Анже­лика Аста­хова. Mona Lisa’s smile

Плебей­ский роман
ПИКНИК
Отрывок из романа

Как Петухов оказался на кольцах никто не знал. Вот, черт… – прошипел Форшмак. Кто-то хихикнул, кто-то помор­щился. Форшмак, звучно сплюнув сквозь зубы, уничто­жающе глянул в сторону сидящих на скамье новобранцев.
– Дебилы. – процедил он.
Косой луч солнца ласково погладил его по голому потному загривку.
Маленькая фигурка в белом трико легко как ласточка сделала пару махов застывая вниз головой, затем сложи­лась в писто­летик как-бы прице­ли­ваясь в группу обал­девших мужиков. Ещё мах и Петухов зафик­си­ро­вался в обратном само­лёте. Форшмак почув­ствовал приступ тошноты. Петухов после очеред­ного маха застыл, вытя­нув­шись верти­кально и медленно развёл кольца в стороны. Солнечный свет прямым потоком обру­ши­вался на него сквозь просторные окна спортзала.
– Господи Иисусе…-пронеслось в тишине. – Кто-то из солда­тиков наскоро пере­кре­стился, огля­ды­ваясь на Форшмака. Тот сидел возбуж­дённый и красный как будто это он там сейчас выкру­тас­ничал. Пот висел каплями на его подбо­родке, щеках и даже смешно сверкал, пока­чи­ваясь на мочках ушей, очень похоже на женские бирюльки.
Петухов ещё раз крута­нулся, оторвался от колец и, сделав тройное сальто, опустился прямо на отме­ченное в мате место.
– …Заверни тебя в вату! – выру­гался Форшмак и сжал кулаки, унимая дрожь.
Он не понимал, что с ним проис­ходит и от этого злился. В груди у него ныло и болело, желудок свело судо­рогой, почки прыгали вверх-вниз, а по тазу разли­лась горячая волна стран­ного нежного удоволь­ствия. Он любил и нена­видел одно­вре­менно этого малень­кого чело­вечка, который сейчас одевал свои огромные прямо­угольные чёрной оправы очки, похло­пывал в ладони стря­хивая тальк и шёл прямо к нему. На зелёном крашенном полу за ним оста­ва­лись белой пыли отпе­чатки босых ног.
Форшмак, не дожи­даясь столк­но­вения встал, вытянул левую руку, свистнул в свисток и заорал: Стройсь!
Встав перед строем, он назвал три фамилии: тому, кто хихикал – наряд, тому, кто крестился тут – два наряда, тому, кто пискнул секунду назад втёр очки – три наряда вне очереди…
– Петухов, шаг вперёд!.. Какого хера разо­делся как бале­рина?! Марш в разде­валку! – А про себя подумал: Сучек, даже не вспотел!
На ужин была кирза с мясом. Черные ломти говя­дины напо­ми­навшие заржа­велые куски шин с трудом рвались руками. Каждый уткнув­шись в тарелку пытался хоть как-нибудь протолк­нуть в себя эту жратву, а Петухов уже стоял позади Аньки-раздат­чицы. Он покря­кивал, обращая на себя её внимание, вытя­гивал шею и квохтал тихо­нечко, непо­нятно что, пока она к нему не повернулась.
– Анечка, голу­бушка какое же у тебя нежное мяско, – пропел Петухов и улыб­нулся своей обез­ору­жи­ва­ющей улыбкой, – можно мне добавочки…
Анечка засму­ща­лась. Ей пока­за­лось что Петухов говорит не про еду. Она поте­ре­била кружевную накладку на волосах, опуская руку прошлась по вырезу в белом халате, большой рога­тиной поддела сразу две подмётки и шлёп­нула, не глядя в тарелку Пету­хова: На здоровьице!
– Дон Кишот… Дуль­синея вы моя Тобос­ская! – отбла­го­дарил её Петухов и, довольный собой, двинулся к своему месту.
В этот момент что-то произошло в кухне. Анечка вскрик­нула, ухва­тила подол халата и, отто­пырив его как можно дальше от себя, запры­гала высоко поднимая коленки, а затем и вовсе задрала юбку обма­хивая ею ошпа­ренный живот. Солдатня заго­го­тала, давясь перловкой и роняя на пол недо­жё­ванную еду. Анечка пришла в себя. Она тупо смот­рела прямо перед собой. Весь перед её халата был залит жирным пятном мясного сока.
