НЕИСПОВЕДИМЫ ПУТИ ГОСПОДНИ

                 Из записок журналиста

К сере­дине девя­но­стых мы оказа­лись в Германии и успели даже неко­торым образом инте­гри­ро­ваться. То есть, могли без пере­вод­чика купить в мага­зине колбасу, улицу пере­хо­дили только на зелёный свет, не удив­ля­лись немецким бутер­бродам с сырым фаршем и считали совер­шенно нормальным, что местные жители игно­ри­руют нас.
В один погожий воскресный день решили мы выбраться на экскурсию в небольшой бавар­ский городок. Распо­ло­жился он в горной долине. Сверху, с дороги, выглядел кукольным, вроде тех, что укра­шают игру­шечные железные дороги. При ближайшем рассмот­рении тоже не разо­ча­ровал: тротуары выли­заны до блеска, домики, ярко распи­санные на еван­гель­ские сюжеты, похожи скорее на теат­ральные деко­рации, чем на чело­ве­че­ское жилье. Повсюду тишина и покой, на улицах одни туристы. Местные попря­та­лись по домам и только по запаху кофе, тяну­ще­муся из распах­нутых окон, можно дога­даться об их присут­ствии. В одной маленькой улочке мы вдруг услы­шали хоровое пение. Разо­брать слова было трудно, но мелодия пока­за­лась удиви­тельно знакомой.
– К гадалке не ходи, – фырк­нула жена, – из Штир­лица, «Не думай о секундах свысока». Помнишь, в фильме, не доезжая до Берлина, он прикорнул, а Кобзон за кадром укачивал его в это время песенкой.
Над входом в домик, откуда доно­си­лось пение, красо­ва­лась доска с надписью на русском и немецком языках: «Свободная еван­ге­ли­че­ская община». Из любо­пыт­ства мы загля­нули внутрь. Просторный светлый зал был заполнен до отказа: старушки в платках, молодые и не очень молодые серьёзные мужчины, женщины с детьми. Пастор в сереньком сирот­ском костюм­чике само­заб­венно дири­жи­ровал, а паства дружно распе­вала псалом из Библии на мотив Таривер­диева. В руках люди бережно держали листочки с текстом. Лицо священ­но­слу­жи­теля пока­за­лось мне знакомым.
Я пригля­делся. Бог мой, да неужто это мой старый знакомый пастор Йохан Тиссен из села Дергуны. Одно­сель­чане вели­чали его Иван Адамычем. Именно этого пастора кури­ровал и частенько распекал инструктор по атеизму Зали­ват­ского райкома партии Пётр Фёдо­рович Шлыков. А было это лет двадцать назад во время моей коман­ди­ровки в те края.
Нача­лось все с коро­вьего молока. Доярки одной из ферм Курдюм­ской области (названия мест­но­стей и имена везде изме­нены) надоили как-то жутко много. На Западе подобным собы­тием никого не удивишь. Но совет­ская журна­ли­стика конца семи­де­сятых была ориен­ти­ро­вана на осве­щение трудовых подвигов, и пройти мимо этого эпохаль­ного события работ­ники пера просто не имели права. Пресса немед­ленно отклик­ну­лась на заме­ча­тельный успех доярок рядом статей: от пере­довой «Равняй­тесь на лучших» до публи­ци­сти­че­ской «Куда текут молочные реки».
– Мы тоже не можем игно­ри­ро­вать этот факт, – рубанул рукой Фёдор Ячменный, главный редактор одной мелкой, но столичной газеты, – надо немед­ленно коман­ди­ро­вать в Курдюмск корре­спон­дента. Пусть выяснит на месте, как удалось им столько надоить.
Корре­спон­дентов в редакции хватало. Зубры пера охотно согла­ша­лись на коман­ди­ровки загра­ницу. Ехать за бугор готовы были даже злостные язвен­ники. Вояжами в Курдюмск и другие не менее заме­ча­тельные родные города зубры почему-то манки­ро­вали. Нет-нет, глубинку они любили всем сердцем, охотно призна­вали, что насто­ящая куль­тура могла сохра­ниться лишь на пери­ферии, ни минуты не сомне­ва­лись, что коман­ди­ровки в глубинку духовно обога­щают журна­ли­стов, однако ехать туда отка­зы­ва­лись наотрез: кто по причине плохого здоровья, кто от непо­сильных нагрузок по партийной и проф­со­юзной линии, иные из-за нелёг­кого семей­ного положения.
Поэтому в коман­ди­ровки по родной стране началь­ство вытал­ки­вало из уютных стен редакции людей молодых, здоровых и, как правило, беспар­тийных. Таковых было немного.
– Вот ты и поедешь в Курдюмск, – ткнул в меня пальцем шеф.
– А как же с курсами марк­сизма-лени­низма? – Возму­тился я. – Вы же сами меня туда загнали. Из-за коман­ди­ровки могу пропу­стить важные лекции. Потом не нагнать.
– Наго­нишь, – упокоил меня шеф. – В Курдюмске этот предмет штуди­руют не хуже, чем на твоих курсах. При этом он почему-то звонко щёлкнул себя под подбородком.
