Лион ФЕЙХТВАНГЕР. Главный вопрос твор­че­ства писа­теля – о путях, перспек­тивах и движущих силах соци­альных изме­нений, свиде­телем которых он был. Фейхтвангер заво­евал извест­ность, главным образом, как автор исто­ри­че­ских романов. «Я никогда не соби­рался изоб­ра­жать историю ради неё самой», – говорил писа­тель. В своих произ­ве­де­ниях он видел и изоб­ражал столк­но­вения идей, борьбу сил регресса и прогресса, послед­ствия которой оказы­вали глубо­чайшее влияние на соци­альные конфликты совре­мен­ного ему обще­ства. Им создан новый тип интел­лек­ту­аль­ного исто­ри­че­ского романа, где за описа­ниями отда­ленной эпохи явственно просту­пает второй план — парал­лели с собы­тиями современности.

Сыновья Часть четвёртая.

НАЦИОНАЛИСТ

.….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….……

Иосиф был рад, что еще застал Юста в Кесарии. 
Они сидели на набе­режной; перед ними стоял корабль «Счастье», который должен был после­завтра увезти Иосифа в Италию. Вокруг них – шум и люди. Но Иосиф видел только тощее, резкое желто-смуглое лицо Юста. 
Юст одобрил реши­тельные действия, наконец пред­при­нятые Гама­ли­илом против минеев. 
– Истина, – конста­ти­ровал он, – не может быть препод­не­сена людям без примеси лжи. Но ложь, которую бого­словы приме­ши­вают к правде, менее опасна, чем ложь минеев. Отказ от всемир­ного граж­дан­ства иска­жает идею иуда­изма, но отре­чение от гряду­щего мессии иска­жает ее еще сильнее. Ибо появ­ление мессии должно быть заво­е­вано праведной жизнью каждого отдель­ного чело­века, так что вера в уже пришед­шего мессию равно­сильна отре­чению от идеи внут­рен­него совер­шен­ство­вания. Тот, кто считает, что тыся­че­летнее царство уже настало, может позво­лить себе больше не бороться за него. Хорошо, что Гама­лиил выступил против учения, побуж­да­ю­щего его после­до­ва­телей отка­заться от борьбы за совершенствование. 

Иосиф, глядя на него сбоку, все еще обду­мывал его первые слова. 
– Вы серьезно считаете, – спросил он, – что любая истина может быть пере­дана людям, только если приме­шать к ней ложь? Значит, по-вашему, то, чему суждено остаться, должно состоять из истины и лжи? Вы хотите, чтобы я считал это чем-то большим, чем афоризм? 
Юст обратил к нему насмеш­ливое лицо: 
– Вы слывёте великим писа­телем, Иосиф Флавий, а в сорок три года еще не постигли элементов нашего ремесла! Вгля­ди­тесь в эту легенду о мессии минеев. То, что расска­зы­вают минеи, полно явных проти­во­речий; каждый беспри­страстный человек должен понять, что так не могло быть, и до сих пор еще есть старо­жилы в Галилее и в Иеру­са­лиме, которые должны были бы видеть то, о чем повест­вуют минеи, но они этого не видели. Разве это не дока­зы­вает, насколько жизне­спо­собнее легенда, которая людям удобна, чем неудобная для них исто­ри­че­ская правда? Действи­тель­ность – это только сырой мате­риал, мало­до­ступный чело­ве­че­скому воспри­ятию. Она стано­вится пригодной, лишь когда пере­ра­ба­ты­ва­ется в легенду. Если какая-нибудь истина хочет жить, она должна быть сплав­лена с ложью. 
Шум вокруг них усилился. Знакомые кивали Иосифу. Он же, отвечая на их привет­ствия, неот­ступно смотрел на Юста, который сидел перед ним, тощий, непо­движный, странный своей одно­ру­ко­стью, непри­ятно хихикая по привычке последних лет. Иосиф напря­женно слушал его, но не мог так быстро понять его слов и спросил, слегка озадаченный: 
– Что вы сказали, Юст? 
И Юст, словно ребенку, кото­рому трудно объяс­нить, подчёр­кивая каждое слово, повторил по-арамейски, хотя до сих пор говорил по-гречески: 
– Если какая-нибудь истина хочет жить, она должна быть сплав­лена с ложью. 
Однако Иосиф, и страстно увле­чённый, и сильно разгне­ванный, возразил ему: 
– И это гово­рите мне вы, Юст, вы, так зло смеяв­шийся над компромиссами? 
Но Юст нетер­пе­ливо возразил: 
– Да вы что, притво­ря­е­тесь? Вы реши­тельно не хотите меня понять? Разве я говорю о компро­миссах? Чистая, абсо­лютная истина невы­но­сима, никто не обла­дает ею, да она и не стоит того, чтобы к ней стре­миться, она нече­ло­вечна, она не заслу­жи­вает познания. Но у каждого своя собственная правда, и каждый знает точно, в чем его правда, ибо она имеет четкие очер­тания и едина. И если он откло­нится от этой инди­ви­ду­альной правды хотя бы на йоту, он чувствует это и знает, что совершил грех. А вы нет? – спросил он вызывающе. 