Петухов занятый погло­ще­нием пищи ничего не заметил. Он отправлял последний кусок в горло, как если бы должен был прогло­тить саблю или камеру от вело­си­педа, подтал­кивая её паль­цами и пере­ма­лывая круп­ными здоро­выми зубами похо­жими на твёрдые зерна пере­спелой куку­рузы. Покончив с труд­но­стями, Петухов засосал в себя и кашу. Он пропо­лоскал рот вонючим корич­невым компотом, вытя­нулся как удав и с удоволь­ствием заявил:
– Прямо в соку была эта телка!
Столовая взорва­лась. Перед Пету­ховым возник весь заост­рив­шийся как игла Моша. На лице его крутился вихрь него­до­вания и смех стал утихать. Мошу не то чтобы все любили, но ценили, и даже очень. Моша мог раздо­быть что угодно и по сходной цене. Моша был безот­казный как наган. Спро­сите о чём-нибудь Мошу. Моша осечки не даст. На днях Моша с Пету­ховым о чем-то сове­ща­лись и Петухов задум­чиво говорил: Тут надо вдох­но­вение, без вдох­но­вения – никак… Вдох­новлял Моша Пету­хова мускатным вином и табаком. Петухов потя­гивал вино, дымил и чиркал что-то на бумаге. Понятно было, что состав­ля­лось послание, и адре­со­вано оно было, конечно, не Мошиной маме. А вчера вечером все видели Мошу и Анечку позади кухни у помойки. Лица их скрывал огромный букет, а целлофан, в который он был завернут, так нещадно скрипел, что невоз­можно было расслы­шать ни одного слова не только сторонним наблю­да­телям, но и самим участ­никам роман­ти­че­ской инсценировки.
Теперь Моша стоял против Пету­хова бледный как поганка, сверкал почер­нев­шими от гнева глазами и почти шёпотом выдав­ливал из себя:
– Не смей…Иуда…Убью!
– А как?! – поин­те­ре­со­вался Петухов.
На самом деле никаких видов на Анечку Петухов не имел. У него и самого бары­шень было хоть отбавляй. Вообще Петухов уже почти как будто бы считайте, что женился! Но сама мысль о том, чтобы сцепиться с кем-либо приво­дила его в полный восторг. Он поднял свой тощий зад, вдохнул воздух полной грудью и огля­делся вокруг. Понятно, что из Моши боец никакой, потому кто-нибудь должен был высту­пить за Мошу. Моша ещё мялся, когда толпа за ним разо­шлась как море и вышел Форшмак. Для него неожи­данно пред­ста­вился шанс уничто­жить, стереть в порошок, скру­тить в бараний рог захлест­нувшее его ранее неиз­ве­данное, трево­жащее чувство. Он приправил его общей обидой за това­рища и ответ­ствен­но­стью стар­шего брата. Сейчас он изба­вится, раздавит всё это вместе с Пету­ховым как вошь.
– Гнида! – Хищно прищу­рился Форшмак.
Оба разу­лись и разде­лись до трусов. Обмо­тали костяшки рук тряп­ками. Портянки Пету­хова, ещё бело­снежные от талька, аж похру­сты­вали. От кулаков Форшмака разли­вался едкий амми­ачный дух, так что, когда он поднёс их к лицу из глаз вышибло слезу. Она прока­ти­лась по пере­би­тому носу и упала на серый линолеум.
Наклонив голову Петухов попросил подер­жать его очки:
– Смотри, не сломай! – сказал он Моше. Моша бережно завернул окуляры в свой платок и убрал в нагрудный карман.
Без очков лицо Пету­хова как будто ещё умень­ши­лось. Близо­рукие глаза пока­за­лись безза­щит­ными, но быстро спря­та­лись под густыми бровями. Кончик крюч­ко­ва­того носа побелел, губы собра­лись в струну, которая подёр­ги­ва­лась и вытя­ги­ва­лась в улыбку.
