---

Кофе, Бог и Госдума.
КАК И ПОЧЕМУ МЕНЯЕТСЯ РУССКИЙ ЯЗЫК?

Когда меня­ется значение слова, это озна­чает, что проис­ходят глубинные процессы в обще­ственном сознании и в системе ценно­стей. Например, со сменой эконо­ми­че­ской системы в России такие слова, как «карьера», «амбиции», «прак­тич­ность», поте­ряли нега­тивную окраску. Лекси­ко­граф Ирина Левон­тина профес­си­о­нально наблю­дает за круп­ными смыс­ло­выми сдви­гами в языке. Она ведущий научный сотрудник Инсти­тута русского языка, кандидат фило­ло­ги­че­ских наук, автор попу­лярных книг о русском языке. Книга Левон­тиной «Русский со словарем» (2011) вошла в шорт-лист премии «Просве­ти­тель», в 2016 году вышла еще одна ее книга – «О чем речь». Сегодня в составе группы специ­а­ли­стов Левон­тина рабо­тает над созда­нием «Актив­ного словаря русского языка». В феврале она высту­пила с публичной лекцией на тему «Новые слова, новые люди, новые ценности» в одной из улья­нов­ских библиотек в связи с тем, что этой библио­теке было присвоено имя Влади­мира Даля. Это событие стало отправной точкой для этого интервью.

– Даль, безусловно, мне очень близок. Я всю жизнь зани­маюсь состав­ле­нием словарей и как лекси­ко­граф могу сказать, что словарь Даля совер­шенно пора­зи­телен. Он очень хорош и намного опередил свое время. Про Даля действи­тельно есть много анек­дотов (например, про «замо­ла­жи­вает»), пожалуй, он грешил тем, что помещал в свой словарь слова, суще­ство­вание и функ­ци­о­ни­ро­вание которых недо­ста­точно подтвер­ждено. Но это – детали, главное, что он составил прекрасный словарь. Словарь Даля отли­ча­ется от словарей, которые были до и после него, тем, что это ненор­ма­тивный словарь. Русская лекси­ко­графия тяго­теет к норма­тив­ному уклону, поэтому люди раздра­жа­ются и возму­ща­ются, когда в словарь хотят поме­стить какое-нибудь «некра­сивое» слово. Но почему? Слово должно быть в словаре, пусть и со всевоз­мож­ными поме­тами, иначе как мы узнаем, что оно стили­сти­чески окра­шенное, в конце концов, как оно пишется. Словарь Даля – это словарь именно живого русского языка, и он пока­зы­вает, насколько язык шире того коди­фи­ци­ро­ван­ного, норми­ро­ван­ного лите­ра­тур­ного языка, который мы знаем по другим словарям. В словаре Даля мы видим слова, которые не встре­чаем в речи, зато видим связи между словами. Даль как лекси­ко­граф мне еще близок тем, что я тоже люблю в языке не «правиль­ность», не норми­ро­ван­ность, а его живое движение. И я инте­ре­суюсь языко­выми изме­не­ниями, ведь все новое приходит пона­чалу как ошибка и раздра­жает пури­стов (как говорил Черно­мырдин, «никогда такого не было – и вот опять»). «Нет такого слова», – часто говорят люди, когда слышат незна­комое слово.

– Неужели вы допус­каете, что когда-нибудь будет разре­шено гово­рить «звОнит»?

