Вот придёт Пусяка

Случи­лось это под вечер длин­ного, летнего дня, когда комната была раска­лена и плави­лась от тяжё­лого июль­ского солнца. Спря­таться было совер­шенно некуда: духота пропи­тала все простран­ство. Тогда он и пришел.
Он был в рубашке с корот­кими рука­вами, в бобочке, как гова­ри­вала моя бабушка. На голове у него приту­ли­лась кепчонка, брюки были коротки, а сандалии рваные. И, о ужас, он был без носков. Надевая перчатки, бабушка всегда прове­ряла правиль­ность стрелок на чулках.
Он ввалился, тяжело отду­ваясь, и хрипло произнес: «Где тут девочки маленькие, кото­рыми я обычно ужинаю?» Все срос­лось. Это был Пусяка.
Он возник ниот­куда, вернее, из внезапно повис­шего посреди комнаты облачка, вот просто не было его – и вдруг он появился. «Я, наверное, морг­нула», – поду­мала я и икнула, забив­шись за пись­менный стол в узкое простран­ство бата­рейной ниши.
Батареи нам только что поста­вили, но они еще не рабо­тали, и из соеди­нения батареи с трубой торчали клочья пакли, нама­занные чем-то склизлым, черным и резко пахнущим. В выбитой нише лежали комья земли, в которые приспо­со­би­лась писать наша кошка Матрешка, прозванная так за нескон­ча­емую бере­мен­ность. Дядьки из ЖЭКА все бросили как есть и обещали зайти через месяц, доде­лать, а печку прика­зали сломать.
Так вот, о Пусяке. Он сделал вид, что не может меня найти, но я-то пони­мала, что может, притво­ря­ется этот ужасный человек. Тогда зачем? Что он приду­мает, чтобы меня пому­чить? Я знала, что прови­ни­лась. Вчера я влезла в шкаф, где храни­лись банки с мари­но­ван­ными опятами, а сильнее, чем эти бабуш­кины опята, я ничего не любила. Это кисло-соленый вкус, это вязкая масса, которая тягуче тяну­лась от грибка к грибку, эти горо­шинки перца, которые я потом разгры­зала и язык немел… так вот, когда я доби­ра­лась до трех­лит­ровой банки с мари­но­ван­ными опятами, уж будьте уверены, я с ней не расста­ва­лась, пока хотя бы четверть не оказы­ва­лась в моем животе. Хватая пригоршней скользкие грибы, я пони­мала, что банка с мари­но­ван­ными грибами загуб­лена, так как бабушка не разре­шала зале­зать туда даже обли­занной ложкой, но соблазн был очень велик.
На этом соблазне я горела неод­но­кратно, но, чтобы пришел Пусяка – я это расце­нила так, что все мои, слеп­ленные в один огромный ком, грехи просмот­рены и вынесен вердикт – нака­зать. И вот он явился, этот странный, неопрятный человек, и сию минуту обрушит весь мой мир, который погребёт меня под собой.
Но когда я смогла разле­пить веки, комната была пуста. Вернее, пустота эта была с отри­ца­тельным знаком, с черной косми­че­ской дырой посе­ре­дине, с простран­ством, на котором ни единый чело­ве­че­ский порок, ни единая чело­ве­че­ская мысль не могли укрыться от всеви­дя­щего косми­че­ского судии. И вот я, жалкая маленькая греш­ница, ощупью подползаю к краю ковра, по кото­рому проходят границы дыры, и запи­хиваю туда кошку, стоящую рядом и напря­женно принюхивающуюся.
Любой адепт отдал бы все на свете, чтобы оказаться на моем месте. Я и сама чувство­вала, что мне откры­лось нечто такое, чего ни я, никто-либо на земле, включая мою умную бабушку, не смогли бы никогда постичь не то что рассудком, но и инстинктом.
Кошка, пере­шагнув черту, – пропала. Пропал и край ковра, который я попы­та­лась натя­нуть, закрыть, изоли­ро­вать, нейтра­ли­зо­вать и что там еще, зарыть голову в песок, забыть, убежать от себя и пр. Как будто предмет, пере­ступая границу, делался неви­димым, неслы­шимым, ненужным и удаленным за ненадобностью.