Форшмак пошёл на против­ника сначала утюгом, потом само­варом, потом локо­мо­тивом. Петухов прыгал вокруг него нелепо и насмеш­ливо как Петрушка. Каза­лось неви­димые верё­вочки дёргают тряпичную куклу перед самым носом против­ника. Ни один из ударов не достигал цели. Петухов был неуловим. Форшмак сражаясь с воздухом, уже почти ничего не видел. Пот заливал ему глаза, трубы горели, со спины подни­мался пар. В сознании, если и было ещё таковое, вспы­хи­вали то там, то сям золотые рыбки пету­хов­ских насмешек. Внезапно белая вспышка осве­тила багровую сгуща­ю­щуюся пелену. Каза­лось в темя ему воткнули кол и вбили по самый кадык, так что ни вздох­нуть, ни выдох­нуть. Ещё секунда и свет померк в его глазах. Он шмяк­нулся на пол всей громадой мускулов, пере­ставших полу­чать какой-либо сигнал от мозга. Серая холодная пахнущая хлором хими­че­ская масса прогло­тила его.
Ни Форшмак, никто другой так и не поняли, как был нанесён един­ственный сокру­ши­тельный удар. Кто-то говорил, что видел Пету­хова взле­тев­шего в воздух и клюнув­шего Форшмака прям в черепок, но звучало это настолько неправ­до­по­добно, что не вызвало даже улыбки. Петухов тем временем нацепил очки, собрал монатки и пошёл в душ стирать портянки.
Уже поздно ночью, неслышно по-кошачьи Петухов выбрался из казармы, не глядя сунул руку под крыльцо. Оттуда разда­лось недо­вольное рычание, но тут же стихло. Недавно ощенив­шуюся суку Петухов подкарм­ливал, и она исправно сторо­жила его заначки. Сейчас он достал бутылку мускат­ного вина, початую им ещё поза­вчера, придавил камушком перед собой лист бумаги, и, полу­лёжа напо­добие мике­лан­же­лов­ского Адама, закурил само­крутку. Ночь была тихая, ясная. Петухов смотрел ввысь и улыбался, время от времени мелкими глот­ками поса­сывая из бутыли. Он слушал тишину, раство­рялся в ней. Тишина была напол­нена разно­об­раз­ными, еле улови­мыми звуками. Слыша­лось почмо­ки­вание и поса­пы­вание щенят из-под крыльца. Майский жук пролетел и, трес­нув­шись о ветку, тяжело как каштан упал на землю. Его ухватил смет­ливый ёжик и с хрустом умолотил на месте. Из травы на утоп­танную дорожку выпрыг­нула полевая мышь, а может лягушка, за ней – другая… Но вот на дороге появи­лась тень, от которой и мышки, и лягушки тут же попря­та­лись, и Петухов разма­шисто нашко­рябал на бумаге

Йошкин Кот.

Март куро­лесит. Нехотя в развалку
На свалку мусора выходит Йошкин кот.
Он срал на инва­лидную каталку
И подтирал свой зад об антрекот.
И блеск клыков его лобзает ветер.
Луны до тупости прекрасное лицо
Сияет как…сияют только дети
Упрятав в рот венчальное кольцо…
Он обещал…И Ладога под снегом
Воро­ча­лась, стонала, но спала…
А сердце прыгало и захо­ди­лось бегом
И жарило во все колокола!
Всё обещал он в неусыпном бденьи.
А в темной раме тёмного стекла
Пред ним маячило чудесное виденье
Покуда ночь совсем не истекла…
Дверь приот­кры­лась будто между прочим
Глазами серыми в меня вцепи­лась дочь
– Когда вернёшься?
– Может ближе к ночи…-
Шептали губы, чмокнув щеку…Ночь.
Пришла…прокралась по углам порхая…
Свали­лась замертво…-комарик прописчал
И слыша­лось: Какая ж я плохая!
Но всё-таки он что-то обещал…
Зачался день. На площадь фарисеи
Вытас­ки­вали лавки и товар…
А взгляд скользил то вспыльчив, то рассеян:
Ну, только попа­дись мне эта Тварь!..
Гранатным заревом взры­ва­лась на сегменты
Грудная клеть, и в жесть исступлена,
Из узких зрак в глаза цвета поленты
Пролила крас­ного Тоскан­ского вина…
Мир полыхнул, послы­шался от всюду
Шум крыл прозрачных призрачный стрёкот.
