Окно в скорлупе
Отрывки из романа

Ну где он, где? Снова на море свалил? Святой предлог – с роди­телем пови­даться. А она тут крутись. Одна в кафе! Ублажай посе­ти­телей! То кофе им подай, то вина принеси, а это они пить не будут, пробкой пахнет… не пей! Чебу­реки ешь, пель­мени бери, варе­ники, они с поваром как проклятые их лепят. Взвыть хочется от такой жизни. Разве она о такой жизни мечтала, когда замуж за него выхо­дила? Сколько раз ему гово­рила: ты музы­кант! Ты в ДЕФА работал! Он неиз­менно напо­минал: я был рекви­зи­тором. И расска­зывал про лошадь, которая опоз­дала на съёмки. Вся группа ждёт. Режиссёр в бешен­стве. Солнце уходит, под которым лошадь должна скакать. Претензии к Вернеру: где кобыла?! А Вернер, рекви­зитор хреновый, отпи­ра­ется: Я её заказал, орга­ни­зовал, не моя вина, что прин­цесса опаздывает.
Он умел так её заво­дить, что она в него тарелки метала. Он ловил. Сплошное кино. Кому ни пожа­лу­ешься, все одно твердят: Кафе кормит тебя и всю твою семью!
Но вся её семья и лопа­ти­лась в этой забе­га­ловке! Борщи варили, пекли пироги, а из-за гуляша она его чуть не прибила! Прие­хало какое-то теле­ви­дение, спра­ши­вает: «Это гуляш? М-м-м. Вкусно! А как его готовят?» Вернер на полном серьёзе: «Всё, что от других блюд оста­ётся, мы туда спихи­ваем». Эльвира метну­лась между ним и камерой, но её и слушать не стали! Её, хозяйку кафе! Всё выпы­ты­вали: «А что пьётся к пель­меням?» Они ждали нормальный ответ: «Водка». Вернер им: «Молоко. К пель­меням молоко подаётся».
Глаза бы ему выца­ра­пала. Где, где молоко пьют?! В Сибири, говорит.
Кто в Сибири пьёт молоко?! Роди­тель его? Так он в лагере был, воду пил! Нет, говорит, мы в Сибири молоко пили, когда фильм там снимали.
Трезвенник!
А жена в кафе надры­ва­ется, пока муж байки рассказывает!
Лучше бы и дальше матрёш­ками торго­вала! У Бран­ден­бург­ских ворот! Не обра­тила бы внимания на охла­мона! Да на неё все загля­ды­ва­лись! От ухажёров отбою не было!.. Кто же её с ним свёл? Не помнит… что-то отме­чали… У Лёши на концерте были! И Вернера она вообще не заме­чала! Непри­метный, с крупным носом, креп­кого сложения, высокий, волосы ёжиком и рыжая длин­нющая борода. Трубач. Короче, не произвёл на Эльвиру ника­кого впечат­ления. Они на улице польку отпля­сы­вали. Потом танце­вали «У грека» сиртаки. «У турка» хоро­воды водили, какой-то их певец Эльвиру обха­живал, но они гурьбой вломились
«К испанцу», там ещё и на фламенко силёнок хватило, Эльвира произ­вела совер­шенный фурор! А утром… ха-ха-ха!.. она глаза откры­вает… мама моя, что за стра­хо­лю­дина!.. борода по груди разме­та­лась. Замуж за меня, говорит, выходи.
Нет, не так было. Не так сразу. А как?
Вспом­нила! Дня через три она куда-то шла, и он – навстречу. Борода разве­ва­ется. Руки в карманах. Вдруг пошёл дождь. Они вбежали в кафе. Он заказал шампан­ского – сразу бутылку. Эльвире это понра­ви­лось. Очень. Не крохобор. Откуда ни возь­мись – на дармовщинку!
– набе­жали друзья. Весь вечер хохо­тали, пили шампан­ское, вышли на улицу, он ей:
– Komm zu mir.
Пойдём ко мне, значит. Да ни за что, не на ту напал! Но почему бы и нет? Пошли. Пришли в какой-то забро­шенный дом, крысы в подвале – навер­няка, летучие мыши по всем этажам, а наверху… светёлка. Метров в трид­цать квад­ратных. Доски на козлах – стол, стружкой пахнет, фигурки какие-то, лошадка дере­вянная, кера­ми­че­ские собачки, запах… проби­ра­ющий. В старинном шкафу – порце­ланы из Мейсена. Посреди – лест­ница. В потолок, в никуда. Вернер потом часто на эту лест­ницу взби­рался, когда спорить не хотел или чувствовал, её взяла. Сидел там наверху, руки в брюки. Не брюки, штаны, широкие, изо льна. Под футболкой – воло­сатая грудь. Едва Эльвира спать прилегла – в другой комнатке, – он сел играть на фисгар­монии. Эти бравурные и мелан­хо­ли­че­ские звуки так и пере­ка­ты­ва­лись по чердаку, липли к балкам, стру­и­лись по чере­пицам, и где-то жесть билась, она вошла. Борода по груди разме­та­лась, глаза закрыты, босые ноги с расто­пы­рен­ными паль­цами на педали давили, её пробрало.