– Что значит – разре­шено? Вы гово­рите про норма­тивный подход. Даль не ничего не разре­шает и не запре­щает, а просто фикси­рует то, что есть. Что каса­ется «звОнит», тут инте­ресная ситу­ация. Дело в том, что есть некий общий акцен­то­ло­ги­че­ский, то есть связанный с ударе­нием, процесс. Во многих подобных глаголах ударение сдви­га­ется, скажем, у Пушкина читаем: «Печной горшок тебе дороже, ты пищу в нем себе варИшь». А сейчас мы говорим – «вАришь». Анало­гично: «дарИшь» – «дАришь». То, что раньше было нормальным, сейчас изме­ни­лось. И никто этого не заметил!
Вообще, язык меня­ется в прин­ципе, и обычно люди этого не заме­чают. Но иногда неко­торые меня­ю­щиеся слова попа­дают в поле зрения. Вот и слову «звонить» не повезло. Оно под влия­нием этой общей тенденции давно бы обрело форму «звОнишь», но в какой-то момент оно попало в фокус внимания, стало упоми­наться в различных работах по куль­туре речи, по этому ударению стали отли­чать интел­ли­гент­ного чело­века от неин­тел­ли­гент­ного, куль­тур­ного от некуль­тур­ного. И теперь, я думаю, глагол «звонить» в отно­си­тельной безопас­ности: пройдет время, еще сто глаголов изменят ударение, а про «звонить» люди будут знать – все что угодно, только не «звОнит».
Это типичная ситу­ация. Если возьмем слово «кофе», то с ним вообще смешная история. Люди всегда думали, что кофе мужского рода, а сейчас его стали употреб­лять в среднем. Но все как раз наоборот. В спра­воч­никах начала ХХ века гово­ри­лось, что кофе – сред­него рода, ошибочно и не реко­мен­ду­ется употреб­лять «кофе» в мужском роде. Если вы читали эмигрант­скую лите­ра­туру – Набо­кова, Газда­нова, – то у них кофе везде сред­него рода. А то, что слово «кофе» должно быть в мужском роде, приду­мали боль­ше­вики. Они вообще любили ради­кальные решения. Но если мы откроем словарь Ушакова сере­дины 1930-х годов, то мы там прочи­таем: кофе – мужского рода и как допу­стимый разго­ворный вариант – сред­него. То же мы читаем и в боль­шин­стве других словарей, тут ничего не изме­ни­лось. Я веду к тому, что словам на -о, -е в русском языке есте­ственно быть сред­него рода, и те из них, что раньше были мужского рода, посте­пенно пере­ходят в средний. Скажем, метро ¬– оно ведь тоже было мужского рода. Вспомним песенку в испол­нении Утесова: «Но метро сверкнул пери­лами дубо­выми, сразу всех он седоков окол­довал». И газета была – «Москов­ский метро». Потом слово перешло в средний род, но этого никто не заметил, никаких криков и призывов учить русский язык не было: случи­лось, и всё. Но слово «кофе» было заме­чено и стало камнем преткно­вения. Теперь ситу­ацию пере­ло­мить трудно: все выучили, что только мужской род, это стало делом прин­ципа. Так часто бывает, таково развитие языковых процессов.

– То есть вы пред­ла­гаете куль­турным людям больше не содро­гаться, когда говорят «звОнит»?

– Нет, содро­гай­тесь, пожа­луйста. Дело в том, что язык – двой­ственный объект сложной природы. Он, с одной стороны, похож на природный объект: он живет по своим внут­ренним законам и не зависит от воли конкрет­ного чело­века. Скажем, тысячу лет назад в неко­торых серб­ских диалектах все ударения пере­дви­ну­лись на один слог вперед. Почему? Произошло что-то вроде текто­ни­че­ского сдвига, а это совер­шенно природная вещь. С другой стороны, язык – куль­турный объект, а куль­тура пред­по­ла­гает пред­став­ление о ценно­стях. Неко­торые языковые явления и свой­ства приоб­ре­тают ценность, даже сверх­цен­ность, как случи­лось с ударе­нием в слове «звонит», а также с разными произ­но­си­тель­ными нормами (например, когда мы слышим какое-то южное произ­но­шение, оно нам кажется некуль­турным). Неко­торые языковые особен­ности имеют более высокий статус, неко­торые – более низкий. Поэтому мы слышим неко­торые слова и опознаем их как соци­ально чуждые, куль­турно враж­дебные. «Красава», «вкус­няшка» – есте­ственно, я такого никогда не скажу, и если человек это говорит, то я как-то сжимаюсь и отно­шусь к нему хуже, хотя, каза­лось бы, ничего страш­ного: это всего лишь слово, и его почему-то произнес добрый начи­танный человек.