Иудей­ская война

– К чему же, – спросил с горечью Иосиф, – возве­щать какую-либо истину, если она только субъ­ек­тивная истина, а не Истина? 
Юст покачал головой, удив­ляясь такому нера­зумию. Затем с легким нетер­пе­нием заявил: 
– Истины, которые политик сегодня претво­ряет в дела, – это истины, которые писа­тель возве­стил вчера или третьего дня. Разве вам это неиз­вестно? А истины, которые писа­тель возве­щает сегодня, будут завтра или после­завтра претво­рены поли­тиком в жизнь. Истина писа­теля при всех обсто­я­тель­ствах чище, чем истина чело­века действия, поли­тика. У чело­века действия, у поли­тика тоже, даже в лучшем случае нет шансов на осуществ­ление его концепции, его истины во всей их чистоте. Ведь его мате­риал – это другие люди, массы, им он посто­янно должен делать уступки, с ними рабо­тать. Поэтому политик рабо­тает с самым небла­го­дарным, недо­стойным мате­ри­алом, – ему прихо­дится, бедняге, соче­тать свою истину не только с ложью, но и с глупо­стью масс. Поэтому все, что он делает, нена­дежно, обре­чено на гибель. У писа­теля больше шансов. Правда, и его истина явля­ется смесью фактов окру­жа­ю­щего мира, действи­тель­ности, и его собствен­ного непо­сто­ян­ного, обман­чи­вого «я». Но эту его субъ­ек­тивную правду он может, по крайней мере, чистой вынести на свет, ему даже дана неко­торая надежда на то, что эта истина посте­пенно превра­тится в посто­янную, хотя бы в силу давности; ибо если человек действия непре­рывно экспе­ри­мен­ти­рует над теоре­ти­че­ской правдой писа­теля, то имеется неко­торая надежда, что когда-нибудь, при благо­при­ятных обсто­я­тель­ствах, действи­тель­ность все же подчи­нится этой теории. Дела преходят, легенды оста­ются. А легенды создают новые дела. 
Груз­чики бегали взад и вперед, они грузили корабль «Счастье». Иосиф смотрел на них, но их видел лишь взор его, он был занят тем, что сказал Юст. Тот повер­нулся к нему лицом и продолжал не то с сожа­ле­нием, не то со злостью. 
– Правда, вели­кому писа­телю не всегда легко оста­ваться верным своим истинам. По большей части – это неудобные истины, и они мешают его успеху и попу­ляр­ности. Попу­ляр­ности писа­тель обычно дости­гает лишь тогда, когда подме­ши­вает в составные части своего познания глупость масс. 
Иосиф чувствовал себя весьма непри­ятно. Юст же очень вежливо и теперь снова по-гречески добавил: 

Древ­не­рим­ский бюст, пред­по­ло­жи­тельно изоб­ра­жа­ющий Иосифа Флавия

– Не думайте, пожа­луйста, Иосиф, что я смеюсь над вами. Почему бы вам и не писать ради успеха? Тем, что вы иногда писали непри­стойную ложь, вы зара­бо­тали себе бюст в храме Мира. Почти каждый найдет, что дело стоило того. 
И еще раз лицо его изме­ни­лось, на нем просту­пило лукавое и смиренное выра­жение, и он подо­дви­нулся к Иосифу: 
– Я хочу сооб­щить вам один секрет, – сказал он. И среди шума Кеса­рий­ской гавани, словно они были совсем одни, этот тощий, убогий, изуве­ченный человек, приблизив свой рот к лицу Иосифа, сказал ему на ухо свою тайну: – Даже распро­стра­нение чисто субъ­ек­тив­ного познания не может радо­вать чело­века больше, если он понял следу­ющее: всякое познание возни­кает только из стрем­ления найти доводы, оправ­ды­ва­ющие твою инди­ви­ду­аль­ность, всякое познание – только сред­ство сфор­ми­ро­вать твою собственную сущность, отстоять себя против целого мира. И если какое-нибудь познание не приспо­соб­лено для того, чтобы утвер­дить твое «я», ты будешь трудиться над ним до тех пор, пока его не приспо­со­бишь. – И, хихикая, он запел на мотив модной уличной песенки слова, веро­ятно, только сейчас возникшие в его уме:

Только то можешь ты усмотреть, 
Что жела­ньям твоим угождает 
И что право твое подтверждает 
Тем, чем был ты, остаться и впредь.

Иосиф не решался взгля­нуть в глаза этого человека. 
– Почему прини­жаете вы нашу работу, Юст? – жалобно сказал он. 
– Вздор, – отрезал Юст, – я не считаю свою работу неценной. 
Иосиф же, хотя его глубоко ранили слова другого, почув­ствовал потреб­ность слышать такие слова все вновь и вновь. Он взглянул на корабль «Счастье»:
– Поедемте со мной в Рим, Юст, – попросил он его. – Я нуждаюсь в вас. 
– Хорошо, – резко ответил Юст.

Lion Feuchtwanger. Die Söhne (1935) («Josephus» #2).
Пер. с нем. - В.Станевич.