О, МАРИАННА
Роман-путе­ше­ствие

(Отрывок из второй части)
И тут на меня вдруг опро­ки­ну­лась страшная догадка: а может, и того вели­че­ствен­ного, бога­тыр­ского леса, в котором мы с папой в Крас­но­у­фимске соби­рали земля­нику, тех могучих, упира­ю­щихся в небо дере­вьев, которые столько лет были для меня символом всего самого прекрас­ного на свете, – может и их уже нет? Люди в алчности своей готовы всё погу­бить. Вполне возможно, – в Крас­но­у­фимске имелась лесо­пилка, это было мне известно, поскольку заве­ду­ющим этой лесо­пилки был наш сосед, вернее, не сосед, а хозяин той комнаты, от которой для нас отго­ро­дили пять метров жизнен­ного простран­ства за печкой. Нам очень повезло – у заве­ду­ю­щего лесо­пилкой не случа­лось недо­статка в дровах, топили круглые сутки, и у нас за печкой всегда было очень тепло. Возможно, это даже спасло нам жизнь есть было нечего, но мы не мёрзли.
Нужно отдать спра­вед­ли­вость совет­ской власти – ни одна эваку­и­ро­ванная семья не оста­лась на улице, всех как-то распи­хали: хоть в сарай, хоть в барак, хоть в какое-то обще­житие, хоть в каче­стве подсе­ленцев в комнату к местным. Мы тоже оказа­лись подсе­лен­цами, но хозяину вовсе не светило такое поло­жение, чтобы мы пута­лись у него под ногами. Надо пола­гать, и мои роди­тели не обра­до­ва­лись перспек­тиве жить при семье с один­на­дцатью детьми. Но проблема была решена: хозяин привёл двух рабочих, досок, слава Богу, хватало, отго­ро­дили закуток за огромной русской печью, и у нас появи­лись собственные, отдельные пять метров, да ещё и с дверью. Благо­даря этой двери я научи­лась считать до трёх. До двух я уже умела – мне самой было два года. Но дверь была сколо­чена из трёх досок, и прихо­ди­лось считать их «одна, две и ещё одна». Сразу вместе три как-то не вмеща­лись в моё двух­летнее сознание.
Из тех же казённых досок соору­дили метровой ширины топчан и крошечный столик, за которым папа, пока его не отпра­вили на фронт, сочинял свой очередной роман. Нет, я преуве­ли­чиваю: твор­че­ский период оказался короче. Мои непу­тёвые роди­тели, удирая 16-го октября из Москвы, не дога­да­лись взять с собой не то что кастрюльку или миску, но даже и ложку. Прибыли в совер­шенно чужой незна­комый город как к тёще на блины. «Здрасте, а вот и мы!» Но! – писчей бумагой папа не позабыл запа­стись, захватил непо­чатую пачку в пятьсот страниц. Очень быстро выяс­ни­лось, что это огромное богат­ство: на фронте у всех были мужья, братья, сыновья, а пись­мишко напи­сать не на чем – нет ни клочка бумаги. «За один лист давали два яйца», – вспо­минал папа. Он отложил напи­сание романа до лучших времён и принялся ходить по окрестным деревням и менять бумагу на еду. Из чего можно заклю­чить, что приураль­ские крестьяне ещё не были окон­ча­тельно разо­рены колхозной системой, у них води­лись не только картошка и полба, но и курочки-несушки.