Пере­довая молочная ферма, как выяс­ни­лось на месте, нахо­ди­лась не в самом Курдюмске, и даже не в Зали­ват­ском районе, а в двадцати кило­метрах от него, в селе Дергуны. Это разъ­яснил мне Фёдор Поли­кар­пович, мужчина сред­него роста, полно­ватый, с мохна­тыми ушами, заве­ду­ющий отделом агитации и пропа­ганды Зали­ват­ского райкома партии, куда меня отфут­бо­лили из Курдюмска.
– Нужное дело затеяли, а главное свое­вре­менное! – обра­до­вался он, узнав о цели моей коман­ди­ровки, и протянул пухлую воло­сатую руку. В другой руке у него был зажат свежий номер газеты «Путь к комму­низму», – Пётр Фёдо­рович Шлыков, наш инструктор по атеизму, поедет с вами на ферму. Поможет вам, так сказать, на месте во всем разобраться.
Инструктор по атеизму Пётр Фёдо­рович Шлыков, высокий, поджарый, энер­гичный человек лет трид­цати, горячо пожал мне руку и тут же потащил в райком комсо­мола. Благо тот нахо­дился на другой стороне улицы.
– Сначала заберём все необ­хо­димые бумаги, – дело­вито прого­ворил инструктор по атеизму, а завтра двинем на ферму. Я там бапти­стов раздра­коню для профи­лак­тики, а ты нашу Фогель окучишь.
– Какую ещё Фогель? – удивился я.
– Как это какую? – Удивился в свою очередь Пётр Фёдо­рович, – которая молока больше всех надоила. Её Фогелем зовут. Людка. Ты разве не к ней приехал?
Фамилия знатной доярки напрочь выпала у меня из головы, поэтому я излишне горячо и поспешно заверил его: да-да, именно к ней, к Людмиле Фогель, и ехал я за много вёрст.
«Комсо­мольцы пьют как взрослые, а рабо­тают как дети», – изрёк кто-то из столичных остро­словов. В правоте изре­чения, по крайней мере, первой его части, я получил возмож­ность убедиться в тот же вечер. Петруччио, так окре­стили комсо­мольцы Петра Фёдо­ро­вича, ввёл меня в просторную комнату. Под прибитым к стене комсо­моль­ским стягом стоял накрытый стол. Юноши и девушки позд­него комсо­моль­ского возраста азартно разли­вали молдав­ский коньяк «Белый аист». Закуска была простой, но обильной: болгар­ская бакла­жанная икра, розовый зефир, шпроты прибал­тий­ские и местные пупыр­чатые огур­чики. Поводом для празд­но­вания, как объяс­нили мне, стал прове­дённый пленум. По уста­но­вив­шейся доброй традиции подобные застолья комсо­мольцы устра­и­вали в честь любого завер­шён­ного меро­при­ятия. Все шумно и напе­ребой гово­рили. На наш приход комсо­мольцы отре­а­ги­ро­вали вяло. Несколько человек безраз­лично пома­хали рукой и вновь углу­би­лись в беседу.
– Пей, выпивки навалом, – толкнул меня в бок Пётр Фёдо­рович и лихо тяпнул полста­кана коньяка.
Сидевший справа от меня щека­стый комсо­молец в очках наклонил голову и через стол пожа­ло­вался Петру:
– Пред­став­ляешь, захожу сегодня в книжный магазин. Хочу что-нибудь взять почи­тать, так сказать, для души, а у них на полках одни только сбор­ники речей Суслова, Бреж­нева, Косы­гина. Жуть!
Язык у него слегка заплетался.
– А разве это плохо? – Неожи­данно строго глянул на него Пётр Фёдорович.
Комсо­молец мгно­венно протрезвел.
– Так ведь я и купил!
Комсо­моль­ские функ­ци­о­неры мне понра­ви­лись. Они пили много, но при этом, в отличие от моих легко­мыс­ленных знакомых, голову не теряли, слова гово­рили правильные. Каза­лось, они все ещё продол­жают работу пленума. Заслу­шав­шись, я не заметил, как кто-то притащил баян. «Жила бы страна родная, и нету других забот!» – Дружно заго­ло­сили комсо­мольцы под музыку. Потом юные вожди хором спели песню, из которой мне запом­нился лишь трога­тельный припев: «Самый верный твой товарищ – комсо­моль­ский секре­тарь». Слова эти все выго­ва­ри­вали прочув­ство­ванно. У неко­торых на глаза даже навер­ну­лись слезы. Они застен­чиво отво­ра­чи­ва­лись и выти­рали их рукавом или платочком. Закончив очередную песню, комсо­мольцы вновь напол­няли бокалы «Белым аистом», кто-то произ­носил идео­ло­ги­чески правильный тост, и все чока­лись. Пётр Фёдо­рович, как выяс­ни­лось, лишь недавно был пере­ведён в райком партии. Связь с бывшими колле­гами по комсо­молу он не терял, потому и душой оста­вался молод.
Нет и ещё раз нет, думал я, глядя на комсо­мольцев, погло­ща­ющих в неимо­верном коли­че­стве крепкий молдав­ский напиток, наивны те, кто пола­гают, будто комсо­моль­скими или партий­ными функ­ци­о­не­рами стано­вятся лишь карьеристы.
