«НЕПРЕДУГАДУЕМЫЙ»

Бабка подпрыг­нула в воздух легко и высоко, словно оттолк­нув­шись от неви­ди­мого помоста, вирту­озно повер­тела булочкой с кунжутом в руках, похожая на шаолинь­ского монаха, выпол­ня­ю­щего упраж­нение с шестом, и вдруг рухнула тяжелым трес­нувшим мешком на бетонные плиты лест­нич­ного проема. Морозов туго сглотнул, поше­велил пятерней и от души сплюнул в сторону проти­во­по­ложную бабке, про себя проклянув день сей божий, светлый и полный, до сих пор, успешных начинаний.

Это было не в его планах. Все это, скорее, даже просто рушило его неза­тей­ливый, но такой много­обе­ща­ющий, уютный, в коем-то веке, так удачно сложив­шийся план на сего­дняшний вечер. Тем более понял это Морозов, когда услышал прон­зи­тельный треск свистка за спиной. Медленно, словно демон­стрируя: «Я так и знал», кисло скри­вив­шись, он повер­нулся в его сторону. Навстречу ему и безды­ханно лежавшей на полу бабке насколько возможно спешно двигался сотрудник вокзальной службы с обслю­няв­ленным цинковым свистком, зажатым в зубах. Это была полная, скорее даже тучная женщина средних лет в синей брючной униформе. Она плавно раздви­гала воздух на стороны, будто бы идя по ягодицы в холодной воде, сильно косо­ла­пила, с трудом подни­мала ноги и потому шумно тёрла стоп­тан­ными башма­ками по полу. Кроме того, тяжёлая астма­ти­че­ская отдышка мучи­тельно душила ее – посви­стывая, она яростно сопела через рот, как тяжело экипи­ро­ванный аква­лан­гист, и произ­во­дила впечат­ление чело­века, кото­рому сиюми­нутно нужно откаш­ляться. Вся эта звуковая палитра, дири­жи­ру­емая синей унифор­мисткой, в общем, довольно сносно сгоди­лась бы для эталона звука, сигна­ли­зи­ру­ю­щего необ­ра­тимое надви­жение непри­ят­но­стей. И именно такое впечат­ление произ­вела она на Моро­зова – подко­лодная извер­ну­лась у него за пазухой, и он понял, что задер­жится здесь на n-ное коли­че­ство времени.

Морозов обер­нулся, взглянул на бабку и хотел было уже присесть, чтобы поближе осмот­реть ее, как не без удив­ления отметил, что та с пристра­стием бормо­тала какие-то руга­тель­ства в его сторону, то шипя, а то умолкая при этом. Да и выра­жение ее лица, однако, совсем не отда­вало стра­даль­че­ским, больным или жалким оттенком. Напротив, какая-то сата­нин­ская радость обуяла ею – она хихи­кала, причмо­ки­вала беззубым ртом и зло свер­кала очами, избегая, впрочем, прямого взгляда Морозова.

– Это что же вы себе позво­ляете, молодой человек – дипло­ма­ти­чески прямо, как и пола­га­ется столич­ному город­скому служи­телю, осве­до­мился грубый проку­ренный голос за спиной Моро­зова – это что же вы тут, однако за кощун­ство, батюшка, прояв­ляете? Безбожие, срам, стыд! – наби­рала обороты униформистка.
Морозов опешил. Странным пока­за­лись ему выбор слов и выра­жений с ее стороны, а явно грубый и неза­мед­ли­тельный выпад против него лично обес­ку­ражил его окончательно.
– Так она сама же, собственно, и споткну­лась… – начал было Морозов, но ему не дали закончить.
– Изуверг! Ты по что сей бедный одуванчик-то умертвил!? – восклик­нула унифор­мистка в этот момент, пере­ходя на «ты» – Ох боже мой, боженька, боже-боже – заве­ре­щала она, опас­ливо заглянув ему через плечо, и стала наскоро, но прилежно креститься. Подко­лодная опять шевель­ну­лась у Моро­зова в рубахе, вывер­ну­лась и поползла, похоже, глубже – куда-то в штаны. Морозов скоро обер­нулся к одуван­чику и чуть не пода­вился, словно ужаленный в гланду. Руки его затряс­лись, ноги размякли, по спине промчался противный судо­рожный озноб и на него вдруг напала глубокая, невы­но­симая икота. Жуткое зрелище пред­стало ему. Жуткое отчасти потому, что оно удиви­тельно точно соот­вет­ство­вало его личному, чёрному, насто­я­щему пред­став­лению о том, как должна выгля­деть смерть. Во всех ее мель­чайших подроб­но­стях. Наяву.