– Да, академик Лихачев никогда бы не сказал «годо­васик»…

– Он бы много чего не сказал, не сказал бы даже те вещи, которые я говорю, потому что это другая поко­лен­че­ская норма, уж про «годо­ва­сика» я молчу…

– Есть ли в развитом языке эсте­ти­че­ский критерий нормы? Например, когда пишут «доброе время суток», меня слегка пере­дер­ги­вает: мне эта фраза кажется некра­сивой, но мне трудно объяс­нить почему…

– Это опять же куль­турная состав­ля­ющая языка. Она пред­по­ла­гает оценку, пред­по­ла­гает понятия вкуса, престижа и статуса, и есть люди, которых мы готовы считать арбитрами.
– Это зависит от коли­че­ства людей, которые исполь­зуют или не одоб­ряют некую конструкцию языка?
– Нет, от каче­ства этих людей. Мы не можем объек­тивно дока­зать, что какая-то фраза красива или некра­сива. В языке полно тавто­логий, семан­ти­че­ских аномалий, и это нормально. Для языка важно наличие людей, которых все мы готовы признать хоро­шими носи­те­лями языка. Скажем, пока был жив академик Лихачев, он имел непре­ре­ка­емый авто­ритет – не в том смысле, что все его утвер­ждения были правильны, а как образ­цовый носи­тель русского языка: раз он так говорит, значит, так можно, так хорошо и красиво.

– А старые москов­ские актеры?

– Это каса­ется только произ­но­шения, но это орфо­эпи­че­ская норма, которая ушла, уста­рела: «дощщь» и «по средАм», «фОльга» и «кетчУп» – все это ушло и нечего об этом жалеть, потому что язык меня­ется. Если совре­менные грамотные носи­теля языка, которых мы все готовы признать грамот­ными, говорят фольгА, кЕтчуп и йОгурт, то надо признать, что норма изме­ни­лась. Лидия Чуков­ская много писала про падение языковых нравов, но иногда ее претензии пора­зи­тельны и непо­нятны. Например, она считала безгра­мотной фразу «смириться с чем-то» и наста­и­вала, что можно только «смириться перед чем-то» или «прими­риться с чем-то». Но эта норма ушла. Откуда мы это знаем? Потому что люди, которых мы считаем хоро­шими носи­те­лями языка, говорят «смириться с чем-то». Всё!

– Как вы отно­си­тесь к так назы­ва­емым «граммар-наци» и явля­е­тесь ли вы таковой?

– Совер­шенно не являюсь. Кроме того, сомне­ваюсь в их суще­ство­вании, по-моему, это какой-то фантом. Кроме того, те люди, которые терро­ри­зи­руют других по поводу ошибок, как правило, сами не очень хорошо владеют русским языком, обычно они владеют каким-то огра­ни­ченным набором правил.

– Когда читаешь совре­менные пресс-релизы, видишь, что обычно это абсо­лютно безжиз­ненные шаблонные тексты, постро­енные по одной схеме: по пору­чению кого-то в рамках чего-то прове­дено такое-то меро­при­ятие, на котором присут­ство­вало порядка такого-то коли­че­ства людей, далее пафосная цитата от первого лица. Можно ли с этим бороться? Это же мертвый язык…

– Это такой профес­си­о­нальный жаргон, который форми­ру­ется в любой профессии. Почи­тайте заклю­чения врачей, там тоже будут свои штампы. Даже я, когда пишу заклю­чение для суда, тоже следую каким-то шаблонам. Это удобно для воспри­ятия людьми опре­де­ленной специ­аль­ности. Если любой текст будет писаться как стихо­тво­рение и в нем будет какая-то компо­зиция, при этом компо­ненты смысла распо­ло­жены в разных местах, то его будет труднее воспри­ни­мать. Для свежего чело­века это, конечно, непри­ятное пере­жи­вание. Если таким языком пишутся не пресс-релизы, а журна­лист­ские публи­кации, то это уже глупо: обычный чита­тель не нани­мался читать этот птичий язык, ему хочется, чтобы было инте­ресно и напи­сано обычным языком.

– Почему язык чинов­ников так легко пере­ко­че­вы­вает в СМИ – как напрямик, так и посред­ством пресс-служб?

– Смотря какие СМИ. Если журна­лист ленив, то он близко к тексту изла­гает то, что ему сказали. Хороший профес­си­о­нальный журна­лист пере­ра­ба­ты­вает мате­риал, который полу­чает, изла­гает его в соот­вет­ствии с жанром, требо­ва­ниями издания, своим инди­ви­ду­альным стилем. Тогда не будет копи­ро­вания языка чиновников.

– Есть такие слова, которые словно скло­няют журна­ли­стов к их употреб­лению, особенно если слово пригля­ну­лось первому лицу региона, например, слово «кластер». У нас тут появился даже «казачий кластер». Нужно ли проти­во­стоять этому соблазну?