Конечно, карье­ри­стом быть надо, однако насто­ящий народный вождь должен иметь не только холодную голову и горячее сердце, органы, столь высоко ценимые Феликсом Эдмун­до­вичем, но и крепкую, выко­ванную из чистой стали печень. Такую печень не натре­ни­руешь ганте­лями или пробеж­ками по утрам. Её насле­дуют от отцов и прадедов вместе с генами. У чело­века, даже физи­чески очень креп­кого, печёнка такой адской нагрузки просто не выдержит. Если вдруг и закинет судьба какого трез­вен­ника на высокий и ответ­ственный пост, не удер­жаться ему там ни за какие коврижки. Так что не судите функ­ци­о­неров строго: это люди, отме­ченные печатью Бога. Такую печень Господь даровал лишь им. Да ещё разве налиму.
…В один­на­дцать пришла убор­щица и заявила, что пора закры­вать поме­щение, а самой ей – идти на боковую.
– Тётя Паша, приоб­щись-ка ты лучше к обще­ственной жизни, – пробор­мотал Пётр Фёдо­рович и ласково обнял старушку за плечи. – Выпей-ка с нами за полный кворум.
Убор­щица, каза­лось, только и ждала этих добрых слов. Она присло­нила швабру к стене, цепко ухва­тила жили­стой рукой стакан и лихо опро­ки­нула его в беззубый рот.
– За такой кворум грех не выпить, – с чувством произ­несла враз помяг­чавшая старушка, – свет только не забудьте выклю­чить, соколы, когда расхо­диться будете. И с цветоч­ками поосто­рожнее. А то в прошлый раз кто-то весь фикус заблевал.
Нет, так дело не пойдёт, подумал я, за комсо­моль­цами не угонишься, они действи­тельно пьют, как взрослые, и пошел на хитрость. Чокался со всеми, как поло­жено, а выпивал лишь поло­вину. Соседи тут же подме­тили моё лукав­ство и пристыдили.
– Нехо­рошо от коллек­тива отби­ваться, – укориз­ненно глянула на меня крепкая телом комсо­молка с тугой шести­ме­сячной завивкой и призывно улыб­ну­лась. При этом в уголке ею губ задорно блеснул золотой зуб. – Может, здоро­вьем стра­даете? Так полечим, у наших девушек руки целебные. Я невольно взглянул на ею мощные руки и тороп­ливо заверил, что здоровье пока, слава Богу, в порядке. В дока­за­тель­ство тут же допил стакан.
Сморило меня на песне про удалого Хасбу­лата. Пётр Фёдо­рович по-дружески подхватил меня под локоть, вывел из-за стола и повёл в гости­ницу. «Бедна сакля твоя», – неслись вослед нам рыдания работ­ников идео­ло­ги­че­ского фронта.
… Утром я был разбужен треском моторов. Бело­брысые маль­чишки гоняли по пыльной улице на раздол­банных мопедах. В дверь номера кто-то тактично постучал. Сказать «войдите» не было сил. Дверь отво­ри­лась, и Пётр Фёдо­рович, мягко ступая, мате­ри­а­ли­зо­вался в комнате. Лицо его слегка припухло, по измятой одежде было видно, что до дома он вчера так и не добрался.
– Кто ходит в гости по утрам, тот посту­пает мудро, – слегка осипшим голосом проци­ти­ровал он Винни-Пуха и по-отечески потрепал меня по ноге. В левой руке главный районный безбожник сжимал знакомую до боли бутылку «Белого аиста».
– Птица счастья снова выбрала тебя, – протянул бутылку Пётр.
Я с трудом оторвал голову от подушки и глянул в окно. Маль­чишки уже уехали. От одного взгляда на этикетку с пернатым к горлу подступал комок. Пётр забот­ливо набулькал в стакан гордость молдав­ских виноделов.
– Во глаз! – восхи­тился он сам собой, – точнее штан­ген­цир­куля. Выпей сие не алко­голя ради, а лекар­ства в виде. Оттянет мгно­венно. Весь наш совет­ский народ каждое утро только так и лечится. Да ещё разве что рассолом. Потому и непо­бе­димы мы, потому и любят нас прогрес­сивные люди на всей планете.
Желудок мой конвуль­сивно сжимался в пред­чув­ствии новой пытки, голова раска­лы­ва­лась. Весь орга­низм восставал против варвар­ского лечения. Но Петр дожал- таки меня. Убеж­дать профес­си­о­нальные комсо­мольцы умели. Отча­янно, как новичок-пара­шю­тист броса­ется в открытую дверь само­лета, опустошил я одним глотком стакан. Неко­торое время все оста­ва­лось без изме­нений. А затем случи­лось чудо. Черно-белый мир неожи­данно начал окра­ши­ваться в нежные аква­рельные тона. Пыльный тополь за окном стал бирю­зово-зелёным, прон­зи­тельный женский голос, доно­сив­шийся из кори­дора, превра­тился в благо­родное меццо-сопрано.
– А Верочка привет тебе велела пере­дать, – лукаво улыб­нулся Пётр, заметив моё возрождение.
– Какая ещё Верочка? – удивился я, – ты ж меня ни с кем не знакомил.
– Здрасти! – Развёл руками Пётр, – а кто вчера за столом напротив тебя сидел? А? Ты её вчера в гости ещё приглашал, в столицу. Говорил, дескать, у тебя там все схва­чено, обещал сводить в Большой театр. Пётр плуто­вато погрозил длинным пальцем.