Бабка лежала уже навз­ничь, фанта­сти­чески неудобно подо­гнув, да, похоже, вывернув, хрупкие стар­че­ские руки. Старая каше­ми­ровая покрытая катыш­ками юбка высоко задра­лась, оголив почти полно­стью тонкие, обтя­нутые черными колгот­ками, ноги. А один башмак непо­нят­ного фасона слетел и лежал теперь поодаль, метрах аж в десяти от неё. Брошенная на улице обувь зача­стую вызы­вает ощущения непри­ятные. Как-то уж это так само собою понятно, что человек может поте­рять или выбро­сить зонтик, шарф, шапку, да что угодно. Но вот при виде беспри­зорной поно­шенной обуви мгно­венно скла­ды­ва­ется впечат­ление, что ее хозяину было плохо, что он теперь абсо­лютно беспо­мощен, что ему холодно, далеко он уйти не может, а скорее всего его просто отта­щили. Тем более противно Моро­зову было смот­реть на этот башмак, похожий на рези­новую калошу, в данной ситу­ации. Лицо же у бабки выгля­дело действи­тельно мёртвым, причём мёртвым уже давно. Кожа была нече­ло­ве­чески серого цвета и отвра­ти­тельно подробно обтя­ги­вала маленький череп. Морщины заметно разгла­ди­лись, а щеки глубоко впали в ее так широко, что, каза­лось, туда влезет зрелое яблоко, распах­нутый беззубый, черне­ющий дёснами рот. Редкие седые волосы бабки напо­ми­нали парик. Было видно сразу, что они не живут. Они, словно иглы, были навты­каны в искус­ственную ткань, торчали оттуда ровно и прочно, и лишь их кончики плавно раска­чи­ва­лись на сквоз­няке так, как, наверное, раска­чи­ва­ется тонкая рыбо­ловная леска. Моро­зова охва­тила жуткая паника. Будь он ребенком, он бы навер­няка не удер­жался и непре­менно наделал в штаны, во всяком случае он явственно ощутил, что контроль над своим мочевым пузырём он теряет. «Так боже мой, но я-то тут причём!?», отча­янно твердил Морозов себе под нос, но тут же довольно созна­тельно отдавал себе отчёт в том, что он, именно он и никто иначе, ибо в тот момент перон был абсо­лютно безлюден, очевидно прича­стен к «умерщ­влению бедного одуванчика».

И вот уже пани­че­ский испуг охватил Моро­зова, окунул его с головой в ледяную прорубь и стал давить, колоть, выво­ра­чи­вать и трясти все его суще­ство. Испу­гался он не за бабку, испу­гался Морозов за самого себя, за чертовски неудач­ли­вого, беспо­мощ­ного, а теперь еще, наверное, и абсо­лютно безза­щит­ного чело­века. И испуг его был оправдан. Никогда еще ранее Морозов – примерный граж­данин, честный и добро­по­ря­дочный человек – не был привлечён к ответ­ствен­ности какими-либо судеб­ными исками и не удоста­и­вался хотя бы и незна­чи­тель­ного внимания право­охра­ни­тельных органов. Он был до того примерным и скромным, что в простейших рутинных ситу­а­циях, сам того не желая, иногда выставлял себя полным и насквозь прозрачным идиотом. Так, например, однажды, будучи оста­нов­ленным поли­цией с целью проверки води­тель­ских доку­ментов, он, чего никогда не делают нормальные люди, да и он, впрочем, тоже, выскочил вдруг из машины и начал заис­ки­вающе протя­ги­вать свою холодную, бледную руку поли­цей­скому, ведомый искренним стрем­ле­нием пока­зать свое глубокое уважение к право­по­рядку в целом и к его конкрет­ному пред­ста­ви­телю в част­ности. Морозов сам поставил себя в эту унизи­тельную ситу­ацию тогда и дней этак десять после чувствовал еще непри­ятное и тоск­ливое ощущение в непо­жатой руке, словно бы она отросла не там, где ей пола­га­ется. И подобные глупые случаи нет-нет, да и проис­хо­дили с ним, но тот, в котором он оказался сейчас, являлся абсо­лютно исключительным.

Он почти уже потерял рассудок и буквально разры­вался теперь, терза­емый неосо­знан­ными, но в корне беспо­лез­ными позы­вами, направ­лен­ными во всевоз­можные стороны. То ему, вдруг, каза­лось, что немед­ленно надобно надеть бабке этот страшный башмак, якобы иначе она выглядит очень непри­стойно. То, вдруг, непре­менно нужно было распра­вить ей пере­ло­манные руки и повер­нуть ее набок, как учат всякого на курсах первой помощи. А то хоте­лось запла­кать и навзрыд расска­зать унифор­мистке, что он совсем-совсем не тот, за кого она его прини­мает, и, что он – открытый и добрый человек, который всего несколько минут назад ласково трепал маленькую девчушку по головке и угощал конфеткой, вот здесь же, за углом, у газет­ного киоска – совер­шенно не способен даже и в мыслях пред­ста­вить себе быть причастным к умерщ­влению кого бы то ни было.