А на заборе преда­ва­лись блуду
Раба Когтей и Мартен Йошкин Кот.

Он только что закончил писать, как услышал шум. В тени кустов и дере­вьев, ломая ветки, неумело скры­ваясь, двига­лась чело­ве­че­ская фигура. По частым вздохам и повиз­ги­ва­ниям Петухов опре­делил: Шуршит ля фам…
Мелькнул красной тряпицей плащик, сверк­нули полные икры ног и выбив­шийся из-под плаща кружевной ворот­ничок. Петухов запо­до­зрив неладное, змеёй скользнул следом. Он прита­ился в тени возле отходов. Из воню­чего бака вылез котяра. Шерсть его лосни­лась и воняла будто выма­занная нефтью. Он отирался здесь что бы отбить свой запах прежде чем выйти на охоту. Чё те надо? – спра­ши­вала чело­века дерзкая разбой­ничья морда. Петухов ухмыль­нулся в ответ, но преду­пре­ждению не внял. Он тоже был подстре­каем охот­ни­чьим инстинктом. Он уже чуял запах преда­тель­ства и преступ­ления, и запах этот исходил не от него, не от женщины в красном плащике, а с другой стороны забора. Лёгкий ветерок доносил до чутких ноздрей подстывший авто­мо­бильный выхлоп, дым мари­хуаны и мужские голоса…Трое…нет, четверо – уточнил Петухов, и, как только женщина скры­лась в проёме забора, бесшумно, но реши­тельно двинулся следом.
Анечка прикла­ды­вала мокрые салфетки к крас­ному пятну на животе, ойкала и всхли­пы­вала. Ей стыдно было как она опро­сто­во­ло­си­лась перед мужи­чьем, но боль от ожога вытес­няла это чувство. К тому же мысли её сами по себе ползли совсем в другом направ­лении. Впервые в жизни на неё направ­лено было столько мужского внимания. Моша, такой умный, такой роман­ти­че­ский с букетом не полевых цветов, но очень на них похожих. Она смот­рела с восхи­ще­нием на огромные разно­цветные ромашки, гигант­ские коло­коль­чики невы­но­симо фиоле­то­вого цвета и возвы­ша­ю­щуюся над всеми ними белую розу всю как будто выма­канную в сахарный песок. И где только растут такие цветы? – мечта­тельно приза­ду­ма­лась она, пома­хала салфеткой, чтобы осве­жить её и, заново приложив к ожогу, поморщилась.
– Не пойду никуда. – решила Анечка и рассла­би­лась. Пред­ло­жение исхо­дило от мужика, приво­зив­шего продукты. Анечка совсем его не знала и ей было непо­нятно чегой-то он её так сразу прямо в ресторан зовёт… Она подошла к зеркалу, глянула на себя, тут же поджала живот, распря­мила плечи, но долго так выстоять не смогла… – Может я красивая?! Вон, и Петухов с Форшмаком из-за меня подра­лися… – При чём тут был Форшмак Анечка не просе­кала. – Эх, лучше бы меня Петухов в ресторан пригласил…Да разве ж от него дождёшься…И жрёт за троих! – и доду­мала – Зараза!
Уж сколько времени она рабо­тала на кухне, и ни разу ещё не была не только в ресто­ране, но и просто хоть бы в столовую кто сводил. Как, наверное, приятно прой­тись по залу, сесть за столиком, может даже не при ламповом осве­щении, а со свечкой… А на кухне такая ж вот дурёха, вся потная в жарище и парище будет стараться, тебе гото­вить, официант тоже будет бегать на раздаче… Можно вина спро­сить, какое там Моша Пету­хову доставал…Анечка подна­ту­жи­лась и вспом­нила Мускатное… Почув­ствовав себя совсем подко­ванной дамой Анечка с тоской глянула на раскрытый шкаф. Из его рта жарким языком свисал летний шёлковый плащ ни разу ещё ею не надё­ваный по случаю полного отсут­ствия случая…Этот пламе­не­ющий кусок материи решил все, и она отпра­ви­лась осве­житься. Вернув­шись в комнату минут через десять с лёгким ознобом Анечка поскорее достала розо­венькое платье. Чего-то в нем не хватало. Взяв кружевную накладку для волос, села на стул и быст­рыми привыч­ными движе­ниями наскоро приме­тала её к вороту платья. Шитье уняло дрожь в руках, и девушка уже поспо­койнее оделась, пощи­пала пухлые щёчки, надела туфельки без каблучков, остав­шиеся ещё с выпуск­ного бала. Последним она наки­нула плащ.