Я кинула туда мячик. Он не пропал, а, медленно пока­чи­ваясь непо­нятно на чём, поплыл к другому концу дыры.
Я кинула мамину тапку, я кинула старую куклу, я кинула рубль, вытащив его из кармана фартучка, что-то пропа­дало, что-то крути­лось на поверх­ности, пере­се­каясь траек­то­риями с мячиком. Что-то пристально и бдительно обсле­до­ва­лось и выбра­сы­ва­лось как неин­те­ресное или ненужное в том мире. Так, выбро­сили изме­ненную куклу, мамину тапку, полу­чившую форму брошен­ного туда рубля, она сдела­лась огромной, двумерной и бумажной, кубик вынырнул, пере­ли­ваясь, как мамин кулон, о котором она прене­бре­жи­тельно гово­рила: «Дешёвка».
Страх сменился инте­ресом и азартом. Я кидала туда все, что попа­да­лось под руку. Посуду, ножи, поло­тенце, запих­нула туда даже мамину подушку с дивана, она прошла плохо. Дырка затя­ги­ва­лась. Все больше пред­метов она выпле­вы­вала, но, видно, на изме­нения у нее уже не хватало сил, и пред­меты выска­ки­вали неиз­мен­ными и тёплыми. Когда дырка почти затя­ну­лась, я ухит­ри­лась пропих­нуть туда круглый гребень, которым бабушка зака­лы­вала мне волосы и в запаль­чи­вости случайно, засу­нула туда руку. Она на минуту стала неви­димой, я не испу­га­лась, но потом руку прон­зила нестер­пимая боль, возникло чувство, что ее мнут и месят, как тесто. Что-то мешало мне выта­щить ее оттуда. Как будто огромный насос втянул ее, как хвост бедной Матрешки, который я заса­сы­вала регу­лярно пылесосом.
Как смешно мне это пока­за­лось. Как давно это было, давно и неправда. Просто в другом изме­рении, или на другой планете, или в другой жизни, или в другой смерти.
Но все закан­чи­ва­ется, и руку свою я полу­чила назад, правда, несколько изме­ненную. Она стала как конеч­ность осьми­нога. От локтя отходил отро­сток и закан­чи­вался одним пальцем. Я попро­бо­вала поше­ве­лить этим пальцем – полу­чи­лось. Я потя­ну­лась этой рукой за куклой – достала ее из-под стола, куда выплю­нула ее дыра, при этом отро­сток сильно удли­нился и обвил куклу так нежно и так ловко, как я никогда не смогла бы проде­лать это просто кистью.
Еще я заме­тила на пальце нежные припух­лости и с неко­торым удив­ле­нием поняла, что он живет несколько своей жизнью. Я заня­лась разгля­ды­ва­нием выплю­ну­того мячика, а рука тем временем разде­вала и ощупы­вала куклу, потом так же бережно одела ее и поса­дила на диван.
Осмотрев потя­же­левший мячик, я села на корточки и приня­лась разгля­ды­вать ковер. На первый взгляд он был цел, только странное свечение исхо­дило из того конца ковра, который сопри­ка­сался с дырой.
В этот момент хлоп­нула дверь и вошла бабушка. На ходу снимая перчатки и рассте­гивая пыльник, она ошелом­ленно осмот­рела разгром­ленную комнату и уже сложила брови домиком, приго­то­вив­шись меня ругать. Тут моя новая рука, нево­об­ра­зимо вытя­нув­шись, вползла в ее ладонь и нежно потер­лась. Бабушка попы­та­лась ее отбро­сить, но не тут-то было. Та сжала бабуш­кину руку так сильно, что бабушка, накло­нив­шись, начала выпля­сы­вать немыс­лимые па, пытаясь осво­бо­диться. Тут щупальце, словно усты­див­шись, осво­бо­дило бабушку и спря­та­лось в рукав платьица. Бабушка, выта­ращив глаза, осела на пол, потом закри­чала и на карачках поползла к теле­фону вызы­вать с работы мать. Нача­лось что-то нево­об­ра­зимое: врачи, боль­ницы, конси­лиумы. Знакомые и незна­комые спешили что-то посо­ве­то­вать, с любо­пыт­ством, смешанным с брезг­ли­во­стью, рассмат­ривая мою руку.
