Старик Багда­саров

Мне было лет девять. Ему лет сорок пять. Тогда я впервые и увидел его. Для девя­ти­лет­него маль­чишки сорок пять – безусловно, преклонный возраст, но мне и в голову не прихо­дило, что он старый.
Это был маленький человек с резкими, мелкими чертами лица и поры­ви­стыми движе­ниями. Неожи­данно мягкими на его лице были глаза. Типичные восточные глаза, карие, слегка выпуклые, глядевшие на мир с есте­ственной добротой чело­века, не обижен­ного судьбой.
Обычно он носил мундир. Такой же, как и остальные следо­ва­тели город­ской проку­ра­туры. Мундир сидел на нем ловко, «гарно», как говорят на Украине. И этой ловко­стью он выгодно отли­чался от других билли­ар­ди­стов. Впервые-то я и увидел его в биллиардной.
Билли­ардная эта нахо­ди­лась прямо в подвале проку­ра­туры, и ее окна смот­рели на разва­лины здания, где до войны была школа. В те после­во­енные годы руины были повсюду в городе. Мы, маль­чишки, играли тогда, конечно, в войну. Руины были для нас местом военных действий, оборо­ни­тель­ными соору­же­ниями и штабами. Хватало на всех. Наш «штаб» нахо­дился в разва­линах этой школы. Мы сидели на сложенных из коло­того кирпича стол­биках и не отры­вали глаз от окна билли­ардной. Сгорая от нетер­пения, мы ждали начала игры. Они спус­ка­лись в билли­ардную ровно в семь, работ­ники проку­ра­туры. Вклю­чали свет, снимали с тяжёлых животов форменные кители, засу­чи­вали рукава белых рубашек и нати­рали мелом кончики киев, размером в наш рост.
Зелёное сукно билли­ард­ного стола было сильно потёрто и выцвело, сетки на лузах порваны, а массивные гнутые ножки ободраны и грязны, но мне этот стол казался самым вели­ко­лепным в мире.
По тем временам насто­ящие городки или кожаный футбольный мяч были для нас такой роскошью, о которой и не мечта­лось. А тут, на зелёном поле, раска­ты­ва­лись десятки белых насто­ящих костяных шаров, на которые мы смот­рели, как на участ­ников какого-нибудь инте­рес­ного спектакля.
Но меня даже больше чем шары привле­кала игра Багда­са­рова. Он играл совсем не так, как его парт­нёры. Начинал он партию или закан­чивал, бил «своего» или «штаны в обе лузы»– всегда он целился очень долго. Отходил, приседал, прищу­ривал один глаз и морщился, как будто надку­сывал незрелое яблоко. Потом подбегал к билли­арду и быстро наносил удар, поднимая правую ногу, и, как аист, застывал в этой позе, наблюдая за полётом шаров.
Если удар был неудачным, он хватался за голову, что-то выкри­кивал и раска­чи­вался, как на молитве. Со стороны каза­лось, что он сходит с ума или опла­ки­вает близкого.
Для меня Багда­саров был чело­веком из другого мира – мира людей, игра­ющих в биллиард.
Я не мог даже пред­по­ло­жить, что скоро позна­ком­люсь с ним. Но как-то мой старший брат, он уже учился в девятом классе, взял меня с собой к своему прия­телю Влад­лену. Они соби­ра­лись печа­тать фото­графии. У нас дома не было ни увели­чи­теля, ни ванночек для хими­катов, ни даже крас­ного фонаря. И быть не могло – мы росли без отца. Да и с собой брат взял меня только потому, что я надоел ему своими беско­нечным нытьём. Влад­лена я знал. Знал, что он увле­ка­ется фото­гра­фией, и что отец его рабо­тает в проку­ра­туре. Но то, что отец Влад­лена – тот самый Багда­саров, который по вечерам так азартно играет в биллиард, я, конечно, и пред­по­ло­жить не мог. Меня это открытие пора­зило больше, чем их огромная квар­тира, брон­зовая старинная люстра, как в кино­те­атре, и чёрный свер­ка­ющий рояль, который, как мне каза­лось, должен нахо­диться где-нибудь в музы­кальной школе, но никак не в квартире.