Любовник он был нежный, страстный и сильный. Ей только эта борода очень мешала. Напо­ми­нала веник.
Завтра­кали они как в кино. Маленький круглый столик на гнутых ножках, кружевная салфетка, масло, сахар, сливки – в серебре, он омлет приго­товил необык­но­венный, с ветчиной, сыром, луком и шампи­ньо­нами. Чай пили – крепкий, ароматный – из тончайших, почти прозрачных фарфо­ровых чашечек. Сахар сереб­ря­ными щипчи­ками подде­вали и золо­чё­ными ложеч­ками размешивали.
– Sei mir treu. Vergiss mich nicht.
Она засме­я­лась, в автобус прыг­нула, дома в словаре посмот­рела, что он сказал. «Будь мне верна» – шутливо, ни на что, не рассчи­тывая, и: «Не забывай меня» – серьёзно и трогательно.
Потом они гоняли на его «трабанте» по Берлин­ским окрест­но­стям – по полям прямиком, без дорог, стекло с её стороны было придав­лено щепками, чтобы держа­лось. Эльвира смея­лась. В шутку сделала такое движение паль­цами, будто его бороду состри­гает. Он отстра­нился. В этой рыжей кошмарной бороде застре­вали крошки хлеба с омлетом. Она смот­рела в сторону. От молока на усах оста­ва­лась белая кайма. Она смот­рела в сторону. Но руки, когда он её обнимал бережно, сильные руки его она любила. Глаза с отра­же­нием чуда любила. Но борода… На неё все загля­ды­ва­лись (на бороду, не на Эльвиру). Потом пришла пора уезжать. Закон­чи­лось лето. Он ей и говорит: «Выходи за меня». Они тогда много-много смея­лись. Она по-немецки – ни бэ, ни мэ. Он что-то расска­зывал, она хохо­тала. Влюби­лась, короче. Замуж за него влюб­лённая выходила.
Вот так тогда было, а сейчас…
Обещали дождь, но светило солнце, ярко желтели рапсовые поля, обочины были усыпаны маками.
В повозках, укра­шенных сиренью, тряс­лись мужики, пили пиво. Возне­сение Христово почему-то счита­ется мужским днём, мужики в этот день с полным правом нака­чи­ва­ются в сугубо мужской компании. Вернер подъ­ехал к дере­вен­ской пивнушке, закал кружку. Парни в венках и женских колготках на головах громко его поприветствовали.
Жаль, что традиция угасает.… По вело­си­педным дорожкам, проло­женным после Объеди­нения, теперь в этот святой мужской день катили семейные пары. Чего в гэдэ­эров­ской юности Вернера не было и в помине.
И Handy не было, а теперь жена хоть на краю света достанет.
Но не Эльвира звонила – журна­листка Алла. Попро­сила отве­тить на вопросы русских чита­тельниц её портала. Они своди­лись к одному: как выйти замуж за немца?
Вернер обещал, что поду­мает. Надо будет, подключит друзей. Он их уже не раз подключал. Допы­ты­вался, чем, по их мнению, женщина может увлечь настолько, что они решили бы жениться? «Ничем!» – отве­чали одни, а другие начи­нали мечтать. Вернер призывал их сосредоточиться.
Друг, повар, сосредоточился:
«Жена ушла десять лет назад. Я десять лет живу один. Я акку­ратный, ты знаешь. И чтобы я снова женился? Об её туфли споты­кался? Её бельё с кресла убирал? Зеркало в ванной, уже не знаю, как, она умуд­ря­лась заля­пы­вать: а) лаком для волос; б) маской для лица; в) зубной пастой. Нет, спасибо, я привык быть один. Встре­чаться – пожа­луйста. Лучше всего – у неё».
Обещанный дождь всё не шёл. Вернер пожелал мужикам счаст­ли­вого дня и дальше поехал.