В боль­нице все, кому не лень начи­нали брать на анализ, на биопсию, на память, просто так кусочки от моей бедной руки. Щупальце крово­то­чило и сильно болело после таких мани­пу­ляций. Врачи качали голо­вами и, не доверяя друг другу, опять кололи, отре­зали, делали соскобы.
Я начала заикаться, это опять свалили на злопо­лучную руку, и только когда меня окон­ча­тельно обсле­до­вали в недо­ступной тогда Крем­нёвке и опять начали качать головой и разво­дить руками, бабушка кате­го­ри­чески велела оста­вить меня в покое. Руку забин­то­вали, привя­зали к туло­вищу, и в таком виде я стала выхо­дить на улицу.
Двор меня кате­го­ри­чески отверг. Военных действий не прово­дили, но под ковёрные интриги дово­дили меня до слез. Поэтому в школу, как испол­ни­лось время, я не пошла. Бабушка поду­мала и сказала: «И то».
Вопрос оказался исчер­панным, даже главный врач, непод­купная старая дева, ничуть не усомни­лась в правиль­ности бабуш­ки­ного мнения. Бабушка к этому времени едино­лично решала подобные вопросы, так как отец стыд­ливо рети­ро­вался, а мама с горестной брезг­ли­во­стью отбыла в длительную коман­ди­ровку в Пензу. Иногда от нее прихо­дили сухие, выму­ченные письма, но все реже и реже.
С бабушкой мы очень сбли­зи­лись. Она наконец решила все допод­линно узнать. Как все проис­хо­дило. Я в слезах призна­лась ей про грибы, на что бабушка мудро улыб­ну­лась. Похоже, я ее не очень убедила.
Призна­лась она мне впослед­ствии, что уж больно шатко выгля­дели мои аргу­менты в пользу дыры, даже рука для нее не явля­лась серьезным дока­за­тель­ством; сдалась она только после подроб­ного описания внеш­ности Пусяки. Бабушка посу­ро­вела и замол­чала на три дня. На четвертый она мне расска­зала, что вспо­ми­нала былое, да еще кое с кем из подруг прокон­суль­ти­ро­ва­лась по теле­фону. Пришла к выводу, что подобный субъект не первый раз наве­щает поря­дочных людей. Слышала она о нем от покой­ного Миши – Михаила Афана­си­е­вича, он потом душевно заболел, и бедная Леля с ним еще много лет мучи­лась, пока он все писал что-то крамольное.
Бедная моя рука, чувствуя себя винов­ницей проис­хо­дя­щего со мной, вела себя идеально. Она собрала и сохра­нила для меня мамины письма, она лечила меня, когда я забо­ле­вала, она взяла за правило класть ко мне в кровать куклу, и, погла­живая ее, застав­ляла ту расска­зы­вать беско­нечные сказки. Наконец, она выта­щила откуда-то мячик, побы­вавший в дыре, и объяс­нила мне, как можно с ним инте­ресно играть. Поутру мы отправ­ляли его на дело. Я приду­мы­вала, что бы нам с рукой хоте­лось, выно­сили его на улицу, и он отбывал. Вечером он возвра­щался и всегда приносил искомое. Не физи­чески, нет, не сочтите меня фанта­зёркой, просто у нас на комоде все это внезапно появ­ля­лось. Теперь недо­статка в еде и в игрушках мы не испытывали.
Так прошло десять лет.
Да, забыла о самом главном. Несколько раз в месяц мы с куклой, мячиком и рукой ложи­лись на ковер, на место дыры, и лежали там в полу­дреме. Бабушка пыта­лась с нами бороться, потом бросила. И еще заме­ча­тельно вот что: кусочек ковра так и продолжал светиться.