…Центральная усадьба, или село Дергуны, ничем не отли­ча­лась от тысяч других русских сел. Дома под жестя­ными крышами, на часто­колах сушатся стек­лянные банки. Перед домом чахлый куст сирени, позади карто­фельные грядки. Во дворе «козел» для пилки дров и проржа­вевшая жестяная утварь. В центре села, как водится, прав­ление колхоза. Перед прав­ле­нием скромный памятник – вождь миро­вого проле­та­риата Ленин, окра­шенный в сереб­ряный цвет и потому похожий на космо­навта, указы­вает народу един­ственно верное направ­ление – в сельпо. Подобные памят­ники укра­шали в ту пору все без исклю­чения насе­лённые пункты от Бреста до Чукотки. Бригады шабаш­ников поста­вили их произ­вод­ство на конвейер. Над прав­ле­нием колхоза полос­кался выли­нявший красный стяг.
– Наши в городе, – обра­до­вался почему-то флагу Пётр Фёдо­рович, – значит, опохме­ляться будем с крестьян­ским вожаком.
– Может, лучше сперва с дояркой побе­се­до­вать, – пред­ложил я, – а то ведь сбежит вечером на танцы, ищи её потом.
– Пошли, – без энту­зи­азма согла­сился Пётр Фёдо­рович, – только не заси­жи­вайся с ней. Про цифирь Людку вообще не спра­шивай, пред­се­да­тель тебе потом всю эту лабуду молочную в бухгал­терии найдёт. Пусть девушка о судьбе своей нелёгкой пове­дает, как надоить столько умуд­ри­лась, расскажет. А потом пойдём моих подопечных бапти­стов наведаем.
Бапти­стов в Дергунах оказа­лось много, почти поло­вина села. Дома их выгля­дели солидно и ухоженно. На крышах отсут­ство­вали теле­ви­зи­онные антенны. Смот­реть бого­про­тивные теле­про­граммы, веру­ющие люди отка­зы­ва­лись. Зато дружно настра­и­вали радио­при­ём­ники на волну далёкой Канады. Эфир нёс оттуда божьи пропо­веди. Замор­ских церков­ников власти почему-то не глушили. Рабо­тали баптисты стара­тельно и добро­со­вестно. Спирт­ного в рот не брали. Пред­се­да­тель колхоза не мог нара­до­ваться. Районное парт­ру­ко­вод­ство отно­си­лось к ним с недоверием.
– Пони­маешь, – растол­ковал мне поло­жение дел Пётр, – шесть дней в неделю баптисты пашут, как кони. А в воскре­сенье наотрез отка­зы­ва­ются выхо­дить в поле. Вера, дескать, не позво­ляет им трудиться в этот день. Идут в свой молит­венный дом поклоны бить. А мне началь­ство холку мылит за плохую культ­про­свет работу. Простой меха­ни­затор, какой-нибудь Вася Похмелкин, никогда не пойдёт напе­рекор райкому: коли прикажет ему начальник рабо­тать в воскре­сенье – значит, выйдет в поле. И пашет. А эти …
От возму­щения Пётр сморщил лицо и махнул рукой.
– Так ведь веру­ющие шесть дней подряд вкалы­вают, – возразил я, – а твой Вася Похмелкин всю неделю квасит. Пред­ставляю, сколько он в воскре­сенье напашет.
– Да кого это колышет, – кипя­тился Пётр. – В нашей стране, как в армии: коли началь­ство прика­зало, – выполняй, и не хрена разду­мы­вать. Ответь чётко «Есть!», а потом гуляй на все четыре стороны, пей, блуди. И все довольны. Дисци­плина! Меня вот, к примеру, поста­вили бороться с рели­ги­озным дурманом, и я не перечу, чётко отвечаю началь­ству «Есть!», пово­ра­чи­ваюсь через левое плечо и иду … в сельпо.
– По-другому никак нельзя, – весело засме­ялся Пётр, – иначе анархия, волюн­та­ризм и всеобщее угне­тение рассудка.
С рели­ги­озным дурманом районные власти боро­лись упорно и после­до­ва­тельно. Время от времени по их приказу сносили буль­до­зером молит­венный дом. Через день-другой веру­ющие возво­дили на том же месте новый храм, и все повто­ря­лось. Кто-то из горячих голов пред­ложил однажды райкому провести экспе­ри­мент: оста­вить веру­ющих на какое-то время в покое. Дескать, без гонений бапти­стам самим скоро наскучит молиться, и община в полном составе пере­клю­чится на одоб­ренный сверху атеизм.
Однако никто из районных руко­во­ди­телей так и не решился на столь риско­ванный экспе­ри­мент. А вдруг они и впрямь отре­кутся, с кем же тогда бороться партии? Вместо этого отцы района решили в очередной раз усилить пропа­ганду пере­до­вого марк­систско-ленин­ского учения – науч­ного атеизма.