– Господи, какая я красивая! Как мак! – крута­ну­лась перед зеркалом на носочках и выско­чила за дверь.
Грузовик подъ­ехал к заправке и припар­ко­вался позади шашлычной. Неболь­шого роста, но креп­кого тело­сло­жения води­тель хлопнул дверью, постоял привыкая к земле и прошёл, разминая затёкшее за день тело. Оста­но­вился у выпи­рав­шего из стены крана и закатал рукава потрё­пан­ного пиджака. Сняв с головы «ародром» зажал его подмышку, развязал шейный платок и, намочив его под струёй воды, протёр лицо, воло­сатую грудь и плечи. Затем сполоснул платок, снова повязал его и, водрузив неиз­менный кепарь на затылок, вошёл в заведение.
– О, Артист нари­со­вался! – Разда­лось из угла.
За столом сидела по-обык­но­вению одна и та же компания. Мужчина подошёл напря­жённо, ожидая пригла­шения. Каждый вечер проис­ходил один и тот же ритуал. Он уже почти месяц столо­вался здесь в долг. «Пока совсем на ноги не вста­нешь, да!?» – Говорил ему Харя. Место это так и назы­ва­лось «У Хари», хотя на вывеске и было напи­сано «Кебаб». Харя широко улыбался:
– Что ты стал как кость, садись! Работу кончил поесть, попить надо…Совсем уморился ты, зачем так много рабо­таешь! От капли работы даже лошади дохнут…
Вошедший быстро прошмыгнул на указанное место. Вскоре перед ним стояла тарелка с жарким. Кто-то справа под одоб­ри­тельный кивок главаря налил стакан вина. Пока он ел остальные молча играли в карты. После второго стакана Харя задум­чиво, почти по-отечески, продолжил:
-Я тебе говорил, Гóген, дэвушку тебе надо завести, краса­вицу! Ты ж у нас Артист! – И Харя показал глазами на кино­афишу прямо над своей головой. Оттуда на него скосо смотрел мужик, купа­ю­щийся в зелени. Что-то в резких зверо­ватых чертах было между ними общего, но особую схожесть прида­вало обоим наличие шейного платка. Фильм назы­вался «Гоген», но Харя делал упор по-своему.
– Уже. – Коротко ответил Гóген.
– Ай, какой молодец! – разве­се­лился Харя – Кто такая?
– Анька-раздатчица.
– Раздат­чица – это хорошо!
– В ресторан поведу сегодня.
– Смотри, какой ресторан здесь у нас! Ешь, пей сколько угодно. И моро­женное есть и обслу­жи­вание. Всё есть! Всё здесь! –широко и госте­при­имно развёл руки Харя.
Гоген огля­делся. То, что он видел трудно было назвать ресто­раном. Сюда не захо­дили, даже по большой нужде, даль­но­бой­щики. Едва сделав заправку, не выходя из кабины, они валили дальше. Зато круг­ло­су­точно впол­зали и выпол­зали наркодиллеры.
– Ты, Гóген, как дэвушку везти соби­ра­ешься, не в грузо­вике же?.. – оторвал его внимание главарь. – Маль­чики, возь­мите вчерашнюю арбу и прово­дите Гогена на свидание. Для хоро­шего чело­века всё должно быть хорошим. Красиваю машину, красиваю девушку! Так ведь, Гóген? А мы пока шарики наду­вать будем, флажки повесим. Мы ей пол так надраем, что она как фигу­ристка перед нами по нему кататься будет. Я сам с неё пыль буду сдувать! – С этими словами Харя поднёс к носу руку и вдохнул с неё порошок.
Гóген и ещё трое других быстро встали и послушно двину­лись к выходу.
– Быстро только, чтобы моро­женное не растаяло… – разда­лось за их спинами хозяй­ское напут­ствие, – …и цветочек не завял!