Но час пробил, и бабушка отбыла в мир иной. Мы с рукой оста­лись одни. Привычные к одино­че­ству, мы оказа­лись совер­шенно беспо­мощны в делах мирских. Хорошо, соседка, неза­бвенная тетя Настя, выхло­по­тала нам место на паперти, где мы и встали. Сироте убогой неплохо пода­вали, и вскоре, мы смогли купить себе авто­мо­биль. «Победу», есте­ственно, подер­жанную. Как-то с доку­мен­тами все реши­лось само собой. Я была уже взрослая, мне выпи­сали паспорт, а о правах похло­потал человек, продавший нам машину. Видимо, мы ему очень хорошо запла­тили. Меня он научил водить, а руку – обслуживать.
Я ходила в бабуш­киных перчатках, вернее, в одной целой, а другая была пере­шита в кружевной мешочек, который в дни кокет­ства и хоро­шего настро­ения наде­вала моя подруга.
Поис­тине, левая рука никогда не знала, что творит правая, забавно было, что и голова моя до поры до времени этого не знала.
Непри­ят­ности нача­лись, когда рука случайно, в давке, залезла в карман соседа и предъ­явила мне уже в безопасном месте кошелек. Он был почти пуст. Я поняла, что рука испы­ты­вала необъ­ятную гордость за соде­янное, я же – великий стыд. Несколько раз я ее прима­ты­вала, прятала в мешочек и была с ней строга. Воров­ство прекра­ти­лось, но нача­лись другие приключения.
Как я пред­став­ляла по книгам и кино­фильмам, жизнь, моя женская, точнее, сексу­альная ее часть, не давала мне надежды на ее прак­ти­че­ское решение, и я поста­вила на ней крест. Просто вот дого­во­ри­лась с собой – и все. И баста. Для окон­ча­тель­ности даже пошла к священ­нику, он меня давно знал, со времени стояния на паперти, и пытался одно время устроить в церковно-приход­скую школу.
Он сказал: «В какой-такой мона­стырь? Тебя только в цирке пока­зы­вать, я слышал ты еще и воро­вать начала?» Хорошо, никого рядом не оказа­лось, так как он вдруг подпрыгнул, запро­кинул голову. Кадык его, под жидкой боро­денкой, ходил ходуном, лицо пере­ко­сила гримаса. Я расте­ря­лась, и только теперь сподо­би­лась прове­рить свою подругу. А она тем временем тихо­нечко выпол­зала из-под его сутаны.
Я покрас­нела и что-то зале­пе­тала на своем птичьем языке, яростно хватая руку и засо­вывая ту в специ­альный мешочек на теле. Попя­тив­шись к двери, я встре­тила умоля­ющий взгляд батюшки, который поры­вался бежать за мной, шепча что-то книжное и нелепое, видимо, решил попро­сить прощенья. Я поняла только одно, что бить меня не будут.
Жаль, очень жаль, а то бы я устро­и­лась в монашки и горя не знала. А так пришлось познать его и очень скоро.
Дом наш, ввиду необык­но­вен­ного его распо­ло­жения, вида на Кремль, того-сего, забрала себе фирма, а мне выдали на окраине, на Ленин­ском, отдельную квар­тиру. Думали осчаст­ли­вить – не вышло. Я закру­чи­ни­лась и ехать туда отка­за­лась. Как-то мы с бабушкой посе­щали в тех краях очередную боль­ницу, бабушка неодоб­ри­тельно хмык­нула и пробур­чала: «Пяти­ал­тынный на извоз­чике, поря­дочные люди в такой дали не живут».
Тогда меня стали пугать, что выселят и площади больше не дадут. Это тетя Настя уже пере­во­дила, что ж, думаю, пусть. Не пропадем. Но тут дом остальные соседи начали осво­бож­дать, и тетя Настя буквально на руках отвезла меня в злопо­лучную квар­тиру. «Хоромы, – бурк­нула она. – Давай меняться?» Я пред­ста­вила, что обяза­тельно что-нибудь потеряю при пере­езде, и отказалась.
Ковер я где-то посеяла, конечно. Правда, кусок от него отре­зала еще раньше, и рука прибила его к стенке, чтобы светил. В одной комнате я сложила вещи, побы­вавшие в дыре, там были и мячик, и посуда, и кукла. Другую оста­вила пустой. Для жизни.