– Слово «кластер» имеет смысл, иногда его полезно употре­бить. Но употреб­лять слова бездумно и не к месту вообще плохо, причем любые слова, включая руга­тель­ства и научные термины. Языком надо поль­зо­ваться созна­тельно, понимая, что ты гово­ришь и как окра­шено то или иное слово. Это важнее, чем абстрактные требо­вания правильности.

– Прихо­ди­лось ли вам стал­ки­ваться с таким явле­нием, когда чинов­ники разного уровня гнут под себя орфо­графию русского языка? Например, пишут с большой буквы «прави­тель­ство».

– Есть общее правило, которое пред­по­ла­гает, что в собственных наиме­но­ва­ниях, которые состоят из нескольких слов, с большой буквы пишется только первое слово. Но наши чинов­ники, чтобы себя возвы­сить, с большой буквы пишут каждое слово. Например, Госу­дар­ственная Дума по общему правилу должна писаться так: Госу­дар­ственная дума. Если «госу­дар­ственная» опущено, тогда «дума» высту­пает в каче­стве собствен­ного наиме­но­вания и пишется с заглавной. Но реально пишут – Госу­дар­ственная Дума. Да, это прояв­ление почтения к себе и своей долж­ности. Есть латин­ское изре­чение: «И Цезарь не выше грам­ма­тиков». В данном случае Цезарь хочет быть выше.

– Что с этим делать? Смириться как со стихией?

– Это фило­соф­ский вопрос. В каких-то случаях можно что-то объяс­нить, в каких-то нет. Что каса­ется «Госу­дар­ственной Думы», с этим уже беспо­лезно бороться, потому что выпу­щено множе­ство офици­альных доку­ментов с такой орфографией.

– Ладно, Госдума – она большая. А как вам нравится – Улья­нов­ская Город­ская Дума?

– Это нехо­рошо, это нару­шает общие пред­став­ления. Я бы напи­сала – Улья­нов­ская город­ская дума, по общему правилу. Вообще, правила удобны, когда из них мало исклю­чений. А когда есть правило, а из него миллион исклю­чений, то это нельзя выучить. Люди, которые так пред­ла­гают имено­вать город­скую думу, заранее идут на то, что другие люди будут ошибаться.

– К вопросу о нормо­твор­че­стве в языке. У меня есть два спра­воч­ника Розен­таля, 1989 и 2015 года издания. Первый реко­мен­дует писать название рели­ги­озных празд­ников и постов с маленькой буквы: рожде­ство, пасха, святки и т. д. В позднем издании все это уже с большой буквы. Кто это решает?

