Новые Гоголи

Когда в феврале 1952 года на засе­дании коми­тета по премиям его имени Сталин заказал: «Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины», – уже через полгода в отчётном докладе XIX съезду партии Маленков повторил эти слова в твор­че­ском развитии: «Нам нужны совет­ские Гоголи и Щедрины». Совет­ские озна­чало «ни на что серьёзное не покушающиеся».
И в скором времени, правда, уже после смерти вождя, среди пишущей братии, вечно компен­си­ру­ющей иронией свою унижен­ность, разо­шлась эпиграмма:
«Мы – за смех! Но нам нужны / подобрее Щедрины / и такие Гоголи, / чтобы нас не трогали». Однако и сам отец народов, и фрон­дёр­ству­ющие лите­ра­торы объеди­нили Щедрина и Гоголя в некую кано­ни­че­скую пару в силу затя­нув­ше­гося недо­ра­зу­мения. Жёлчный Щедрин во всей природе не пожелал бы благо­сло­вить ничего осуще­ствив­ше­гося – любая мечта могла быть ему симпа­тична разве что в стадии гонения, покуда могла служить обли­че­нием иных, господ­ству­ющих сил. Ведь всякая идео­логия есть не более чем попытка придать всеобщее значение каким-то личным впечат­ле­ниям, а личные впечат­ления от чело­ве­че­ской природы у Щедрина были более чем безра­достные – в резуль­тате щедрин­ская картина мира отли­ча­лась от гого­лев­ской не менее, чем «История одного города» и «Поше­хон­ская старина» отли­ча­ются от «Тараса Бульбы» и «Старо­свет­ских поме­щиков». И если бы Щедрин когда-нибудь пожелал восклик­нуть «О Русь моя! Жена моя!», то беспри­страстные мему­а­ристы немед­ленно подтвер­дили бы, что и к жене он отно­сился примерно так же, как к России: «Дура, дура, дура, дура!.. Ну, куда её понесло в этакую погоду! Как за малым ребёнком смот­реть надо… Уж будьте добры, пошлите ей навстречу какие-нибудь тёплые вещи!»
Востор­женный же Гоголь вполне возвы­шенно отно­сился и к монархии, и к право­славной церкви, и вообще был убеждён в глубинном превос­ход­стве русского духа над погрязшим в раци­о­на­лизме Западом. Поэтому Гоголь долго пребывал в просто­душном убеж­дении, что, бичуя казно­крад­ство, взяточ­ни­че­ство, хамство, он помо­гает власти и народу двигаться к осле­пи­тель­ному общему буду­щему. И когда его «Ревизор» сторон­ни­ками суще­ству­ю­щего порядка был назван клеветой на Россию, а против­ни­ками, наоборот, превоз­несён в каче­стве горькой правды о той же самой России, Гоголь был потрясён. Впослед­ствии он даже пытался дока­зать, что изоб­ражал не людей, а собственные пороки, что госу­дар­ственное устрой­ство Россий­ской империи не требует никакой ради­кальной пере­стройки, а просто всем подданным, от чинов­ников до частных лиц, нужно добро­со­вестно испол­нять свои обязан­ности, однако его книга «Выбранные места из пере­писки с друзьями», где он это пропо­ве­довал, принесла ему главным образом проклятия и насмешки.
Всё это прекрасно известно всем жела­ющим и отчасти даже неже­ла­ющим. Менее известно гого­лев­ское письмо Жуков­скому, в котором великий сатирик повто­ряет на все лады: «Искус­ство есть прими­рение с жизнью». И Гоголь совер­шенно прав, если как следует осознать, что едва ли не со всеми своими труд­но­стями и лише­ниями человек может прими­риться и сам – если ощущает себя красивой и значи­тельной, а не жалкой и ничтожной личностью.
Да вот только без помощи искус­ства это почти никому удается…
Работая с людьми, пытав­ши­мися добро­вольно уйти из жизни, я посте­пенно понял, что мало какое несча­стье способно сломить нашу волю к жизни само по себе: убивает несча­стье в соче­тании с униже­нием. И соци­альные унижения ранят нас так больно прежде всего потому, что наша унижен­ность в социуме откры­вает нам глаза на нашу унижен­ность в мироздании.
А когда мы сознаем всю нашу мизер­ность, мимо­лёт­ность и беспо­мощ­ность в беско­нечно могу­ще­ственном и беско­нечно равно­душном космосе, нет такой цара­пины, которая не сумела бы нас убить. Подобно тому, как убивают тысячи и тысячи микробов, а защи­щает лишь иммунная система, так и привести к само­убий­ству могут тысячи и тысячи причин, а защи­тить только одна – наша фантазия. Система иллюзий, позво­ля­ющая нам ощущать себя краси­выми и значи­тель­ными. Как правило, эта система, имену­емая куль­турой, бывает коллек­тивной и наслед­ственной, ибо лишь редкие безумцы способны верить в собственные, а не чужие сказки. Потому-то из-за имуще­ства способны убивать только особые злодеи, а за оскорб­ление наци­о­нальных химер может убить почти каждый (или, по крайней мере, закрыть глаза, когда это делают другие): в наших химерах, в наших иллю­зиях заклю­ча­ется наше главное досто­яние, их сохран­ность – вопрос не комфорта, а буквально жизни и смерти.
Мы и людей делим на своих и чужих прежде всего по тому, разде­ляют они или не разде­ляют наши духо­подъ­ёмные грёзы. И защи­тить эти грёзы мы можем либо возвышая «своих» и себя вместе с ними, либо принижая своих обид­чиков. Гоголь поль­зо­вался и первым, и вторым методом – Щедрин только вторым: прини­же­нием врагов. Однако у Гоголя и прини­женные, враги оста­ва­лись забав­ными и совсем не страш­ными, едва ли не милыми, с кем прими­риться совсем не трудно, а у Щедрина они бывали и страш­ными, и мерз­кими, и утеши­тельным в их образе для нас было одно: мы явно были лучше. А вот Гоголь в своей много­кратно и поделом осме­янной книге осме­лился сказать нечто обратное: мы вовсе не лучше, мы виновны не менее, чем наши обидчики.