Рука тем временем зане­могла и вяло висела плетью. Нужна была дыра. Я сидела в углу пустой комнаты и думала. Вспо­ми­нала Пусяку, зла на него я давно не держала, только мечтала: вдруг откро­ется дверь, и он спросит про девочку. А потом уйдет и оставит нам дыру. В подарок. Рука выздо­ро­веет и мы слав­ненько заживём.
Время шло, рука сохла, палец набухал, требо­ва­лось пред­при­нять какие-то меры. Я реши­лась. Сделала руке кроватку, сложила ее туда и поехала с мячиком на нашу прежнюю квартиру.
Путь был неблизкий. На машине ехать было невоз­можно, без руки я была беспо­мощна. Пришлось доби­раться муни­ци­пальным. На исходе третьего дня я увидела марево от знако­мого бассейна и поняла, что почти дома. Дом стоял в лесах. Пробрав­шись через ограж­да­ющий забор, я удиви­лась полному безлюдью. Отрывая на ходу доски, проникла в свою старую комнату. Пере­го­родки снесли, и только отсчитав от края пятое окно, я поняла, что нахо­жусь дома.
Ноги сами несли меня к дыре. Инстинкт – великий двига­тель прогресса. Сказа­нула. Рука затре­пе­тала и припод­ня­лась. Мы рухнули на пол, и я, обес­си­ленная, уснула.
Просну­лась уже ночью от шума шарка­ющих шагов. Более того, к ним приба­вился какой-то посто­ронний посту­ки­ва­ющий звук. То были костыли – поняла я, пугаясь. Я припод­ня­лась и попы­та­лась забиться под окно, туда, где раньше стояли батареи. Сейчас там были гладкие стены, ниши для батарей уже зало­жили кирпичом. Шаги разда­ва­лись все ближе, и, наконец, я увидела высту­па­ющую из темноты фигуру. Это была женщина. Светившая через глаз­ницу разру­шен­ного здания, луна выхва­тила из тьмы прекрасное женское лицо, но фигура была ужасна.
Грузная, полу­со­гнутая, она еле пере­став­ляла ноги, помогая себе косты­лями. Добрав­шись до дыры, она рухнула на пол и остав­шиеся метры проползла на животе. Так и замерла.
Полежав с час, она припод­няла голову, посмот­рела на меня, недви­жимую, и мяук­нула. Я тут же узнала Матрешку. Подскочив к ней, я прижала ее голову к своей груди и запла­кала, может быть, впервые со времён бабушки. Мы обе сотря­са­лись в рыда­ниях. Одино­че­ство отсту­пило. Отпла­кав­шись, мы не могли наго­во­риться. Что удиви­тельно – косно­язычные от малого общения, мы друг друга прекрасно пони­мали. Она – мой птичий язык, я – ее кошачий.
Оказа­лось, она не первый год бродит по Москве, а может, первый, тут я не очень поняла, прямо ходить ей дела­ется все труднее, пришлось обза­ве­стись косты­лями, четве­реньки она исполь­зует только ночью, для охоты. Днем же очень мешает хвост. На помойке нашла огромные мужские брюки, сразу стало легче.
И так живо она мне это расска­зы­вала, что я опять приня­лась рыдать, сопе­ре­живая. Тут же встал вопрос, как жить дальше, как нам тут легально обос­но­ваться. То, что ни она, ни я не можем надолго поки­дать это место – было ясно. Решили дождаться строителей.
Утром мы просну­лись от того, что несколько мужиков, накло­нив­шись, в утренних сумерках – поди что разгляди, – рассмат­ри­вают и обсуж­дают находку.
- Никак бомжи? – заин­те­ре­со­ванно проблеял низенький.
- Нет, кажись, бабы. Что, инте­ресно, они здесь делают?
- Лесби­янки, небось, – посе­товал толстый с рябым лицом.
Пришлось проснуться. Припод­няв­шись с земли, я завела горестную песнь про сирот­ство, про увечье, про то, что раньше жила здесь, а злые люди обма­нули сироту, и теперь я на улице оста­лась, а это моя нянька из Черно­быля, с Украины, вся мути­ро­ва­лась и не говорит совсем.