– Напи­сание с прописных и строчных букв очень завя­зано на идео­логии. Если мы возьмем спра­вочник по орфо­графии и пунк­ту­ации 1956 года и посмотрим, как пишется слово­со­че­тание «воору­женные силы», то увидим: если воору­женные силы Совет­ского Союза, то это – Воору­женные Силы, если стран Варшав­ского дого­вора, то – Воору­женные силы, а если стран НАТО – воору­женные силы. Понятно, что это чистая идео­логия, которой уже никто не следует. Зато возникла проблема с рели­ги­оз­ными терми­нами. Ясно, что раньше слово «бог» писали с маленькой буквы, но после пере­стройки, когда на религию пере­стали насту­пать, наоборот, религия начала насту­пать, ситу­ация в корне изме­ни­лась, проис­ходит гипер­кор­рекция. Бог, конечно, пишется с большой буквы, если речь идет о моно­те­и­сти­че­ской религии, если это грече­ский античный бог, то, конечно, с маленькой. Но сейчас люди в порыве благо­че­стия и этих богов часто пишут с большой буквы. Часто неясно, что как писать. Я для словаря описы­вала слово «дар», и там было выра­жение – «святые дары». Я прокон­суль­ти­ро­ва­лась с кем только можно, и что мы видим? И в свет­ской, и в церковной лите­ра­туре «святые дары» пишутся по-разному, всеми возмож­ными спосо­бами: святые дары, Святые Дары, Святые дары, святые Дары – присут­ствуют все четыре вари­анта. Можно пред­ла­гать какие-то критерии и аргу­менты, но единого мнения нет. И дело не только во влиянии, а в том, как это разумно устроить.
Вы спра­ши­вали, кто это регла­мен­ти­рует? Есть орфо­гра­фи­че­ская комиссия Инсти­тута русского языка, которая засе­дает, прини­мает решения, они находят отра­жение в разных словарях. Но никаких законов тут не суще­ствует. В 1956 году были приняты правила русской орфо­графии и пунк­ту­ации, с тех пор они уста­рели, там сплошные «Воору­женные Силы», там не описы­ва­ются новые слова, но любая попытка издать новые правила орфо­графии и пунк­ту­ации натал­ки­ва­ется на сопро­тив­ление обще­ства: «Академия наук хочет все испор­тить! Хочет продать нас амери­канцам!» Это трудная вещь, нигде не напи­сано, как должны прини­маться нормы. Есть закон о русском языке как госу­дар­ственном, есть поста­нов­ление мини­стер­ства о реко­мен­до­ванных словарях, опять же при исполь­зо­вании русского языка как госу­дар­ствен­ного. В прак­ти­че­ском отно­шении есть ЕГЭ, спра­воч­ники, где есть нормы, проти­во­ре­чащие другим словарям. Как с этим быть? Сказать трудно. Я не считаю, что госу­дар­ство должно регу­ли­ро­вать орфо­графию, употреб­ление языка и так далее. Но в нормальном обще­стве есть инсти­туции, поль­зу­ю­щиеся обще­ственным уваже­нием и дове­рием. На мой взгляд, боль­шин­ство людей считает, что в Академии наук рабо­тают грамотные специ­а­листы. Если на словаре стоит гриф Инсти­тута русского языка АН, я бы как нормальный человек считала, что вряд ли там напи­сана ерунда. Хотя ошибки могут быть в любом словаре. Так что Розен­таль ни при чем: при совет­ской власти была одна ситу­ация, сейчас другая. Можете ссылаться на орфо­гра­фи­че­ский словарь Лопа­тина, который выпус­ка­ется нашим инсти­тутом. Он, кстати, опера­тивно реаги­рует на языковые изменения.

– Есть ли у русского языка, при всем его богат­стве и гибкости, пределы, которые ему недо­ступны, причем именно потому, что он – русский, а не иной?

– Если он чего-то не может, то он это заим­ствует. Все языки разные: у одних лучше полу­ча­ется одно, у других – другое. Слова легко заим­ству­ются, а вот разные виды силлабо-тони­че­ской поэзии лучше согла­су­ются с одними языками и хуже с другими. Да, бывают огра­ни­чения. Например, русский синтаксис не очень удобен для разных баз данных, торговых номен­клатур, потому что там удобнее едино­об­разие формы, а в русском языке слова скло­ня­ются, и это мешает. Из-за этого возни­кают всякие ново­об­ра­зо­вания типа «пастила со вкусом йогурт» и так далее. Языки – как люди, у них тоже разные склонности.

– В одной из статей вы писали, что язык сам асси­ми­ли­рует то, что ему нужно, и отбросит то, что ему не нужно. У других авторов, например, у Брод­ского, тоже было отно­шение к языку как к некой мета­фи­зи­че­ской сущности. Вы действи­тельно отно­си­тесь к языку как к живому орга­низму, мисти­че­скому субъекту?

– Мистики тут нет, но есть много зага­доч­ного и непо­нят­ного, такого, что мы, может быть, когда-нибудь поймем, но пока не пони­маем. Например, взять элемен­тарные словечки типа «ведь»: если начать описы­вать, как это рабо­тает, потра­тишь много страниц, да и то это будет неточно, настолько сложно это устроено. При этом любой простой или даже глупый человек, совер­шенно не заду­мы­ваясь, исполь­зует эти слова, потому что в голове для этого есть сложный меха­низм, и вот это на самом деле загадка.
Русский язык очень большой, и не стоит бояться, что он будет испорчен заим­ство­ва­ниями или что его можно как-то сломать. А вот то, что языки вообще нельзя уничто­жить, – это неправда. Языки, на которых говорит небольшое число людей, могут погиб­нуть. Для языка плохо не заим­ство­вания, не сленг, не мат, а плохо, когда он употреб­ля­ется мало или одно­об­разно. Например, в эпоху глоба­ли­зации ученые из разных стран, в том числе из нашей, пишут свои работы сразу по-английски, чтобы они стали доступны во всем мире. Но это приводит к тому, что их родной язык стано­вится инва­лидом, то есть вот этот сегмент языка – язык науки – усыхает. В неко­торых направ­ле­ниях, инте­гри­ро­ванных в мировую науку, и для русского языка есть такая опас­ность. Неко­торые темы уже трудно обсуж­дать по-русски. Но поскольку наша наука весьма оторвана от мировой, в целом пока такой опас­ности нет. Тем не менее ученым нужно прикла­ды­вать специ­альные усилия, чтобы не терять этот сегмент русского языка: надо писать на русском и препо­да­вать на русском, чтобы сохра­ня­лась преем­ствен­ность. А сейчас неко­торые молодые ученые даже кокет­ни­чают тем, что они не могут что-то сказать по-русски. Вот это действи­тельно опасно.