Мама Влад­лена, Софья Михай­ловна, оказа­лась худенькой женщиной и, по моим поня­тиям, ничего приме­ча­тель­ного в ней не было. Отец Влад­лена называл ее, как маленькую, Сонечкой, и даже попы­тался как-то погла­дить по голове. Но она так ею трях­нула, что он тут же убрал руку. А она поко­си­лась в мою сторону, и я ее понял. Я тоже не любил, чтобы меня гладили по головке. Но зато видели бы вы, как Багда­саров слушал меня, когда я отвечал на его беско­нечные вопросы. Он причмо­кивал языком, пока­чивал головой, наклоняя ее набок, или пово­ра­чи­вался ко мне одним ухом, вытя­гивая шею, и весь пода­вался вперёд, как будто впитывал в себя все до мель­чай­шего звука и жеста.
Пона­чалу я испы­тывал нелов­кость за те незна­чи­тельные события из школьной жизни, о которых расска­зывал. Багда­саров же слушал меня с искренним инте­ресом и так же искренне хохотал по всяким пустя­ковым поводам. И я неопытной своей душой ощутил его счаст­ливое умение радо­ваться обычной, повсе­дневной жизни и больше не разду­мывал, лепил все подряд как хоро­шему приятелю.
Маме я с восторгом рассказал, что был в гостях у Багда­са­рова. А она тогда сказала с какой-то даже обидой: «Счаст­лива та мать, дети которой имеют такого отца. Я очень рада, что наши дети дружат. Хоть в этом мне повезло».
Я тут же перевёл разговор на другую тему. Мне стано­ви­лось жаль маму, когда она гово­рила о везении.
Через год Владлен и мой брат посту­пили в инсти­туты, разъ­е­ха­лись в разные города, и я пере­стал бывать у Багда­са­ровых. А он при встрече неиз­менно приглашал меня в гости, расспра­шивал о брате, маме, инте­ре­со­вался моими делами и все так же весело и по-детски хохотал, если ему что-то каза­лось забавным.
Мне нрави­лось, что он разго­ва­ривал со мной, как с равным, обсуждая различные события из студен­че­ской жизни сына.
– Послушай, что я тебе скажу, Юрик, – говорил он с едва уловимым кавказ­ским акцентом, – приезжаю я осенью в Москву. Холо­дина и слякоть на перроне – не хочется, пони­маешь, выхо­дить из вагона. Встре­чает меня мой нена­глядный сынок, и пред­ставь себе, без голов­ного убора! Я его спра­шиваю: «Владик, дорогой, где твоя шапка?» Знаешь, что он отве­чает? Уплыла! А? Как тебе это нравится? Как будто это рыба или пароход! Уплыла и все тебе. Вот стервец! – Он засме­ялся. – А ругать его уже нельзя. Неудобно? Да? Большой вырос. Пришлось поку­пать новую. Теперь думаю, уплыла уже эта шапка тоже или еще нет, а? – Он задум­чиво покачал головой, может, пред­ставив себе, как эта новая шапка кача­ется на волнах Москвы-реки. – А ты как считаешь? Ты тоже так отно­сишься к своим вещам, да?
Меня этот вопрос обидел. Я к своим вещам так не отно­сился. У меня своей шапки просто не было – я дона­шивал шапку брата, а брат носил отцов­скую, тоже уже очень не новую.
Кажется, тогда я и решил уехать в Москву и выучиться на следо­ва­теля, а, может, даже и на проку­рора. Скорее всего для того, чтобы мои дети не дона­ши­вали мои старые шапки.
Но профессия следо­ва­теля вскоре поте­ряла для меня привлекательность.
У нас во дворе жил хули­га­ни­стый парень Борька по прозвищу «Артист». Знаме­нитый на весь город боксёр и неот­ра­зимый красавец, чем-то похожий на Кадоч­ни­кова. Кумир девиц и несча­стье матерей. Он был постарше моего брата, и они не дружили. Но наша мама обере­гала нас от него, как от заразы, хотя благо­даря его боксёр­скому таланту мы с братом не боялись город­ской шпаны. Отец Борьки погиб на войне, а мать его, тетя Клара, рабо­тала в буфете на желез­но­до­рожной станции.