- А не заразная? – тревожно поин­те­ре­со­вался рябой.
- Да нет, шерстью вся обросла, а так нормальная, ее даже в баню пускают, – уверила я рябого.
Мужики пере­гля­ну­лись и попле­лись к выходу. Я облег­ченно вздох­нула и пере­вела взгляд на Матрешку. Та лежала ни жива, ни мертва. Я объяс­нила ей, что пугаться сейчас рано, надо поду­мать, где нам теперь жить.
Решила я вспом­нить былое – пойти просить пода­яние. Поры­лась в сумочке Матрешки, вынула оттуда губную помаду и весьма искусно деко­ри­ро­вала руку, та приоб­рела жуткий багровый оттенок, а, присы­панная землей, вообще стала выгля­деть как черт знает что.
Через полчаса, помогая Матрешке одеться, я неча­янно отда­вила ей хвост, и пока рука лечила и баюкала его, ввела Матрёшку в курс дела, напя­лила на нее брюки, сунула костыли и осто­рожно выгля­нула во двор, чтобы пере­сечь его неза­метно. Матрешка ходила сегодня значи­тельно бойчее, и мы поко­вы­ляли в Кропот­кин­ские пере­улки, где были церкви, чтобы успеть к ранней. Туда я шла впервые, понимая, что в Храм, где произошла та непри­стойная история с батюшкой, мне путь заказан.
Паперть встре­тила нас враж­дебно. Я пони­мала этих людей. Усто­яв­шийся коллектив, своя иерархия, свои клиенты; на самом деле все это было довольно шатко. Мы почув­ство­вали себя неуютно, но, с другой стороны, всюду нужно было бы заво­е­вы­вать место под солнцем. Так что я поду­мала остаться.
Приняв это непро­стое решение, я нашла дере­вянный ящик, поса­дила на него Матрешку, она выста­вила из-под брючины кусочек дере­вяшки, как будто протез, и дело пошло.
За оградой то и дело хлопали дверцы подъ­ез­жа­ющих машин. Неис­ся­ка­емой цепочкой шли клиенты. Это были срав­ни­тельно молодые люди, прекрасно, правда немного одно­об­разно, одетые, они кидали короткий, просто кинжальный взгляд на нас и невоз­му­тимо прохо­дили в Храм.
Да, самого глав­ного в этой истории я не сказала. Мы были сказочно хороши. Я беленькая, Матрешка черненькая. У Матрешки – огромные зеленые глаза, у меня – небольшие голубые. Но, в отличие от почти бритой Матрёшки, природа меня награ­дила удиви­тель­ными воло­сами, белыми как снег, с золотым проблеском. Я их запле­тала обычно в косы, и сейчас две огромные косы висели вдоль детского неук­лю­жего, неухо­жен­ного тела, вызывая острую жалость.
Это был тот самый дуэт, который был так нужен каждому погряз­шему в грехах пацану.
Нас хоте­лось схва­тить, прилас­кать, окру­жить заботой, создать счаст­ливую, полную доволь­ства жизнь, хоте­лось лечить у самых лучших врачей и омывать нас чистыми безгреш­ными слезами, смывая ими свое греховное прошлое. И купаться в наших благо­дарных улыбках, как в лучах всепро­ща­ю­щего солнца.
Мимо шла почти в полном составе Доро­го­милов­ская груп­пи­ровка, пере­брав­шаяся в Кропот­кин­ские пере­улки, наку­пившая или просто отобравшая здесь квар­тиры. Привлекла их сюда близость Храма, но не того святого места, где нынче красо­вался бассейн, а неболь­шого, спря­тав­ше­гося в пере­улках, отец-насто­я­тель в котором был по совме­сти­тель­ству родным отцом глав­ного этой группировки.
Сын был очень набожным, и, ни Боже мой, киллер не мог выйти на дело, не помо­лив­шись пред­ва­ри­тельно за упокой души клиента.