– Почему в последнее время так много людей делает ошибки в простых словах: «ни когда», «не причем»… Пере­стали отли­чать неопре­де­ленную форму глагола от глагола третьего лица насто­я­щего времени, то есть путают «-ться» и «-тся».

Чем меньше госу­дар­ство будет вмеши­ваться в язык, тем лучше
– Тут много разных причин: и интернет, и школьное обра­зо­вание, и прочее. Но есть одна любо­пытная вещь: изме­нился куль­турный статус грамот­ного письма. Когда мы считаем, что интел­ли­гентный человек не может писать с ошиб­ками, это наше огра­ни­ченное пред­став­ление. Многие куль­турные люди пушкин­ского времени писали с огромным коли­че­ством ошибок, более того, орфо­графия тогда не была четко регла­мен­ти­ро­вана, это уже потом лекси­ко­граф и филолог Яков Грот это все более-менее упоря­дочил. Большое значение грамот­ности прида­ва­лось в совет­ское время. Мы помним, как талант­ливые физики и химики не могли посту­пить в универ­ситет, потому что в сочи­нении нельзя было сделать больше одной-двух орфо­гра­фи­че­ских ошибок и трех-четырех пунк­ту­а­ци­онных. Для совре­мен­ного школь­ника этот уровень вообще недо­стижим. Сейчас бы по тем требо­ва­ниям никто не поступил. Раньше было невоз­можно, чтобы человек, который много знает и читает, писал бы негра­мотно. Теперь таких людей довольно много. Например, кто-то в детстве жил за границей, читал много книг, но пропу­стил тот период, когда дети пишут беско­нечное число упраж­нений. Так бывает. Поэтому статус орфо­графии, безоши­бочно отде­ля­ющей куль­тур­ного чело­века от некуль­тур­ного, утерян.

– Считаете ли вы, что должна быть госу­дар­ственная поли­тика в отно­шении языка, и если да, то каких вещей она должна касаться?

– Я считаю, что чем меньше госу­дар­ство будет вмеши­ваться в язык, тем лучше.
– А вот Франция, например, мето­дично продви­гает свой язык за преде­лами страны, прикла­дывая усилия, чтобы мир говорил по-французски.
– Мы часто ориен­ти­ру­емся на экспорт, но я считаю, что быто­вание русского языка в России важнее, чем продви­жение его за границу. Важнее повы­шать каче­ство обучения учителей русского языка, увели­чи­вать часы на изучение языка, улуч­шать программы, учеб­ники. А продви­жение языка в виде симпо­зи­умов в дорогих отелях Парижа, куда съез­жа­ются чинов­ники и произ­носят пустые речи, никому не нужно. Нужно другое. В русском языке много диалектов, многие из которых поги­бают. Если бы госу­дар­ство действи­тельно инте­ре­со­ва­лось русским языком, оно бы вкла­ды­вало деньги в диалек­то­ло­ги­че­ские экспе­диции, состав­ление диалек­то­ло­ги­че­ских карт и атласов. Это дела­ется в нашем инсти­туте, но возмож­но­стей мало: часто людям даже не выде­ляют денег на экспе­диции. Можно было бы поощ­рять состав­ление диалектных словарей в реги­онах: местные универ­си­теты могли бы это делать. Кроме того, есть реги­о­нальные вари­анты лите­ра­турной нормы, которые у нас долгое время или не призна­ва­лись, или оста­ва­лись на пери­ферии внимания. Счита­лось, что есть лите­ра­турный язык, на котором говорят в Москве и Петер­бурге, и диалекты. На самом деле это не так, потому что грамотные люди в Екате­рин­бурге говорят не так, как грамотные люди в Москве. Там есть разные слова типа «вехотка» (мочалка) или «муль­ти­фора» (прозрачный файл), которых за преде­лами области не знают, но так говорят в Екате­рин­бурге грамотные люди, носи­тели языка, значит, это лите­ра­турный язык. Такие явления есть в каждом городе, и описание реги­о­нальных вари­антов лите­ра­турной нормы нам еще пред­стоит. Люди часто в интер­нете обсуж­дают подобные вещи. «А как у вас назы­ва­ются зайчики на вербе?» – «Какие еще зайчики? Может, котята?» – «Котята? Это вы сережки на вербе так назы­ваете?» Вот что важно, а не то, чтобы «землю в Гренаде крестьянам отдать», то есть обучать где-то русскому языку людей, которым это не важно и неинтересно.