Одна, годо­валая девочка у хозяев вскоре умерла от воспа­ления лёгких. Наверно, матери было жалко её, но она утешала себя, гово­рила: «Ничего, ещё рожу».
Из десяти остав­шихся ребя­тишек неко­торые оказа­лись почти моими ровес­ни­ками, мы играли во дворе, а иногда и у них в комнате, где стояла большая, блестящая, нагру­женная горкой бело­снежных подушек нике­ли­ро­ванная кровать. Возможно, на ней спали роди­тели. Все дети спали на полу, накры­ваясь своими кожушками.
Однажды мы не играли, а просто сидели и разго­ва­ри­вали с Санькой, который был на два года старше меня. Мне к тому времени уже испол­ни­лось три года. В какой-то момент я заме­тила, что дети укла­ды­ва­ются спать, и поняла, что мне пора уходить. Но Санька не хотел, чтобы я ушла, и принялся пугать меня:
– Тебе нельзя выхо­дить за дверь.
– Почему? – удиви­лась я.
– Там немцы.
– Ну и что?
Вообще-то я не особенно пове­рила ему: когда я пришла к ним, никаких немцев в кори­доре не было.
– Они тебя убьют, – сказал он.
Я знала, что «убьют» – это что-то нехо­рошее, страшное. И тут в комнату вошла одна из старших сестёр Саньки.
– Почему они её не убили? – спро­сила я.
– Она не еврейка, – нашёлся Санька. – А ты еврейка. Они только евреев убивают.
Я знала, что такое немцы – немцы наши враги, из-за них война, но что такое евреи не знала.
– Вот ты высу­нешься, и они тебя сразу убьют.
Я решила поосте­речься и подо­ждать, пока кто-нибудь откроет дверь.
Тогда можно будет посмот­реть, есть там немцы или нет.

Кори­дорчик, который отделял их дверь от нашей, был не длиннее трёх метров. Он тоже был отрезан от их комнаты – ради того, чтобы мы могли входить в свою. Эта пере­го­родка оказа­лась очень удачной: огромная чугунная плита, примы­кавшая к печке, частично оказа­лась в кори­дор­чике, и мама могла разо­греть на ней котелок перловки, которую удава­лось выстоять в очереди в Дере­во­об­де­лочном техни­куме. Это было един­ственное высшее учебное заве­дение в Крас­но­у­фимске, и в нём студентов по утрам кормили перловой кашей. Почему-то студенты не всегда съедали всю кашу, и тогда остатки прода­вали эваку­и­ро­ванным. Встать в очередь нужно было не позднее шести, а двери столовой откры­ва­лись в восемь. Простоять на соро­ка­гра­дусном морозе два часа было невоз­можно, поэтому папа и мама меня­лись – стояли в очереди попе­ре­менно. Получив свой котелок, они бежали домой (вообще-то бежать в такой мороз тоже невоз­можно, пере­хва­ты­вает дыхание). По дороге перловка засты­вала и превра­ща­лась в ледышку, но на горячей плите она оттаивала.
Потом папу отпра­вили на фронт. До этого он был осво­бождён от воин­ской повин­ности из-за врож­дён­ного порока сердца, однако в 42-м уже брали всех, даже инва­лидов. Забрали его весной, когда было тепло, и мама вполне могла сама стоять в очереди хоть два, хоть три часа.
А в тот вечер (папа уже был на фронте) мы с Санькой сидели и сидели у них в комнате, и как назло, никто не приходил и не открывал дверь, а я боялась высу­нуть нос в кори­дорчик. Мама в это время в исте­рике мета­лась по всему дому, бегала даже во двор и на второй этаж (дом до Рево­люции принад­лежал какому-то купцу), но загля­нуть к соседям не дога­ды­ва­лась. Я очень хотела спать и сказала Саньке:
– Давай выйдем вместе. Тебя немцы всё равно не убьют.
Он обра­до­вался моему пред­ло­жению, наверно, ему и самому хоте­лось спать. Мы открыли дверь, и никаких немцев там не было.
Лес, безусловно, был весьма соблаз­ни­телен для лесо­пилки. Начи­нался он сразу же за городом, прямо за последним домом. Сказочный, волшебный лес… Неужели его нет? Не нужно думать об этом, я всё равно никогда не поеду в Крас­но­у­фимск и не узнаю правды. Но помнить его буду всегда… Может быть, и он будет меня помнить? Он ведь живое суще­ство, ему должно найтись место в раю…