Все эти и многие другие, менее уловимые мысли дребез­жали в его больной голове, словно крышка кипя­щего эмали­ро­ван­ного чайника, до тех пор, пока Морозов, затаив дыхание, не осме­лился еще раз взгля­нуть на лицо постра­давшей. И вот тут для него все реши­лось. Реши­лось окон­ча­тельно и к неопи­су­е­мому его душев­ному облег­чению, реши­лось в его, как подумал он тогда, пользу. Мёртвая до сих пор бабка теперь резво водила челю­стью и жева­тель­ными движе­ниями пыта­лась что-то раску­сить, стара­тельно и смешно сжимая тонкие губы при этом, чтобы, по-види­мому, это что-то не выро­нить. Тут раздался щелчок, словно бы лосо­сёвая икринка лопнула на зубах, и густая чёрная с бордовым отливом жидкость в неожи­данно большом коли­че­стве медленно потекла одуван­чику через рот, липко окра­шивая щеку и шею, затекая за воротник и соби­раясь в пуга­ющую лужу у ног Моро­зова. «А-а-а!!» – закричал Морозов побе­до­носно срыва­ю­щимся голосом – «Вы это видели?! Что это за театр тут разыг­ры­ва­ется??» – и повер­нулся в сторону сотруд­ника вокзальной службы. Та, однако, нахо­ди­лась уже довольно далеко от него. Удалив­шись на безопасное рассто­яние в сторону един­ствен­ного выхода, она изредка шептала теперь что-то в радио­пе­ре­датчик с длинной толстой антенной. Она была похожа сейчас на мощней­шего защит­ника регбий­ской сборной Австралии, встав в устра­ша­ющую стойку и раскинув руки широко в стороны, и не остав­ляла ни малей­шего сомнения в реши­мости ее действий. Моро­зову стало дурно. У него закру­жи­лась голова, отня­лись руки и он, бояз­ливо ступая, попя­тился, изрыгая непо­нятные выкрики, как вдруг замолк, стиснув зубы. Ловким и неуло­вимым движе­нием бабка стре­ми­тельно схва­тила его в паху, сдавила много­тон­ными тисками и крута­нула эдак раз несколько вокруг собственной оси. Дикая, лома­ющая боль связала Моро­зова по рукам и ногам, как моло­дого телёнка. Он согнулся, попя­тился еще на шаг, споткнулся о бабку и наконец увалился рядом с ней, содро­гаясь в болез­ненных конвуль­сиях. Сквозь тёмную пелену, Морозов смутно видел еще голубые разводы безмолвных сирен на стенах тоннеля, веду­щего к выходу из станции, и черные, опас­ливо прибли­жа­ю­щиеся, силуэты в фуражках. Подко­лодная отпу­стила его, обогнула чёрную лужу, виль­нула хвостом и исчезла в неиз­вестном направ­лении. Более Морозов не встречал ни бабку, ни синюю унифор­мистку ни разу в своей жизни.

William Norris, прико­ваный к кровати в Бедламе © Wellcome Library, London.

Прошло шесть твёрдых, как бараний череп, не жалея кото­рого Морозов безре­зуль­татно долбился о неру­шимую стену фактов, дока­зывая свою правоту, месяцев. Сначала его пыта­лись допро­сить. Потом ему пыта­лись объяс­нить. Потом ему пыта­лись дока­зать, но так ничего и не доби­лись в итоге и поса­дили с тех пор в белую изоли­ро­ванную комнату с чистым, синими печа­тями меченным, бельём, заре­шё­чен­ными окнами, горсткой утренних таблеток на пласти­ковом столе и безгра­мотным диагнозом «непреду­га­ду­емый», что был выписан бестол­ковым студентом по указанию ответ­ствен­ного за лечебный процесс профес­сора. Все это время Морозов не испы­тывал иных чувств, как глубокое разо­ча­ро­вание и неслы­ханную неспра­вед­ли­вость, а его надежда на благо­при­ятное разре­шение ситу­ации никак не хотела умирать. Но по ночам, когда его мозг немного пробуж­дался от дневной дозы меди­ка­ментов, к нему неусыпно прихо­дили картины из пока­занной ему на допросе записи с одной из камер видео­на­блю­дения вокзальной службы. Его чёрный силуэт снова и снова нена­вистно прыгал на раско­лотом черепе божьего одуван­чика и брезг­ливо вытирал ноги после о ее пропи­танную кровью юбку. И если в дверной глазок, врезанный наизнанку, загля­ды­вала вдруг любо­пытная сестра, ее взгляду откры­ва­лась одна и та же картина: забив­шись в дальнем углу сидело бесфор­менное неспо­койное суще­ство с широко, в сата­нин­ском оскале, разо­рванным черным бездонным ртом и зло свер­кало очами.

Berlin, 2006
.:. :.: .:.