Пётр Фёдо­рович, зани­мав­шийся в ту пору военно-патри­о­ти­че­ским воспи­та­нием моло­дёжи, успешно провёл мили­та­ри­зи­ро­ванную детскую игру «Зарница». Красные, как поло­жено, побе­дили синих. Районные власти высоко оценили это и решили именно Петра бросить на идео­ло­ги­чески важный участок работы: на борьбу с рели­ги­озным дурманом. С бапти­стами, хотя те и были пого­ловно непьющие, у Петра сложи­лись добрые отно­шения. Веру­ющие пони­мали, что человек он подне­вольный, делает то, что прика­зы­вают сверху. Пётр в свою очередь убедился, что пере­убеж­дать веру­ющих дело небла­го­дарное и махнул рукой. Для отчёт­ности он, конечно же, распекал бапти­стов. Чтобы вести дискуссии более пред­метно, подко­вался, прошту­ди­ровал библию. На наиболее часто зада­ва­емый колхоз­ни­ками вопрос: так есть ли все-таки Бог, уже не спешил отве­чать отри­ца­тельно. Пастор Йоганн Тиссен, или Иван Адамыч, ценил его. В одном частном разго­воре обмол­вился даже: «Хорошая голова у Петра, только дураку доста­лась. Хоть и глупости говорит, но красиво. Не пил бы столько, вполне мог бы у нас пропо­веди читать».
…Доярка Людмила Фогель оказа­лась вполне совре­менной девицей. В меру плотной, в меру кокет­ливой, в меру симпа­тичной. Щеки её были румяны и туги, глаза задорно блестели, серый халат топор­щился там, где и поло­жено. Смот­реть на неё было приятно. Заве­ду­ющий фермой, коре­на­стый, плохо выбритый мужчина в мятой кепке и кирзовых сапогах, отвел нас в красный уголок фермы и дели­катно прикрыл дверь.
Интервью с пере­довой дояркой полу­чи­лось странное.
– Давно на ферме рабо­таете? – Спрашиваю.
– Не скажу, – кокет­ни­чает доярка. – Зачем вам это знать?
– Мне это знать, – говорю,– верно, ни к чему, а вот чита­теля подобная пикантная деталь непре­менно заинтересует.
Людмила зате­ре­била кончик платка, опустила глаза и напрочь замкну­лась. Я пытался навести её на нужную тему, подска­зывал готовые ответы: может метод у неё какой хитрый, или кормит она коров как-то по-особому. Девушка не подда­ва­лась на мои прово­кации и упорно молчала. Через полчаса я окон­ча­тельно выдохся.
– Чего это вы все меня одну пытаете? – Возму­ти­лась вдруг Людмила. – Верка ещё лучше меня гово­рить может.
– И до Верки дойдёт очередь, – успо­коил я.
– А вы, правда, из самой Москвы? – Обожгла меня взглядом пере­довая доярка.
– Точнее не бывает, – говорю. – А может, скажешь, кто ещё рабо­тает в вашей бригаде?
– Господи, да зачем вам это? Спро­сите лучше у завфермы, Захара Нико­ди­мыча, он всех наших доярок напе­речёт знает, – снова застен­чиво зате­ре­била платочек Людмила.
Пётр Фёдо­рович несколько раз просо­вывал голову в дверь, делал страшное лицо и нетер­пе­ливо стучал согнутым пальцем по часам. Дескать, не мучайся ты с ней, завя­зывай, дел ещё невпроворот.
Я сдался. Милая девушка Фогель умуд­ри­лась не отве­тить ни на один мой вопрос. Тайна высоких надоев так и оста­лась нераскрытой.
– Все, – сдался я, наконец, – ты побе­дила, впредь буду писать только о дрово­секах. С молоком завязываю.
Выйдя с фермы, я стал невольным свиде­телем разго­вора Петра с сель­ским жителем. Одет тот был неброско: торс крестья­нина обтя­гивал проса­ленный ватник, на голове приплюс­нутая кепка, серые поло­сатые штаны мягко ниспа­дали на грязные кирзовые сапоги. Судя по выма­занным мазутом рукам, – механизатор.
– Ну а сам-то ты куда смотрел? – Возму­щался Пётр.
– Так я ж тоже был выпивши, – хрипел трак­то­рист. – Откуда мне было знать, что он под куст зава­лится. И ноги ещё вытянул, как ненормальный.
– И что же ты ему прямо так по ногам и проехал трактором?
– А то! Сапоги всмятку. Новё­хонькие. Он их в городе на заказ шил. У него же нога ненормальная.
– Была, – поправил Пётр, – теперь без двух. Наверное, пить завязал с горя. В боль­нице-то не попьёшь.
– Щас, – хмыкнул трак­то­рист, – разбе­жался. Он с мужи­ками в палате скиды­ва­ется. Там ведь как: у кого ноги есть, те в магазин за рыга­ловкой гоняют. А он лежит под одеялом, как барин, только отхлёбывает.