Нам хорошо пода­вали, и через несколько дней оказа­лось доступным снять в соседнем доме, в фото­центре, небольшую комнатку, в которой храни­лись пустые рамки, молотки, гвозди, веревки. Там мы спали и раза два в месяц, прошмыгнув мимо бдительной охраны, проби­ра­лись на вялую стройку, чтобы припасть к живи­тель­ному источ­нику, после чего, воспрянув духом, шли в снег и мороз на наше обычное место.
Парни нас узнали, и посы­па­лись пред­ло­жения. Мы не проти­ви­лись, и вот настали времена, когда нас на джипе приво­зили к Храму и остав­ляли под бдительным взором шофера, чтобы вечером опять забрать к себе. Это могло быть и в пере­улках неда­леко, и в шикарном заго­родном особняке.
Един­ственная непри­ят­ность в подобном время­пре­про­вож­дении была нена­висть к Матрёшке со стороны собак, которых бывало преве­ликое множе­ство, взятых за породу и стать в услу­жение господам. Прислуга нас люто нена­ви­дела, так что, просы­паясь утром, мы встре­чали злобный и беспо­мощный взгляд какой-нибудь Наташи или Лены, стоящих навы­тяжку в белом фартучке и наколке возле кровати с подносом дымя­ще­гося кофе. Мы уволили не одну горничную, пока не доби­лись их бессло­весной нена­висти, на что мы просто уже не обра­щали внимание.
Пона­чалу это были тычки и мат, и обли­вание кипятком, и впус­кание, как бы случайно, стаи собак, после чего мы зали­зы­вали раны у себя в фото­центре, а очередной хозяин безжа­лостных горничных стоял на коленях и в слезах умолял нас простить его и вернуться.
О нас пошла лестная слава как о необык­но­венных любов­ницах (это стара­лась рука), так и о цело­муд­ренных, строгих правил девицах. Хотя, что там греха таить, я вполне отда­вала себе отчет, кем мы были на самом деле. Экзо­ти­че­ские зверушки, прости­тутки. Правда, я была доста­точно обра­зо­ванна, так что, пока мы лежали, обняв­шись и он, плача, гладил меня по голове, а рука делала свое мерзкое дело, я, улучив минутку, расска­зы­вала ему истории про замки Луары и про фарфор Эрми­тажа, невесть как возни­ка­ющие в моей голове. В это время Матрёшка, свер­нув­шись кала­чиком, негромко пела ему колы­бельные песни.
Нас пыта­лись лечить, нам пред­ла­гали дома и состо­яния, пока я не сооб­ра­зила попро­сить в подарок наш особ­нячок. Парни сложи­лись и быст­ренько его офор­мили на нас. У Матрешки доку­ментов отро­дясь не было, и сколько бы раз ей их ни доста­вали, всегда наступал момент, когда Матрешка, расте­рянно смотря на меня, призна­ва­лась в его потере. Поэтому хозяйкой сделали меня.
Стройка продол­жа­лась также вяло, мы не наста­и­вали. Паперть, ставшая нам родным домом, позво­ляла жить безбедно в нашей комнатке в фотоцентре.
Бассейн прикрыли, пого­ва­ри­вали, что прави­тель­ство зате­я­лось восста­нав­ли­вать Храм, словом, жизнь текла ровно, без особых потря­сений и радостей.
Однажды мы поздним вечером сидели на земле в нашем особ­нячке и лениво бесе­до­вали. Моя рука немного болела, и требо­ва­лось все чаще нахо­диться в пределах нашего истин­ного очага, но огонь в нем все слабел и слабел. Недалек был тот день, когда, прибли­зив­шись к очагу, мы обна­ру­жили бы, что он холоден, огонь в нем потух. Конец посте­пенно приближался.
