей коляске.
Каждое утро, если бывала погода, рыбака-инва­лида привозил к реке сын. Ровно в полдень он забирал отца, помогая тому сделать несколько трудных шагов от пара­пета к коляске.
Старик всегда всем улыбался, привет­ствуя прохо­дивших мимо людей удачным коли­че­ством пойманных рыбок в прозрачном пласти­ковом пакете.
Сейчас старик молча кричал…
Холодный дождь хлестал по тонкой спине, быстро прибив к прон­зи­тельно маленькой голове редкие седые волосы.
Рыболов сначала скрю­чился в своей коляске, не ожидая никакой свое­вре­менной помощи, рассчи­тывая только на скорое окон­чание дождя; потом попри­жимал крохотные озябшие кулачки ко рту, что-то надумал, резко привстал, пере­ва­лился и выпал с сиденья на асфальт.
На коленях, по лужам, старик сделал несколько движений-шагов, толкая перед собой дёрга­ю­щуюся малень­кими колё­сами коляску и часто, с заботой, поправляя связку удилищ, неак­ку­ратно пристро­енных поперек подлокотников.
Миновав простран­ство ровных луж, у первых же высоких ступенек, ведущих от набе­режной на город­ской мостик, старик попро­бовал было поднять руками и грудью коляску на препят­ствие, но упал. Коляска опрокинулась.
Кому другому могло пока­заться, что насквозь промокший старик кричит что-то злому небу, но он-то видел, что это были слабые слёзы бессилия…
– Давай, давай, прия­тель! Вставай! Ничего страш­ного, спра­вимся! Ты пока держись за перила, отдохни, а я сейчас заброшу твой транс­порт на мост, потом вернусь за тобой!
Дождь сохранял прежнюю силу, пронзая струями немногую остав­шуюся осеннюю зелень прибрежных дере­вьев и с угрозой шелестя по шершавой реке.
Подбад­ривая, он уверенно улыб­нулся, накрыл старика враз намокшим белым плащом и взвалил скри­пучую коляску себе на плечо.
– Удочки…
– Извини.
Пришлось спешно нагнуться с ношей, собрать рассы­пав­шиеся по лужам неве­сомые разно­цветные удилища.
Он чувствовал, как грязь с поднятых высоко колёс стекает на его уже совсем не твёрдый воротник рубашки, попа­дает в рукава; как насквозь, после первого же невни­мания к глубокой луже промокли ботинки.
Оставил на мосту коляску, бросился вниз, к человеку.
– Ты это… ты иди, я теперь сам, справ­люсь… парень, ты иди…
– Держи-ись, старик! Обними-ка меня за шею! Вот так, не смущайся!
Пожившее тело удивило лёгкостью.
В три прыжка он поднялся со стариком на мостик, опустил инва­лида в коляску.
– Вот твои удочки, плащ оставь себе, накройся. Поехали!
– Нет, не надо!.. Погоди. Спасибо…
Изда­лека по пузы­ря­щимся лужам к ним мчался сын старика.
– Спасибо… Ты добрый.
И то ли дождь стру­ился с мокрых волос на морщи­ни­стое лицо, то ли действи­тельно это были слёзы.
«Ну, вот и всё, сюжет не для кинематографа…»
Он был уверен, что навсегда приучил себя не огор­чаться, но ошибался.
«Грязный, мокрый, а она…»
Пасса­жирам проез­жав­шего в эти мгно­вения по мосту трамвая повезло – они увидали то, о чём нужно расска­зы­вать заме­ча­тельным и умным детям.
Два чело­века под дождём шли навстречу друг другу, сияя глазами.
Он – высокий, смуглый, в мокром и грязном костюме. Строгий галстук, белая рубашка.
Она – стройная, в тёмном платье. Красные туфли на невоз­можных каблуках. Спутанные ливнем волосы, только что бывшая шикарной причёска.
– Ты почему закрыла свой зонт?!
Одда в ответ засме­я­лась, дрожа тонким телом.
– Я всё видела. Я видела тебя… Хочу так, как и ты.
Не решаясь ещё обнять, он взял в свои руки узкую женскую ладонь.
– Глупая.
– Вчера я со страхом ждала мгно­вения, когда ты начнешь лгать. Готова была сразу же уйти… Ты был честен. Имея возмож­ность и соблазн не раз удачно и неза­метно обма­нуть меня, ты созна­тельно так не поступал. Но это невоз­можно! Таких людей я не встре­чала. Так что…
Опустив голову, Одда подала ему и вторую ладонь.
Дыхание и дождь разры­вали её тороп­ливые слова.
– Ты всю жизнь хотел гово­рить правду, а я очень долго ждала, чтобы мне не лгали. Есть смысл продол­жать доби­ваться жела­е­мого вместе…
Он хохотал молча.
– Ты что?
Всё же решился, обнял и нежно поцеловал.
– Согласен. Только если ты уверена, что действи­тельно этого хочешь.