Трак­то­ристы, как выяс­ни­лось, были как раз из тех самых правильных, то есть готовых рабо­тать даже в воскре­сенье. Опре­де­лили их в тот воскресный день на вывоз навоза. Для начала они, как поло­жено, выпили крас­ного вина. Бормо­туху в большом коли­че­стве завезли неделю назад в сельпо. Произ­вели сей напиток Закар­пат­ские вино­делы. Назвали его патри­о­тично – «Червонное». Оно отли­ча­лось отменной убойной силой и чрез­вы­чайно доступной ценой. Это особо ценили сель­чане. После «Червон­ного» друзьям крепко полег­чало. Они умуд­ри­лись даже сделать пару ездок. Затем трудовой запал угас. Пришлось кинуть на пальцах, кому ехать в сельпо. «Червонное» к тому времени раску­пили более удач­ливые труже­ники. Остался лишь дорогой, но шибко забо­ри­стый «Горный дубняк». После дубо­вого нектара рабо­тать и вовсе расхо­те­лось. Друзья выгребли из мятых штанов всю остав­шуюся налич­ность, Фёдор завёл трактор и поехал за подкреп­ле­нием. Однако по пути железный конь неожи­данно опро­ки­нулся в кювет. Меха­ни­за­тора это нисколько не огор­чило, и он нетвёрдой походкой продолжил путь. На обратной дороге его ждал приятный сюрприз: чья-то забот­ливая меха­ни­за­тор­ская душа проявила соли­дар­ность – выдер­нула повер­жен­ного желез­ного коня на тракт. Фёдор тяжело вска­раб­кался в кабину, дал полный газ и … Что было дальше, он помнил урыв­ками. До боль­ницы обез­но­жен­ного друга подбросил сосед, проез­жавший мимо на мото­цикле с коляской.
– Ведь какой герой­ский народ у нас! – Восхи­щался по дороге к машине Пётр. – Ноги у друга всмятку, а он о сапогах его думает, выпивку ему носит в боль­ницу. Такие молодцы, каких только дел по пьянке не натворят, но коли надо – и под танк сиганут, с гранатой. Домой вернётся – вся грудь в орденах.
Фантазия уводила Петра все дальше от совре­мен­ности. Патри­о­ти­че­ская работа с моло­дёжью не прошла бесследно. Заметно было, что лихость нетрезвых меха­ни­за­торов импо­ни­рует ему больше, чем трудовая, но скучная жизнь баптистов.
– Есть ещё в жизни место подвигу, – грустно резю­ми­ровал он, – а тут сиди, отписывайся.
– Так мы с тобой от вчераш­него подвига не отошли ещё, – удивился я.
– Вспомнил, – махнул рукой Пётр, – когда это было. Солнце уж в зените, а у меня ни в одном.
Молит­венный дом бапти­стов походил на сель­ский клуб. Внутри добротные скамейки для паствы, чистые полы, сияющие окна. Все срабо­тано добротно, с любовью. На сцене вози­лись с аппа­ра­турой молодые люди, настра­и­вали элек­тро­ин­стру­менты к вечерней службе. Две скромно одетые девушки натя­ги­вали кумач с библей­ским изре­че­нием. Пастор Иван Адамыч, внешне не отли­чимый от других сельчан, в сером сирот­ском костюм­чике, с досто­ин­ством привет­ствовал нас.
– Адамыч, ты же торже­ственно обещал мне в прошлый раз не вовле­кать в свою культ­ра­боту моло­дёжь, – укориз­ненно покачал головой Пётр. – Вон сколько новеньких привадил.
– Не я привёл их сюда, а господь Бог им дорогу указал, – смиренно ответ­ствовал пастор.
– Лучше бы он им в драм­кружок дорогу указал, – вздохнул главный районный атеист. – На носу областной смотр само­де­я­тель­ности, а у нас Чичи­кова играть некому, Фидулин ногу сломал по пьянке. А у тебя вон, какой ансамбль хоралы поёт.
– Погляди, – повер­нулся ко мне Пётр, – сколько у них веру­ющий народ на опиум жерт­вует. Не спра­шивая разре­шения Адамыча, Пётр бесце­ре­монно снял со стены фанерный ящичек для пожерт­во­ваний и открыл крышку. Плотно слежав­шиеся купюры ласкали глаз. Пожерт­во­ваний меньше пяти рублей не наблю­да­лось. Преоб­ла­дали денежные знаки десяти и двадца­ти­пя­ти­руб­лё­вого достоинства.
– Что за народ, – опеча­лился Пётр. – На религию денег не жалеют, а сдать взносы на родной ДОСАФ не допро­сишься. Я, когда работал там, само­лично за каждым членом бегал, угова­ривал, пожертвуй, мол, двадцать копеек на родную армию. А они все, как сгово­ри­лись: денег нет. В конце лета, дескать, под расчёт получим, – тогда и дадим. А где-нибудь, на Чукотке, к примеру, солдатик наш без ружья мается, клас­совый враг в лицо ему оска­лился, а тому бедо­лаге и стрель­нуть не из чего, народ на ружье пожмотился.
– Смотри, Адамыч, будешь массы смущать, – закроем твою бога­дельню, – громко и как-то даже теат­рально прикрикнул вдруг Пётр Фёдорович.
– На все воля божья, – смиренно развёл руки Адамыч.
– Чего это ты с ними так строго? – полю­бо­пыт­ствовал я, когда мы отошли доста­точно далеко от молит­вен­ного дома. – Пусть люди лучше молятся в воскре­сенье, чем трак­то­рами друг другу ноги утюжить.
– Так ведь без стро­гости с ними никак нельзя, – Пётр посмотрел на меня, как на недо­умка, – завтра утром каждое сказанное мной слово в райкоме знать будут. Тут в секте полно созна­тельных граждан. Стра­тегия, брат! А теперь за дело. Пред­се­да­тель уже заждался нас.