Когда Борька попадал в очередную историю, она на весь двор кричала, моля бога, чтобы этого бандита «наконец забрали навсегда» и чтобы под ним «прова­ли­лась земля». Она вымолила.
Борьку аресто­вали по делу об убий­стве. В драке убили моло­день­кого лейте­нанта из стоявшей за городом лётной воин­ской части. Тетя Клара рвала на себе волосы и кричала, что ей лучше умереть, чем жить.
Какие только слухи не носи­лись тогда по городу. Одни гово­рили, что Борька не виноват, но ему грозит «вышка», потому что обви­ня­емых двое: Борька и Борькин дружок Вовка Крищук по кличке «Ганс». Такой же отча­янный парень, как и Борька, но сын пред­се­да­теля горис­пол­кома, а уж Крищук сына выручит. Другие гово­рили, что, если след­ствие будет вести Багда­саров, то Крищуку и отец не поможет.
Я встречал в то время Багда­са­рова. Он по-преж­нему привет­ливо со мной здоро­вался, расспра­шивал о маме и брате… Но я чувствовал, что ему не до меня, хмурый какой-то, озабо­ченный, и уж как мне тогда ни хоте­лось спро­сить про Борьку – я не решался.
Борьке дали, кажется, шесть лет, а Вовку Крищука упекли на «полную катушку», и город этим был потрясён.
Но меня потрясло совсем другое примерно через полгода после суда над Борькой и Крищуком. Моя мама серьёзно забо­лела и лежала в постели. Обед готовил я – варил суп под маминым руко­вод­ством. Приправа полу­чи­лась горькая – весь лук пережёг, и угар стоял в квар­тире ужасный.
Тут как раз соседка, Раечка-теле­фо­нистка, забе­жала: «Ой, что это у вас такой чад? – спро­сила и, даже не глядя на меня, прямо к маме. – Ой, Лиза, что я вам сейчас такое скажу, вы не пове­рите!.. Багда­са­рова взяли…»
– Куда? – не сразу поняла мать…
– Куда, куда…– заку­дах­тала Раечка, – куда всех. Аресто­вали его… Вот вам ваш Багда­саров. Вы его все бого­тво­рили. А он знаете кто? Знаете? Взятки брал… Что, не верите? Вы всегда были идеа­листка. А я мужчин лучше знаю, чем вы, уж поверьте на слово. Если мужчина непьющий и возле своей жены вертится всем напоказ – значит, у него какое-то тайное дело есть. Я всегда дога­ды­ва­лась, что у него что-то нечисто…
«Арестован! Тайное дело!» – я не верил своим ушам и все ждал, что же скажет мать, но мать долго молчала.
– Бедная Соня, – наконец заго­во­рила она, – значит, и ей придётся испить эту чашу. Сгла­зили мы ее, сгла­зили! А вас я вот о чём попрошу, Раечка! То, что вы разби­ра­е­тесь в мужчинах лучше всех ни у кого не вызы­вает сомнения, но сделайте одол­жение, не дели­тесь ни с кем своими догад­ками, ладно?
Я помню, что Раечка ушла недо­вольная произ­ве­дённым эффектом, и что мама моя болела тогда очень долго, все не могла поправиться.

*  *  *
Спустя много лет в кержацком городке на Урале, на монтаже хими­че­ского завода я встретил чело­века, лицо кото­рого пока­за­лось мне знакомым. Он был свар­щиком, часть его лица закры­вала поднятая кверху маска.
Я мучи­тельно морщил лоб, пытаясь выудить это лицо из запас­ников памяти.
– Что, не можешь вспом­нить, Колобок? – спросил он сурово. – А еще был соседом.
Он стоял передо мной в брезен­товой робе и видавшей виды вязаной шапочке с держалкой для элек­тродов в руке. Когда он снял шапочку, я увидел его голову, забле­стевшую, как билли­ардный шар… И сразу мне вспом­нился биллиард, Багда­саров и Борь­кино дело. А «Колобком» меня звали ребята во дворе.
