Ваня и Вильям

В одной берлин­ской пивной, где пиво было по рупь девя­носто за поллитра, а не по три пять­десят, как везде, сидели утром два това­рища Ваня и Вильям. Ваня, коротко стри­женый брюнет с пере­битым боксёр­ским носом, был лет на двадцать моложе, попроще и вдох­но­венно слушал друга, но и свою масть держал. Вид у них был таков, будто они не выхо­дили отсюда уже неделю, даром что оба были БОССы, то есть лица Без Опре­де­ленных Соци­альных Связей, соот­вет­ственно, и обязанностей.
Оба однажды поки­нули свои семьи, уехав в Европу на зара­ботки по стро­и­тель­ному ремеслу, неко­торое время исправно посы­лали домой содер­жание, потом им это дело надоело и они как-то раство­ри­лись среди мест­ного насе­ления, у кото­рого не принято содер­жать родню. В этом смысле они стали вполне европейцами.
В пивной они сидят не каждый день, а только в начале месяца, когда у них совпа­дают получка пособия и доход от соци­аль­ного жилья, которое они хитро сдают студентам, каждый по комнате в своей квартире.
В другое время, когда деньги уже на исходе, они пьют и похме­ля­ются на лавочке невда­леке от Южного вокзала. Там к ним присо­еди­ня­ется бывший айтишник из Литвы по имени Вилкас, то есть по-нашему Волк, но по прозвищу Зайкис. Собственно ради него они оба туда ходят. Послу­шать его занятную полу-русскую речь, как ходят дети в зоопарк, посмот­реть на обезьян, вроде как похожих на людей, только без штанов.
В остальном они выглядят вполне циви­ли­зо­ванно, одеты не в новое, однако, чистое. Вильям в пиджаке, с двумя рядами орден­ских планок невнят­ного проис­хож­дения, как у совре­мен­ного каза­че­ства за пока­за­тельный внешний вид, и листает газету «Курьер», свободно лежащую в каждой забегаловке.
Ваня сонливо смотрит на прохожих в окно, цепляясь глазами за иностранцев и мужчин, более похожих на женщин, только без грудей, мысленно сокру­шаясь по поводу того, сколько и тех и других разве­лось на его скромную, безза­щитную душу насе­ления, и тоскует, будто с похмелья.
Освоив газету в целом, Вильям зате­вает разговор, разбирая её по частям.
– Ваня? – обра­ща­ется с вопросом Вильям.
– Иван, – пере­би­вает его Ваня.
– Вот спра­ши­ва­ется, Иван, почему такая неспра­вед­ли­вость полу­ча­ется. Вот в Гамбурге левые устроили намедни форменный дебош. Побили почти 500 поли­цей­ских, витрины из стекла, а от Путина ни слуху, ни духу.
– А что от него надо-то? – удивился Ваня.
– Озабо­чен­ность нужна, глубоко выра­женное сожа­ление, что жестоко обошлись с прогрес­сивной, лево настро­енной моло­дежью. Разго­няли, между прочим, водо­мё­тами и дубин­ками. Есть раненые.
– Я бы их газом гонял, не погну­шался, – ответил Ваня.
– И это было. Или, хотя бы, Дума приняла резо­люцию, как твой Конгресс.
– Не твой, а Ваш.
– Ваш Конгресс.
– Резо­люцию о чем?
– В защиту свобод и демократии.
– Так ведь они же машины жгли, в поли­цей­ских коктейли Моло­това и петарды метали.
– Этого делать нельзя. Это демо­кратии во вред. А в России можно?
– В России можно. Там авто­кра­ти­че­ский режим и любые беспо­рядки демо­кратии на пользу и в зачёт.
– Я тебе, как бывший мили­ци­онер, скажу – это всё неправильно.
– Вам, – поправил его Ваня.
– Вам скажу.
– А вы что, бывший мили­ци­онер? – спра­ши­вает Ваня, за долгие годы знаком­ства услышав эту подроб­ность биографии това­рища впервые.
– Да, два года после армии был мили­ци­о­нером. В 1980 году, как раз в Олим­пиаду. Так вот, нам такого с народом делать не позво­ляли. Учили обхо­ди­тель­ности, куль­туре и англий­скому языку. А чтобы руки распус­кать – ни боже мой – а только «плиз».
Ваня надолго уста­вился на Вильяма, выпучив в недо­умении глаза. Насту­пила пауза. Вильям пере­вернул стра­ницу газеты. Просмотрел другую статью и говорит.
– А вот это совсем никуда не годится!
– Что опять?
– Беженцы.
– Как наш литовец?