Ярослав Шварц­штейн. Иллю­страция к книге Влади­мира Соро­кина «Сахарный кремль»

Именно этого ему и не простили либе­ралы, для кого как людей интел­ли­гентных, поли­ти­че­ские убеж­дения были и оста­ются лишь сред­ством мораль­ного само­воз­ве­ли­чи­вания. Ведь интел­ли­гентом чело­века делают вовсе не знания, но забота о красоте своего мораль­ного облика. И если во всяком начи­нании его волнует прежде всего собственная красота, а не прак­ти­че­ский результат, – значит он интел­ли­гент, если даже ему неиз­вестно, что Волга впадает в Каспий­ское море.
Либе­ральная интел­ли­генция много­кратно и заслу­женно упре­кала Гоголя, что его поло­жи­тельные герои не жизненны. Но разве его Хлеста­ковы, Нозд­рёвы, Мани­ловы и Чичи­ковы так уж и с подлинным верны? Порож­дения гого­лев­ской сати­ри­че­ской фантазии лишены глав­ного, что делает чело­века чело­веком, они лишены внут­рен­него мира. У них нет мечтаний, исключая самые кари­ка­турные типа мани­лов­ских или хлеста­ков­ских, им неве­дома тоска, страх смерти, боли, старости, у них нет тяжёлых воспо­ми­наний об утратах и обидах – нет всего того, что сбли­жает нас даже с самым страшным злодеем или последним дураком, стоит нам загля­нуть в их вооб­ра­жение. Гого­лев­ским прохво­стам состра­дать невоз­можно, равно как и невоз­можно нена­ви­деть их – ими можно только любо­ваться. Отсут­ствие внут­рен­него мира Гоголь возме­щает внешней ярко­стью с такой гени­альной избы­точ­но­стью, что мы зами­раем перед его созда­ниями, разинув рот от восхищения.
Покуда он не начи­нает вместо преуве­ли­чен­ного порока изоб­ра­жать столь же преуве­ли­ченную добро­де­тель. Только тогда наше крити­че­ское чувство встаёт на дыбы – ибо преуве­ли­ченная добро­де­тель служит нам упрёком, тогда как преуве­ли­ченный порок, напротив, порож­дает в нас ощущение собствен­ного превос­ход­ства, почти совер­шен­ства: уж по срав­нению-то с этим жульём мы честны, уж по срав­нению-то с этим дура­чьём мы умны!