Я узнал его, хотя он здорово изме­нился. Это был Борька «Артист». Бывший боксёр и серд­цеед, а ныне бывший «зэк»…
Мы пошли к нему домой после работы. Дом оказался дере­вянным срубом с могу­чими дубо­выми воро­тами и резными налич­ни­ками на окнах. За домом, в косо­боком сарай­чике суети­лась какая-то живность. Из него вышла полно­грудая, застес­няв­шаяся меня мило­видная женщина. Она принесла из ледника солёные огур­чики, квашеную капусту и мочёные арбузы вели­чиной с Борькин кулак.
Я пил само­дельную водку и удив­лялся тому, что мир тесен, что я сижу в доме Борьки «Артиста», бывшего заклю­чён­ного Ивдель­ских лагерей и бывшего моего соседа, несов­ме­сти­мого в моем пони­мании с этим домом, как волк с соба­чьей будкой.
– Я обязан Багда­са­рову жизнью, – сказал Борька. – Если бы не он, отве­чать бы мне за «Ганса» по всей стро­гости наших гуманных законов. Крищуки валили все на меня. Я знаю, что Багда­саров пострадал из-за меня, знаю. До сих пор не верится, что такие люди бывают. Ох, насмот­релся. Он ведь не мог не пони­мать, что ему Крищуки этого не простят. Но бог все же есть, послал он нам с Багда­са­ровым Хрущёва! Знаешь, я на него, не на Хрущёва, конечно, на Багда­са­рова, как на бога, молиться готов. Без него я никогда бы не стал чело­веком и не имел бы сейчас того, что у меня есть. Но тебе этого не понять!
Дородная его жена, слушавшая нас, поту­пила счаст­ливые глаза.
Я ушёл от них пьяный и расте­рянный. Чужая, необычная судьба косну­лась меня. Я не понимал Борь­ки­ного счастья. Оно рисо­ва­лось мне совсем иным. Я был тогда юн и для счастья мне нужен был целый мир.
Несколько лет спустя, приехав в отпуск, я попал на похо­роны. От бело­кровия умерла жена Багда­са­рова, Софья Михайловна.
– Он не даёт ее хоро­нить, такое впечат­ление, что он поме­шался, бедный старик, – сказала мне мать.
– Старик? – удивился я, значит, Багда­саров уже старик!
Я пошёл к Багда­са­ровым. Подъезд и лест­ничная клетка были забиты народом. Я с трудом протис­нулся между какими-то старуш­ками, профес­си­о­нально всхли­пы­ва­ю­щими через равные проме­жутки времени, протолк­нулся через пере­пол­ненную прихожую и зашёл в комнату, где стоял гроб.
Возле гроба сидел Владлен с незна­комой мне молодой женщиной в ажурной чёрной косынке. Они молча и пристально смот­рели куда-то перед собой. В изго­ловье стояли два канде­лябра со свечами. Свечи приторно чадили. Запах тлена ощущался с порога.
У канде­лябров, склонив голову, стоял Багда­саров и смотрел в жёлтое лицо мёртвой жены. Неко­торое время ни он, ни Владлен меня не заме­чали. Я не сомне­вался, что они меня не узнают, но вдруг Багда­саров поднял красные глаза, вгля­делся в меня и закричал:
– Сонечка, Сонечка, посмотри, кто пришёл! Это же Юрик. Сонечка, он пришёл проститься с тобой, Сонечка! Почему ты молчишь?
Слезы текли по его небри­тому смор­щен­ному лицу. Я ужас­нулся. Это был совсем не тот человек, кото­рого я знал когда-то.
– Сонечка, жизнь моя, что же ты наде­лала? – запри­читал он и уткнулся лицом в плечо покой­ницы, обнимая гроб руками.
Владлен встал, погладил отца по спине, подошёл ко мне и поздо­ро­вался, как будто не прошло столько лет с нашей последней встречи.
– Вот так уже третий день, – сказал он, – надо хоро­нить, а он не даёт. Не знаем, что и делать. Вчера пришлось отпра­вить ката­фалк обратно.
