Здрав­ствуй, Москва

Глава первая

Гвозди.

Шелепиха. Пром­зона. Второй Сили­катный проезд. Мель­ничный комбинат № 4. Муко­мольным переулок.
Это первый мой москов­ский адрес. Факти­чески, центр Москвы. От метро «1905» года пять оста­новок на трол­лей­бусе, на котором после развала СССР я прика­тила в соци­а­лизм с нече­ло­ве­че­ским лицом. Чудесным июль­ским днём…
В нашем пере­улке лежал снег. На дере­вьях, дороге, крышах, тротуарах, скамейках, редких машинах. На волосах и одеждах прохожих. Грязный, чуть желто­ватый. Неожи­данный. Оказа­лось, мучная пыль с комбината!
Хрущёв­ская двушка на первом этаже стоила 17 тысяч долларов. Для нас, роман­тиков пере­стройки – цена фантастическая!
Купила фирма, в которой работал муж, – и мы стали обла­да­те­лями почти собствен­ного москов­ского жилья. Но квар­тира принад­ле­жала фирме. Нужно было рассчи­таться. На это ушли годы.
Сумрачный подъезд, выкра­шенный темно-синей краской, пестрел извест­ными словами из трёх и пяти букв, среди которых «жид» было самым лите­ра­турным… Неко­торые выра­жения (и обещания со стены) не слышала никогда в жизни. Хотя имела немалый опыт. С самого начала своего служения в высших сферах эфира, раз 50 (и по любому поводу) слыша­лось: «Мозгом ёбнуться можно». И дальше по тексту.
Действи­тельно! Можно!
Квар­тира была после косме­ти­че­ского ремонта. Общая площадь 35 м, прихожая, ванная, кухня 5,5 м. Без балкона.
Криво-косо накле­енные дешё­венькие обои в крупных розах дикого цвета, поти­хоньку отва­ли­ва­лись ночами. Гостиная – тёмное и низкое узилище! На полу лежал фиоле­товый в корич­невых квад­ра­тиках лино­леум. Он был просто небрежно брошен, при отступ­лении… ловко уходил из-под ног, причём, в разные стороны.
И я решила немед­ленно выки­нуть его на помойку. Скатала. И увидела нечто неопи­су­емое: насто­ящий паркет в каких-то блёстках. Плотные ряды шляпок от гвоздей, вбитых по замыслу автора так, чтобы свобод­ного простран­ства не было.
Обна­жённый пол напо­минал каток.
– Что это? – думала я, – Для чего портить паркет?
Потом я узнала, что квар­тира в которой мы посе­ли­лись, принад­ле­жала запой­ному алко­го­лику. И в приступах белой горячки он гонялся за карли­ками и мышами и «стрелял» по ним гвоз­дями. И строил загра­ди­тельные системы, через которые, по его убеж­дению, мышам и карликам было не пройти.…
Но эти гады были хитрыми и сооб­ра­зи­тель­ными. Они появ­ля­лись неожи­данно почти каждую ночь и тогда в бой шли гвозди разных размеров.
– Стучал, как скажённый, до самой смерти, – расска­зала соседка.
Впрочем, это ее не пугало. Поскольку муж ее пил не меньше. Уходя на работу, она запи­рала своего на ключ. И заби­рала его челюсти, деньги, котлеты.
… А у меня уже во всю уже шёл ремонт. Я созда­вала абсо­лютную пустоту, выбра­сывая все, что могло напо­ми­нать о белой горячке, галлю­ци­на­циях, чужих страшных ночах.
Я чистила пространство.
Прихо­ди­лось много времени прово­дить на помойке. Боясь штрафов и не зная никаких правил, я акку­ратно скла­ды­вала там все, что напо­ми­нало о прошлом этой квартиры.
Закрытый на ключ Степан, прекрасно проводил время. Сажал на подоконник старого кота. Открывал форточку. Свистел три раза. Потом замирал в ожидание.
Из сосед­него дома являлся кореш в банном халате и в тапочках на босу ногу. В руках у него ничего не было. Подходил к окну, развя­зывал пояс, хлопал себя по животу, что-то буль­кало, журчало, призывно звучало, потом довольно неспешно устра­и­вался на откосе из листо­вого железа и спрашивал:
– Кто на свете всех умнее?