«Собачье сердце». Графика Сергея Лемехова

Короче говоря, сатира Гоголя действи­тельно прими­ряет нас с господ­ству­ющим злом, а не возму­щает против него, и если, призывая на помощь партий­ному руко­вод­ству совет­ского Гоголя, Маленков имел в виду нечто подобное, то нельзя не восхи­титься его госу­дар­ственной и особенно лите­ра­ту­ро­вед­че­ской мудро­стью. Всё-таки на лите­ра­ту­ро­веда его совсем не учили.
Впрочем, мы все учились поне­многу. Но, тем не менее, прекрасно выучи­лись прези­рать тех, кому удалось востор­же­ство­вать над нами в реальной жизни. Однако у самых благо­родных из нас это презрение не настолько прочно, чтобы они согла­си­лись забав­ляться обра­зами своих врагов, превратив их в умори­тельных кукол. Поэтому если бы сегодня явился новый Гоголь, то, скорее всего, он навлёк бы на себя упрёки в легко­вес­ности, в легко­мыс­ленной склон­ности шутить такими святыми вещами, как коррупция и равно­душие к демократии.
Это у интел­ли­генции. А народ попроще нового Гоголя скорее всего и вообще не заметил бы: и возве­ли­чи­вать себя, и оплё­вы­вать своих обид­чиков он сегодня может гораздо более простыми и действен­ными сред­ствами поли­ти­че­ской пропа­ганды, обес­пе­чи­ва­ющей чувство един­ства с великим госу­дар­ством. Тем же квази­ин­тел­ли­гентам, кто обречён на поиски инди­ви­ду­аль­ного спасения, по вполне доступной цене открыты любые дары массовой куль­туры. В мире иллюзий сегодня в цене примерно то же, что и в реальной жизни, – оружие и нарко­тики. То, что побуж­дает к реваншу и пробуж­дает веру в победу, и то, что дарит забвение.
Недавно одна англий­ская газета через своего москов­ского корре­спон­дента обра­ти­лась ко мне с вопросом: возможен ли в сего­дняшней России сатирик гого­лев­ского накала? Вот, мол, Россия царская, неде­мо­кра­ти­че­ская, позво­ляла Гоголю весьма обидные обли­чения. А есть ли в нынешних лите­ра­турных рядах такие же свободно дышащие и свободно изда­ю­щиеся обли­чи­тели нынешней бюро­кра­ти­че­ской системы, казно­крад­ства, взяточ­ни­че­ства и прочих обще­из­вестных пороков совре­мен­ного россий­ского общества?
Иными словами, живы ли сегодня гого­лев­ские традиции?

Несколько лет назад Союз писа­телей Петер­бурга вместе с прави­тель­ством города учре­дили лите­ра­турную премию имени Гоголя. И обна­ру­жи­лось, что Гоголь породил не одну, а несколько традиций – поэтому премию разде­лили на три номи­нации, каждой из которых было присвоено имя какого-то программ­ного произ­ве­дения Гоголя. Премией «Шинель» награж­да­лись произ­ве­дения, состра­да­ющие судьбе малень­кого чело­века; премией «Тарас Бульба» – произ­ве­дения на «геро­и­че­скую» тему; премия «Нос» пред­на­зна­ча­лась для фантасмагорий.
И я могу с полной ответ­ствен­но­стью утвер­ждать, что, хотя ни одну из побе­дивших книг нельзя назвать равно­ве­ликой гого­лев­ским архе­типам, многие из них даже в эпоху «пере­стройки» прохо­дили бы в печать с большим трудом, а пройдя, сдела­лись бы хотя бы крат­ко­вре­менной обще­ственной сенса­цией. В нынешнюю же эпоху подав­ления свободы слова все они были опуб­ли­ко­ваны совер­шенно свободно и ожив­ление вызвали главным образом среди люби­телей лите­ра­туры, но не среди поли­ти­зи­ро­ванной обще­ствен­ности. Сего­дняшняя власть контро­ли­рует лишь самые массовые – теле­ви­зи­онные – каналы инфор­мации, писа­телям позволяя забав­ляться в их песоч­нице чем забла­го­рас­су­дится. Как заме­сти­тель глав­ного редак­тора журнала «Нева» могу засви­де­тель­ство­вать, что за все годы моего редак­тор­ства даже самые острые публи­кации ни разу не вызвали ни малейшей реакции власти.
И эта позиция власти – мели Емеля, твоя неделя – обижает писа­телей гораздо сильнее, чем прежние преследования.
Нового Гоголя без поддержки власти – поддержки, заклю­ча­ю­щейся в гоне­ниях и запретах, сегодня создать невозможно.
Да и одной соци­альной поддержки было бы мало­вато: чтобы явились новые Щедрины и Гоголи, необ­хо­дима вера в какой-то высокий идеал – и горечь от пору­гания этого идеала. И хотя с пору­га­ниями обстоит вполне благо­по­лучно, доста­точной горечью нам всё равно не напи­тать своё перо, ибо эти пору­гания уже давно пред­став­ля­ются нам чем-то нормальным.
То есть мы сумели прими­риться с ними и без помощи искус­ства. значит нам больше не нужны ни Щедрины, ни Гоголи.

Опуб­ли­ко­вано в журнале: «Зару­бежные записки» 2009, №20