– Какой он, к черту, беженец? Он наш несчастный сосед по Евро­союзу. Заблу­дился, бедо­лага, поди.
– А вид как у беженца.
– Побре­ется – пройдет.
– Ну что там еще? – не терпится Ване узнать новость.
– Закрыли их мечеть, а здание конфис­ко­вали в пользу государства.
– Правильно сделали.
– Нет, не правильно. Не надо было вообще откры­вать. Я, когда работал инструк­тором в райкоме партии – вёл активную атеи­сти­че­скую пропа­ганду среди насе­ления. Вот чем надо было зани­маться в первую очередь.
– Тогда бы нечего было отби­рать. Какой-никакой навар.
– Партия, между прочим, знала, что делала.
– Не знал, что вы по партийной линии проходили.
– Придём домой, я тебе парт­билет покажу и грамоты от райкома и обкома на фамилию Никонов.
– Вам, Вильям, покажу, Вам! – Ваня от всех неукос­ни­тельно доби­вался, чтобы его назы­вали на Вы. Он считал, что если сам не может Вильяма из уважения к разнице лет назы­вать на ты, то и тот должен соблю­дать паритет.
– Вам! У меня тогда была другая фамилия. Это я теперь по жене Розентропп.
– Так вы же Мюллер.
– Это я по третей жене Мюллер, но разведён.
– А по паспорту Вы вообще Вильям Шалопаев.
– Это не мой паспорт, а друга. Я у него на время взял.
– С Вашей-то фотографией?
– А что, взял да акку­ратно пере­клеил. Разве с фами­лией Мюллер русскому чело­веку можно жить?
– А с фами­лией Шалопаев?
– Конечно. Немцы же не понимают.
Вильям пере­вернул последнюю стра­ницу газеты.
– А можно мне посмот­реть? – спросил Ваня и протянул руку.
– А что тут смот­реть, я её уже всю тебе прочитал.
– Вам.
– Что там еще читать? Одно баловство.
– Но все же, – сказал Ваня, отобрал газету у Вильяма, стал пере­ли­сты­вать и просмат­ри­вать заново, однако с конца.
– Ну, что там, что там ещё, чего я не видел? – нетер­пе­ливо ёрзал на стуле Вильям.
– Да вот тут пишут про рейки.
– Реклама это всё, чепуха. Не читай, я тебе всё сам расскажу. У меня двойной диплом по рейки. Два года сам препо­давал. Чёрный пояс заслу­женно ношу, – он задрал рубашку и показал чёрный ремень для поддер­жания штанов.
– А что сейчас не преподаёте?
– А ерунда всё это. Я тебе как дипло­ми­ро­ванный врач говорю.
– Какой врач?
– У меня три диплома: тера­певт, хирург и ухо-горло-нос.
– Я бы в гине­ко­логи пошел, – мечта­тельно произнес Ваня. – Да кто меня без обра­зо­вания возьмет?
–Я в войну роды прини­мать могу. У меня справка есть о курсах повы­шения квалификации.
– Какой вы зани­ма­тельный человек.
– Да, я ещё исто­ри­че­ский факультет закончил МГУ.
– Как же вы всё успели?
– Успел. Мог бы и больше. Жизнь только коротка, на всё не хватает. Сколько на себя смог взять, столько и пере­делал, а больше уже не могу. Старший сын как ты, средний как полтебя, а младшей вообще 5 лет.
– И где она?
– У матери, конечно. Эман­си­пация, мой юный друг.
– Вот мне бы такую жизнь, – мечта­тельно произнес Ваня, и снова уста­вился на прохожих, присмат­ри­ваясь к женскому полу, однако прохо­дили мимо женщины, более похожие на мужчин, только с грудями. Как тут опять не затоскуешь.
Но всё равно утро полу­чи­лось удачным, вроде отече­ственной полит­ин­фор­мации совет­ского образца, только не на сухую, а под пиво. Она плавно перешла в дневное полит­про­све­щение под пиво и вдогонку по маленькой, а затем под одну только водку в лёгкие вечерние дебаты, такие же пустые, как умство­вания о фило­соф­ском смысле пролив­ного дождя или о значении города Чебок­сары в мировой истории.
Так изо дня в день проводят время в пивной или на лавочке берлин­ские БОССы россий­ского проис­хож­дения, значи­тельно более высокая каста, чем москов­ские БОМЖи. В этом смысле карьера Вани и Вильяма за границей приме­ча­тельна и совер­шенно удалась. А главное, ничего особен­ного для этого делать не пришлось, только однажды удачно поме­нять место житель­ства-вуль­гарис на правильную и, в неко­тором смысле, эконо­ми­чески неза­у­рядную страну.