В колхозной столовой оказа­лось неуютно и гряз­но­вато. Пона­чалу я даже разо­ча­ро­вался: неужто не могли выбрать для банкета место поуютнее. Но пред­се­да­тель прошёл столовку насквозь, открыл непри­метную дверь и пригласил нас широким жестом. Тут был совсем другой коленкор: поли­ро­ванный дере­вянный стол уставлен тарел­ками с соле­ньями, жаре­ными цыпля­тами, поми­до­рами, огур­цами, розо­выми ломтями сала. На стене одоб­ренный сверху набор картин: три бога­тыря, мишки на лесо­по­вале, девятый вал Айва­зов­ского и незна­комка Крам­ского. На окнах зана­вески. Пить, правда, пришлось из стаканов. Разлили снова «Белого аиста». Пред­се­да­тель принёс с собой мешок из плотной бумаги. Как оказа­лось, доверху напол­ненный бутыл­ками. Темп сель­чане задали такой, что через час я уже потерял всякое ощущение реальности.
– Что там за анек­доты расска­зы­вают у вас в столице? – Поин­те­ре­со­вался у меня пред­се­да­тель, хрустя огурцом.
Я выдал навскидку пару безот­казно смешных анек­дотов. Они были опро­бо­ваны в самых разных компа­ниях и осечки не давали. Однако на сей раз ожида­е­мого смеха я так и не услышал. Все задум­чиво смот­рели на меня и молчали. Зоотехник даже крякнул с сожалением.
– Послушай-ка теперь ты действи­тельно смешной анекдот, – потерев руки, начал он. – Значит так, приходит как-то кум до кумы .…
Анекдот оказался непри­вычно длинным и напо­минал скорее русскую былину или ирланд­скую сагу. Кроме выше назван­ного кума и кумы, в нем принимал участие ещё целый ряд действу­ющих лиц: вечно пьяный, но смека­ли­стый русский мужик, большой люби­тель свиного сала хохол, прижи­ми­стый еврей, щедрый, но неда­лёкий грузин, наивный узбек, туго сооб­ра­жа­ющий, но метко стре­ля­ющий чукча, оборо­тень в погонах мили­ци­о­нера. Через равные проме­жутки времени комната огла­ша­лась громовым хохотом, но зоотехник продолжал повест­во­вание. К концу анек­дота народ изрядно выдохся, и интен­сив­ность смеха снизи­лась. Впрочем, и концовка оказа­лось не столько смешной, сколь поучи­тельной. Я понял, в чем была моя ошибка: здешний народ жил спокойно и разме­ренно. На коротком город­ском анек­доте они не успе­вали сосре­до­то­читься и уловить суть. Нето­роп­ливый крестьянин разо­гре­вался медленно, как трак­торный мотор.
– Ну, ты даёшь, Кузьма! – пред­се­да­тель вытер ладонью слезы. – Откуда ты их только берёшь?
После неиз­вестно какого по счету стакана лица моих собу­тыль­ников стали расплы­ваться. Остаток вечера смутно сохра­нился в памяти. В гости­ницу я попал далеко за полночь. Поспать в ту ночь удалось плохо. Гости­ничная постель вытво­ряла чудеса: ходила ходуном, раска­чи­вала меня, как на волнах. Потом она вообще взбе­си­лась, встала вдруг на дыбы и сбро­сила меня на пол. Я отча­ялся усми­рить её, махнул рукой и заснул прямо на пыльном прожжённом сига­ре­тами коврике.
Разбудил меня хриплый пету­шиный крик. Все тело было покрыто мураш­ками. Спать без одеяла оказа­лось ужасно холодно. На тумбочке у кровати кто-то преду­смот­ри­тельно поставил бутылку пива, рядом положил откры­валку. Я отпил глоток пива и пере­брался на кровать. Она к тому времени наконец-то угомо­ни­лась, согрелся, и снова заснул.
– Спишь, – услышал я вдруг сквозь дрёму чей-то укориз­ненный голос, – а в это время кто-то, может быть, домну заду­вает. Со страшной силой.
Ещё более помятый Пётр Фёдо­рович сидел за столом и задум­чиво рассмат­ривал прибитый к стене отрывной кален­дарь. На листке круп­ными крас­ными буквами стояло: День метал­лурга. И впрямь праздник!
– Люда Фогель инте­ре­со­ва­лась вчера весь вечер, когда же ты, наконец, напи­шешь про неё? – Грустно вздохнул Пётр. – Я разъ­яснил девушке, что ты именно сего­дняшней ночью соби­рался над очерком работать.
– Когда же это она успела спро­сить тебя? – Удивился я. – Мы же вчера вроде бы вместе ушли с фермы. Вместе с тобой анек­доты за столом травили. Её в нашей кампании не припомню.
– Отвечаю: в клубе, на танцах. Ты-то отру­бился вчера, а мне ещё и на танцы в клуб пришлось идти: за тебя и за того парня. Куль­турную работу среди девушек проводил. Если мы ими зани­маться не станем, то баптисты умыкнут их души. С мест­ными хлоп­цами разъ­яс­ни­тельную работу провёл. Потом пил с ними на мировую. Господи, какую же гадость потреб­ляют крестьяне.
Пётр гадливо помор­щился. Глаза его были красны, усталы и задум­чивы. Одна из пуговиц на пиджаке сирот­ливо обвисла, ботинки потем­нели от утренней росы, в волосах сирот­ливо приюти­лось куриное пёрышко с прилипшим помётом.
– Господи, какой же шмурдяк пьют работ­ники сель­ского хозяй­ства! – вздохнул Пётр.