Есть много другого важного. Вот у нас в инсти­туте рабо­тает служба русского языка, куда можно позво­нить и бесплатно спро­сить, как что-то пишется или как построить фразу, например, как правильно писать – «откло­нения не выяв­лены» или «откло­нений не выяв­лено». И там сидит человек и отве­чает, что, согласно такому-то словарю, пишется так-то и так-то. Это прекрасное дело, это работа для народа, но такие вещи не финан­си­ру­ются, госу­дар­ство это не интересует.
Кроме того, невоз­можно продви­гать язык отдельно от всего осталь­ного. Если у нас будет хорошая инте­ресная жизнь, насы­щенная куль­турная программа, если все будут хотеть сюда прие­хать, ничего продви­гать будет не надо, люди сами будут хотеть выучить наш язык.

– Вы рабо­таете над созда­нием «Актив­ного словаря русского языка». Что это за словарь и зачем он нужен?

– Он активный, потому что там исполь­зу­ются слова неуста­ревшие, но не только поэтому. Известно, что словари делятся на активные и пассивные. Пассивные словари нужны для пони­мания, в них должно быть как можно больше слов, но описание должно быть кратким. В активном словаре необя­за­тельно много слов, но их описание должно быть исчер­пы­ва­ющим. Вам должны сказать не только что значит это слово, но как оно употреб­ля­ется, с каким пред­логом, в какой ситу­ации, с чем оно соче­та­ется, с чем нет, с какой инто­на­цией произ­но­сится и не может ли обидеть чело­века в опре­де­ленной ситу­ации. Мы привле­каем все возмож­ности совре­менной линг­ви­стики. Словарь состав­ля­ется под руко­вод­ством акаде­мика Апре­сяна. Мы дошли до буквы К. В словаре будет примерно 12 тысяч слов. Туда войдет основная лексика языка, потому что бывают еще крошечные словари на три тысячи слов, есть учебные словари на пять тысяч слов.

– Какими источ­ни­ками вы поль­зу­е­тесь для опре­де­ления актив­ности слова? Изме­ре­ниями частоты употребления?

– Актив­ность надо отли­чать от частот­ности: слово может быть не очень частотным, но без него не обой­тись в какой-то ситу­ации. Сначала мы целый год рабо­тали над слов­ником (списком слов, которые войдут в словарь), у нас коллектив из 12 человек, и по каждому слову мы решали голо­со­ва­нием, вклю­чать его или нет. И тем не менее до сих пор возни­кают вопросы: а зачем мы это слово вклю­чили, давайте уберем. Или наоборот: как мы могли пропу­стить такое слово? Давайте срочно вставим!

– Эксперт­ного сооб­ще­ства из двена­дцати человек достаточно?

– Кому-то может пока­заться, что наши решения не опти­мальны. Но это авто­ри­тетные специ­а­листы с большим опытом.

– Это словарь для изуча­ющих язык или для его носителей?

– Это научный словарь, он, скорее, для линг­ви­стов, для авторов словарей, которые на базе этого словаря могут строить учебные словари, словари сино­нимов, двуязычные словари.

– Что бы вы поре­ко­мен­до­вали совре­менным журна­ли­стам? Каких языковых ловушек следует избегать?

– Я бы поре­ко­мен­до­вала по возмож­ности отно­ситься к языку созна­тельно и не писать абы как. Даже если человек пишет коряво, но знает, почему он хочет писать именно так, то – на здоровье. Непри­ятно, когда человек пишет, не приходя в сознание.

Сергей Гогин

https://www.svoboda.org

---