Огля­ды­ваясь на прожитую жизнь, я не видела особого отличия от жизни других. В одной семье кто-то сидел, в другой кто-то был неиз­ле­чимо болен, в третьей не могли найти работу и голо­дали, у четвертой не было крыши над головой, в пятой кто-то из близких траги­чески погиб. У меня было все. Семья, крыша над головой, мы не голо­дали, меня любили, любили искренне, шли навстречу моим капризам и прихотям. Я не могла родить ребенка – не страшно, зачем выки­ды­вать в этот мир чело­века, когда не знаешь, хватит ли времени и сил вырас­тить его и на какие муки я его обреку? Странно – думала я. Как бы сложи­лась моя жизнь, не войди в неё Пусяка? Не приви­делся ли он мне? И вообще, кто он? Не мате­ри­а­ли­зо­вав­шийся ли это образ угрозы? И помню ли я себя с нормальной чело­ве­че­ской рукой? Нет, не помню. Может, дана была она мне от рождения? А как же Матрёшка? Может, это вовсе и не она? Мало ли увечных, сирых бродит по свету? Приблу­дился, прибился уродец ко мне. Сцепи­лись две моле­кулы и обра­зо­вали новое соеди­нение, с новыми свойствами.
Я лежала не земле, смот­рела на проби­ва­ю­щиеся через драную крышу звезды, и душа моя успо­ка­и­ва­лась. Я погла­дила прила­див­шуюся сбоку Матрёшку и еще раз пора­до­ва­лась, какая густая шерстка наросла на ее теле.
И в эту минуту на нас сверху обру­ши­лось совер­шенно пьяное суще­ство с криком: «А вот я вас сейчас порешу, ведь­маки чертовы». Я узнаю толстого рябого стро­и­теля, невзлю­бив­шего нас с самого начала. Взмах топора – и Матрешка корчится на земле, а ее роскошный хвост валя­ется, как ненужная тряпка, рядом, еще взмах – и моя рука, моя заме­ча­тельная рука разруб­лена на две части, одна маленькая, как крыло, трепы­ха­ется у моего тела, вторая, мертвой змеей валя­ется на земле.
«Пусяка, – истошно кричу я в темноту, – помоги!» «Сейчас, сейчас, – доно­сится откуда-то сверху. – Иду, держись!» Пьяная обра­зина вдруг взмы­вает вверх, топор выры­ва­ется из его рук, и, совершив неве­ро­ятный кульбит, вопреки всем законам физики, быстро разру­бает супо­стата на куски. Окро­вав­ленная масса плюха­ется куда-то в угол, и я момен­тально забываю о ней. Пусяка, а это он, только в этот раз в кургузом паль­тишке, обни­мает нас обеих, и фонтаны крови, уносившие из нас жизнь, оста­нов­лены. Вот уже и шрама нет, чудеса продол­жа­ются. Боль проходит совсем.
Я вцеп­ляюсь ему в пальто и кричу: «Какой во всем этом смысл? Зачем ты это сделал?» Он улыба­ется и произ­носит: «Так, игра ума». Я понимаю только одно, что мы букашки, червячки под микро­скопом. Так, пошалят… хорошо, если спасут, а не спасут – мате­риала много. А вдруг это не так? Вдруг в этом великий смысл? Оста­нешься ли ты чело­веком в самом тяжелом испы­тании? Но кто будет нас судить? Кому нужно наше чело­ве­че­ское лицо? И всегда ли испы­тание нам по силам?
В это время Пусяка подхватил Матрешку, прижал ее к себе и проро­котал: «Не место тебе здесь, тут чело­века не пожа­леют, не то что живо­тину раненую. Пойдем, а она пусть оста­ется. Теперь ей будет легче, поживёт нормальным чело­веком, не пропадет». Они исчезли.
Я сидела в полусне, стараясь не прика­саться к окро­вав­ленной стене, и пони­мала, что идти мне некуда. Я не умею жить в мире здоровых, я стала моральным калекой, я даже прости­туткой быть не смогу, но потом поду­мала, что в мона­стырь меня теперь точно возьмут. Подняв­шись, я взяла отруб­ленную руку и пошла в сторону Храма. Но, проходя мимо закры­того бассейна, пролезла под неплот­ными досками, и, спугивая бомжей и влюб­ленных, забра­лась на холм. Там выскребла одной рукой ямку, поло­жила туда руку и хоро­шенько присы­пала ее землей. Если построят Храм, то на странную вещь он будет опираться. Странную, удиви­тельную вещь принесла я тебе в жертву, Господи.