… В «Свободной еван­ге­ли­че­ской общине», куда мы с женой случайно забрели, закон­чи­лось пение, прихо­жане, не спеша, рассе­лись по своим местам, слово взял пастор. Я пригля­делся и ахнул, батюшки, да, действи­тельно, это тот самый пастор Йохан Тиссен из села Дергуны.
– Я рад сегодня привет­ство­вать в нашей общине доро­гого гостя, – торже­ственно начал Иван Адамович,- пастор Фогель приехал к нам из Аугс­бурга, чтобы поде­литься, чем живут там сегодня наши братья и сестры.
Упитанный пастор Фогель тяже­ло­вато взгро­моз­дился на трибуну и обра­тился к пастве с привет­ственным словом. Я пригля­делся к посланцу из сосед­него города и не поверил своим глазам: это был тот самый райко­мов­ский безбожник Пётр Шлыков, Петруччо, распе­кавший когда-то пастора Тиссена. Со времени нашей первой (и последней) встречи, бывший безбожник заметно попра­вился. Лицо его приятно округ­ли­лось и приоб­рело здоровый румянец. Немецкая жизнь явно пошла на пользу глав­ному район­ному атеисту. Пётр поймал мой взгляд, узнал и удив­лённо округлил глаза. Не прерывая пропо­веди, он неза­метно сделал мне рукой знак: подожди, дескать, не убегай после службы. Закончив изли­яния, батюшка ещё минут пятна­дцать отвечал на вопросы обсту­пивших его прихожан, приглашал посе­тить их его общину.
Осво­бо­див­шись, наконец, Пётр с широкой улыбкой устре­мился мне навстречу.
– Какие люди в нашей бавар­ской глуши! – воскликнул он.
– Никак пере­стро­ился? – Полю­бо­пыт­ствал я.
– Раска­яв­шийся грешник вдвойне дорог Богу, – рассме­ялся Пётр. – У меня теперь шансов попасть в рай поболе твоего будет.
– Не сомне­ваюсь, – пора­до­вался я за бывшего атеиста. – Ты, Петруччио, всегда был ближе к началь­ству. А почему вдруг Фогелем зовёшься, а не Шлыковым?
Вместо ответа Пётр помахал кому-то рукой и прикрикнул по-хозяйски:
– Людка, чего прячешься! Иди к нам!
Только тут я заметил стоящую в сторонке пышную даму. Её бедра туго обтя­ги­вали белые брюки, высокий бюст соблаз­ни­тельно просве­чивал сквозь прозрачную блузку.
– Неужто та самая знатная доярка Люда Фогель? Какими судь­бами? – Удивился я и тут же дога­дался. – Так вот почему ты теперь Фогель!
– Это Петька уломал меня сюда прие­хать, – Людмила кокет­ливо толк­нула супруга локтем в бок. – Мы ж после вашего отъезда из Дергунов через пару месяцев и поже­ни­лись. Потом уж, как собра­лись ехать в Германию, он и фамилию мою взял. Тоже Фогель теперь.
– Такую встречу обмыть надо,- подмигнул Пётр. – Пошли, я здесь один кабак знаю, – зака­ча­ешься! Господи, какую дрянь мы пили в Союзе? Приснится порой – аж телом дёрнусь.
– А как же «Белый аист»? – Удивился я.
– Вспомнил! Когда это было? А после того аиста была ещё и пере­стройка, и борьба с алко­го­лизмом. Забыл?
– Grüß Gott! – привет­ство­вала нас хозяйка гастштете в наци­о­нальном бавар­ском платье. – Пиво или поесть хотите?
– Три пива, хозяйка, есть не будем, на диете, – улыб­нулся Пётр и неза­метно втянул живот. Через пару минут перед каждым из нас стояла запо­тевшая кружка с пивом.
Людмила с удоволь­ствием сделала глоток, игриво толк­нула пастора Петера и по-мате­рински погла­дила по голове. Ново­ис­пе­чённый пастор поведал, что в тот самый вечер, когда я отча­янно сражался в гости­нице с озве­ревшей кроватью, он охмурил- таки знатную доярку. Именно за это местные хлопцы чуть не намяли ему бока. Пере­ехав в Германию, Фогель пару лет маялся без работы, сильно попра­вился и чуть было не спился. Выбраться из кризиса помог дядя Людмилы, тот самый пастор Иван Адамыч. Сначала он уговорил Петра сходить с ним на службу в молит­венный дом, а там и пошло… Язык у Петра Фёдо­ро­вича всегда ведь был хорошо подвешен. Да и Библию главный районный безбожник прошту­ди­ровал в своё время. Так что пастор из него получился.
…В уютной бавар­ской гастштете тихо наиг­ры­вала музыка. Лучи захо­дя­щего солнца дроби­лись в пивных кружках и янтар­ными пятнами оседали на скатерти. За окном хрипло пере­го­ва­ри­ва­лась дрозды.
– Господи, какой же шмурдяк мы пили! – Вздохнул Пётр.
– Ка-ра-шо! – Кивнул нам толстый баварец в кожаных штанишках с помо­чами, сидевший за соседним столиком. Жена его привет­ливо улыб­ну­лась нам, подняла кружку с пивом и доба­вила почему-то: «Калинкa-малинкa!».