К Гогену подскочил молодой, но уже сильно опустив­шийся прихво­стень, и всучил пласти­ковую ромашку.
Гоген взял цветок. Ему было очень нехо­рошо, но поде­лать он ничего не мог, а потому скрутил прово­лочный стебель, смял головку и сунул всё в карман пиджака.
– Что ты делаешь, Артист? – преду­предил его один из «маль­чиков» по прозвищу Бармалей. – Цветочек надо доста­вить целенький, непомятенький…
Гоген равно­душно махнул рукой и ответил:
– Оправится.
Влезли в красивую синюю машину похожую на акулу. Машина была моло­до­жёнов, оста­но­вив­шихся на ночь глядя «У Хари». Они спро­сили какое дежурное блюдо на ужин. Харя расплылся в улыбке и ответил «Петух жареный», и те потом бегали по заднему двору двумя живыми факе­лами, подтал­ки­ва­емые длин­ными жердями поближе друг к другу.
– И умерли в одно­часье – повторил Бармалей вчерашнее заме­чание Хари. – все-таки Харя – большой философ, – заметил он, завёл мотор и выехал на дорогу.
– Понра­вился тебе кебаб, Артист? – угод­ливо, пере­нимая инто­нации Хари, задал вопрос. Теперь он был за глав­ного, остальные или слушали, или отве­чали ему.
– Да.
– А я думал тебе педики не нравятся! – сказал, рыганул и выжал газ.
К казармам подъ­ез­жали тихо, медленно, уже затемно. Последние метров двести катили машину вручную. Отды­хали поку­ривая травку. Затем Гóген вытащил ромашку, разо­гнул стебель, распе­тушил лепестки. Ещё поку­рили. Луна сияла так, что в голове стоял невы­но­симый звон.
– Ну, что, Артист, дуй давай за булками, пока не усохли! – приказал Бармалей Гóгену.И тот поплёлся к дыре в досчатом заборе. Остальные сели в открытой настежь машине.
Гóген услышал прибли­жение Анечки, отодвинул доску и протянул ей навстречу руку. Как только кончики её холодных от волнения пальцев оказа­лись в его ладони он сильно сжал их и потянул к себе, заставляя преодо­леть порог страха и сомнения, овла­девшие девушкой.
– Целую Ваши ручки, маде­му­а­зель. – промур­лыкал он, щекоча усами влажную кисть её руки вплоть до запя­стья. – Он знал, как надо обхо­диться с женщи­нами. Быстро, реши­тельно, не давая им одуматься. Выпро­став другую руку из-за спины протянул ромашку:
– Я Вас заждался…
-Мои любимые… – ойкнула Анечка с застен­чивой радо­стью и только после, уже на ходу мусоля пластику, поду­мала: как на могилке…
-Что это мы по темноте, да по кустам… – обиженно, немного замедляя ход насто­ро­жи­лась она.
– Машина… тут… рядом… – он отвечал коротко, придавая голосу лёгкость и уверен­ность, одно­вре­менно забегая вперёд и увлекая Анечку за все ещё холодные пальчики.
Действи­тельно, сразу за рощицей пока­за­лась машина. Она лежала на дороге как крупная рыба, разбро­савшая в стороны плав­ники дверей.
– Красота какая! – восхи­ти­лась Анечка, едва пере­водя дух. Она снова приоста­но­ви­лась, разду­мывая с какой же стороны ей подходить…Собралась было направо, на переднее сиденье, но спутник потянул её влево.
Подойдя вплотную Анечка обна­ру­жила что в машине сидят ещё люди. Она вежливо накло­ни­лась и сунула внутрь свой любо­пытный носик.
– Здрасьте Анечка, не будьте жеман­ничка! – разда­лось из салона. И три свин­ские рыла захрю­кали на неё обнажая железные зубы.
Анечка так и застыла. Кавалер, ещё минуту назад такой галантный, вдруг бесце­ре­монно ухватил её за полные бедра и грубо напирая всем корпусом, начал вдав­ли­вать её как пасту в тюбик. Анечка заар­та­чи­лась, по – осли­ному упираясь одере­ве­нев­шими руками и ногами. Гóген ударил её по суставам, и она упала, больно ударив­шись колен­ками. Вонючие воло­сатые лапы вцепи­лись в её руки и тянули, что есть мочи.