Все же в тот день мы схоро­нили Софью Михай­ловну. Боль­шин­ство присут­ству­ющих мужчин оказа­лись родствен­ни­ками, а по обычаю гроб нести им не пола­га­лось. Поэтому мне пришлось и выно­сить гроб и опус­кать его в могилу. Земля, вынутая из могилы, успела промёрз­нуть. Мы долго разби­вали ее лопа­тами. Мёрзлые комья звонко стучали о крышку гроба.
Багда­саров все это время молчал. Видимо, силы оста­вили его. Но когда последние цветы были брошены на могильный холмик, он наотрез отка­зался уходить.
– Идите домой, – сказал он Влад­лену, – идите, дорогие. Я еще побуду с ней. Не бойтесь, я приду. Спасибо тебе, Юрик, – сказал он мне, – я всегда буду помнить, как ты нам помог.
Я не знал, что сказать. Мне пока­за­лось, что он немного не в себе от горя, но говорил он спокойно и твёрдо.
Владлен попросил меня прово­дить его жену до гости­ницы, а сам остался с отцом.
– Удиви­тельный человек, – расска­зы­вала мне по дороге жена Влад­лена, – но очень странный, и как он будет теперь без неё, не знаю. Он даже внука, по-моему, любит гораздо меньше. Я ничего подоб­ного никогда не видела. И это в его-то возрасте. Есть же счаст­ливые женщины, – неожи­данно поза­ви­до­вала она покойнице.
Я молчал. Страшные лица Софьи Михай­ловны и Багда­са­рова стояли у меня перед глазами.
С того дня Багда­саров ходил на клад­бище ежедневно. Он оброс чёрной бородой, согнулся и шёл медленно, посто­янно что-то бормоча про себя.
«Вот он идёт, этот несчастный старик, – шушу­ка­лись еврей­ские соседки, – он идёт к своей жене на клад­бище и думает, что, когда он к ней говорит, так ей от этого лучше».
Владлен забрал было отца к себе, в Челя­бинск, но из этого ничего не полу­чи­лось. Через месяц Богда­саров затос­ковал и запро­сился обратно.
– Не могу, не могу без неё, – вернув­шись домой, объяснил он соседям.
Соседи жалели его, как жалеют умали­шён­ного. «Отца Владика считают не совсем нормальным, – писала мне мать, – но я несколько раз бесе­до­вала с ним. Он в сто раз нормальнее тех, кто о нем так говорит. Плохо, что он на пенсии. Если бы он хоть работал, он бы легче перенёс этот удар.»
Еще через год Багда­саров пере­стал посе­щать клад­бище. Он умер. Судьба привела меня и на его похо­роны. Май был в разгаре. Земля была свежа и прогрета. Лопата входила в неё, как в масло. Похо­ро­нили его быстро, без особых хлопот.
Владлен приехал один, без жены. Непо­да­лёку от него, опустив лысую голову, стоял Борька «Артист». Его жена держала его под руку. Кто им мог сооб­щить о смерти Багда­са­рова, я не знаю. Грузный старик, коллега Багда­са­рова по проку­ра­туре, сказал прощальное слово.
– Ну, шо я хочу сказать о Сергее Вале­рья­но­виче? – начал он. – Нет в городе чело­века, который не знал бы, шо это был за человек. Это был заме­ча­тельный редкий человек, каких мало. Он любил и работу, и самых людей, и им было хорошо вокруг него. И все знают, как он любил покойную жену, тоже нашу коллегу. И я вам скажу, дай бог, чтоб усе так любили своих жён и были бы такими, как он, мир праху его, нехай земля ему будет пухом. Прощай, дорогой Сергей Вале­рья­нович, мы будем о тебе помнить, пока живы.
Мне очень понра­ви­лась его короткая речь. Какое тайное очаро­вание крылось за невы­ра­зи­тельной внеш­но­стью Софьи Михай­ловны оста­лось для меня неве­домым, но я убеждён, что будь на ее месте другая, потеря для Багда­са­рова была бы такой же невос­пол­нимой, ибо он был человек страстный, а страсть – дар божий и даётся не каждому. И, как когда-то жена Влад­лена, я вдруг поза­ви­довал покойному.