Степан в пред­вку­шении (я еще не знала, чего именно) был весел:
– Мы с Сашком-дружком!
Сашок вынимал грелку, голубую, апте­кар­скую, литровую, описанную в худо­же­ственной лите­ра­туре много­кратно, однако, в таком исполь­зо­вании видимую мной впервые.
– Ушла? Закусь всю забрала?
– Я кое-что припас… черняшка, сало, огурец, соль…
– Хорошо, Степ, стаканы давай, сначала свой, потом мой.
Не знаю, сколько алко­голя содер­жа­лось в грелке. Но трапеза, (ну, не застолье же), продол­жа­лась и продол­жа­лась. Степан лежал на подокон­нике почти напротив Алек­сандра, вставал только за добавкой, протя­гивая стакан в форточку. Проце­дура, видимо, была давно отра­бо­тана в деталях. Никто не падал, возле­жали, можно сказать, как древние греки, беседа текла, напиток лился, пился и пелся.
Не тужи, дорогой, и не ахай,
Жизнь держи, как коня, за узду,
Посылай всех и каждого на ***, (говорят, что это С. Есенин)
Чтоб тебя не послали в ****у!
– Хороший был бы сценарий, – думала я, продолжая трудиться: выно­сила хрустящие обои, которые не нужно было отры­вать, целыми листами они падали сами, какие-то засохшие банки с крас­ками и не отмы­тыми кистями, рейки, плин­туса, розетки. Двери, паркет с кусками бетона и шипами гвоздей таскали на носилках рабо­тяги из Молдавии
Лино­леум быстро исчез. Потом гвозди из паркета.
– Опять мой напился… не видела Сашка?
Я молчала.
– Друг его окаянный, с детства. Рядом всегда жили сель­ские из Шеле­пихи. Красиво было: сады, яблони, вишни, Москва-река. Плавали, на лодках ката­лись, мужики рыба­чили. Ничего не оста­лось. Москва теперь кругом… Пром­зона. Дышать нечем. И все пьют… А чо ты сюда приехала?
– Так вышло!
– Все сюда прут, зачем? Где родился, там и сгодился.
– Да…
– Муж твой пьёт?
– Да не очень…
– Живи от души…Только на Шеле­пихе не задер­жи­вайся. Сдох­нешь с непривычки.
Ремонт длился долго, меня­лись народы в поисках зара­ботка и лучшей доли, на смену молда­ванам явились бело­русы, потом укра­инцы, лучшими оказа­лись армяне. Им и удалось поста­вить точку. Довольно точную и жирную в своей окон­ча­тельной завершённости.
И уже из-за нового пласти­ко­вого окна и промытых до прозрач­ности стёкол, наблю­дала сцены, забыть которые невозможно!
Сашок в банном халате и Степан в трениках в «Запо­рожце» без колёс. Лихо рулят по очереди, смеются, как дети, на опасных пово­ротах. Лихачат! Обго­няют! Увели­чи­вают скорость и несутся с ветерком в машине, которая давно вросла в землю.
Ката­лись они, ката­лись с песнями и грелкой – и вдруг случи­лось неожи­данное. Сашок бросил пить. Свиде­тели – все соседи двух домов, если они, конечно, живы.
Все в том же банном халате в синюю и красную полоску, босиком, с двумя полными вёдрами воды он выходил на детскую площадку. Разде­вался, делал зарядку, висел на турнике, подтя­ги­вался, после чего медленно (на глазах изум­лён­ного народа, видев­шего все, но не такое) лил себе на голову воду из первого ведра. И замирал, широко раскинув руки. Второе обли­вание было не совсем водной проце­дурой, а скорее актом протеста! Лозунги меня­лись каждый день:
«Прихва­ти­за­торы, придёт ваш чёрный день!»
«Гайдар! Дай денег народу!»
«Ножки Буша» – в каждый дом бесплатно!»
«Алексий П!!!! Ты в Бога веришь?»
«Загра­ница нам поможет!»
Действи­тельно, собрался в Турцию. Надел костюм. Взял саквояж. Жела­ющим помочь мате­ри­ально обещал райские кущи из Стам­була-Констан­ти­но­поля… По-моему, это были трусы.
А Степан умер от тоски. Сидел дома неза­пертый, в зубах. Котлеты на плите. Компот – из сухо­фруктов. Но без грелки. Скучно!
Жизнь поте­ряла смысл…