– Чёртова баба, тяжёлая…
– Вот это булки…
– Ну, и пирожок… – крях­тели подельщики.
Анечка поняла, что пропала:
– Пустииии…-сдавленно закри­чала она.
Неожи­данно в тот же миг напор сзади прекра­тился и ухажёр с воплем полетел в овраг. Та же неви­димая сила ухва­тила Анечку за ворот, вытя­гивая наружу. Крепкий шёлк заскрипел, но не порвался и в следу­ющее мгно­венье Анечку отки­нуло метра на два в сторону от машины.
– Тикай отсюда! – рыкнул на неё Петухов и вскочил на капот автомобиля.
С этой стра­те­ги­че­ской точки он глядел на выпол­за­ющих из укрытия врагов. Теперь их оста­ва­лось трое.
Моша проснулся от кошмара. Ему снилось, что в казарму прокра­лась чёрная пантера. С яростью и храб­ро­стью он наки­нулся на неё, отрезал ей голову и выкинул в окно ещё изви­ва­ю­щееся гибкое тело. Однако немед­ленно воло­сатая лапа вцепи­лась в подоконник наме­ре­ваясь влезть обратно. Моша хватил по ней ножом и с ужасом увидел, как лапа на его глазах превра­ти­лась в белую женскую ручку. Он обер­нулся посмот­реть на кошачью голову. Та ката­лась по полу и шипела: Петухов, удушу…
Моша сел. Кровать Пету­хова была пуста. Моша, кусая губы, оделся кое-как и босиком, подпры­гивая по колкой траве поскакал к бараку, где квар­ти­ро­ва­лась Анечка. Свет в окошке горел. Привен­тивный Моша замер, послушал. Опра­вился и постучал… Дверь была не заперта и приот­кры­лась. Медленно, стараясь не скри­петь он увеличил щель и просунул голову. Анечки не было. Моша быстро прошёл к туалету – никого. Он подошёл к столу, на котором стоял им пода­ренный букет, схватил его и вместе с банкой треснул об пол. И тут Моша неожи­данно для самого себя взвыл, нет – взревел как молодой лев.
В казарме забили тревогу! Среди недо­уме­ва­ющих вопросов слыша­лись страшные слова: Преда­тель, Иуда, Дезертир.
Моша метал икру, но на ревнивца не обра­щали внимание. Пету­хову грозил трибунал.
Форшмак выглядел очень озабо­ченным, но не этим. Он спрятал под крыльцо найденную им пустую бутылку из-под вина, сунул в карман испи­санные рукой Пету­хова листки бумаги, глянул на сучку поки­нувшую выводок и бегавшую среди людей. С истошным лаем она кида­лась в сторону забора. Форшмак ринулся именно туда…

Рассказчик замолчал и в три приема прикатил здоро­венную бочку с мясом. За всё это время он успел развести костер в специ­ально выло­женном из камня кост­рище. Жег дрова и жег, пока не появи­лось доста­точное коли­че­ство рдеющих углей. Тогда он кинул сверху дребез­жащую решетку, которую выхватил, не знаю откуда, кажется из травы. Он как будто хорошо знал эти места. Нас окру­жали столетние дубы. По одну сторону видне­лись очер­тания склепов и надгробий, по другую – слыша­лась своим движе­нием длинная По, а с вершины горы очень похожая на сказочный тортик с тремя свеч­ками таяла под лучами солнца Суперга. Из бока горы торчали хвост и крыло врезав­ше­гося когда-то в нее само­лета. Дым сожженных пучков травы подбро­шенных в огонь круг­лыми облач­ками поды­мался и исчезал в проемах небесной лазури, застрявшей каза­лось навсегда между густыми кронами дере­вьев. Решетка видимо прока­ли­лась доста­точно, потому что Кокс – так звали моего собе­сед­ника, начал бросать на нее жаркое. Запах мяса посте­пенно, но мощно заполнил собой простран­ство, вытесняя все остальные. Несмотря на огромное коли­че­ство насе­комой жизни вокруг и несмотря на неимо­верное коли­че­ство по сути своей трупов в кастрюле Кокса ни одна муха не проле­тала мимо… Я весь нахо­дился в предвкушении…