Вопрос на засыпку. Немец-жених соби­ра­ется в Киев к невесте. Не на машине, поездом ехать решает. Так будет дешевле. Невеста – в шоке. Не хочет за скопи­дома замуж. Жених – в недо­умении. Он хотел пока­зать себя с самой лучшей стороны. Хотел пока­зать, что он береж­ливый, что уже сейчас забо­тится о бюджете семьи.
Он прав? Три вари­анта ответов: да; нет; не знаю.
Верный ответ: да. Будущий партнёр идеален. Он уже сейчас готов ради вас ущем­лять свои инте­ресы: немец нена­видит поезда, он – изоб­ре­та­тель авто­мо­биля и любит его как себя. Он посту­пится своим комфортом, которым восполь­зу­е­тесь вы – став женой, вы будете ездить в Киев на машине, тратя сэко­ном­ленные им сред­ства. Ради семьи не вы, а он пойдёт на лишения.
Обещанный дождь пошёл.
Заме­чание походя: не делайте скоро­па­ли­тельных выводов. Вы зашли к немцу без преду­пре­ждения. Он рад вас видеть, он спра­ши­вает: ты голодна? Русские почему-то в таких случаях говорят «нет», а немец верит и не пони­мает причины вашего дурного настро­ения, ведь он не знает, что вы ещё не ужинали, что вы про себя скло­няете всю нацию, упрекая её в скупости. Ответьте прямо: «Да!» Будьте уверены – голод­ными не уйдёте. Если пуст холо­дильник, вас пригласят в кафе.
На полях – спаржа. Поля покрыты плёнкой и кажутся изда­лека озёрами. Красиво. Сезон. Если вы не любите спаржу, не отка­зы­вай­тесь, проявите силу духа – немцы любят спаржу (зелёную, белую; горячую с маслом, холодную с соусом вине­грет). К спарже пьётся сухое белое вино. Большая душевная тонкость требу­ется при выборе вин. Предо­ставьте спут­нику выбор. Скажите, что полно­стью пола­га­е­тесь на его вкус. Поста­рай­тесь не морщиться при первом глотке – после второго бокала привык­нете. Пожа­луйста, при несо­гласии или согласии не разма­хи­вайте руками, в которых вилка, нож или ложка. Поло­жите приборы на стол и машите.

Дождь лил и лил.
Почему немцы женятся на иностранках? Румынках, болгарках, вьет­намках, а с победой Русланы и конкретно на украинках?
Немцы любят экзо­тику. Как известно из фран­цуз­ских источ­ников, немцы не воевали бы, обладай они хорошей кухней и краси­выми женщинами.
Вот уже много лет они не воюют. У них – благо­даря притоку иностранцев – хорошая кухня и красивые женщины.
Дождь пере­стал, выгля­нуло солнце. Радуга появилась.
Женщины оказы­вают мужчинам духовную поддержку. Укреп­ляют их дух. Если дух – то, что состав­ляет основу чело­века. А если дух – тот самый джин, кото­рого выпу­стили из бутылки?
Вернер оста­новил машину и подошёл к своему дереву. Это святое дерево – здесь он её целовал. Трепе­щущий дух. Воин­ственный дух. Дух сопро­тив­ления. Дерево не забыло, бережно хранит их Желание. Слом­ленный дух. Дух времени. Если вам скучно или невкусно, не теряйте присут­ствия духа. Найдите инте­ресную тему, с немцем можно гово­рить обо всём. Побе­се­дуйте, в каче­стве примера, о церкви. Като­лики Италии и Германии пере­ходят в буддизм с тех пор, как и в Италии ввели церковный налог. А буддисты Китая (их 80 %) прини­мают като­ли­че­ство и проте­стант­ство (таких 16 %). Учитывая китай­скую числен­ность, ряды христиан не оскудеют.
Вернер подъ­ехал к морю, вышел из машины. Ветер трепал его бороду. Этой ночью его мучил кошмар – Эльвира подби­ра­лась к нему с ножницами.
Он запахнул куртку. Светило солнце, но было холодно.
Отец и сестра с мужем Гансом сидели на лужайке перед домом, укутав­шись в пледы.
– Боже мой, Вернер, – сказала сестра, – эта твоя борода. Так и подмы­вает вцепиться.
Ганс сразу взял Вернера в переплёт:
– Сосед хочет наш участок оття­пать. Всё ему мало. Его никто на Запад не гнал. Ушёл – и катись. Знал, на что шёл. Кто уходил – всё терял. Вернулся после Объеди­нения – давай ему всё назад! И ещё Хони­кера ругают! Да ему высшие награды надо дать – если бы он не развалил хозяй­ство, так и Объеди­нения не случи­лось бы!
С соседа он перешёл на себя:
– Я в тисках! Живу под нажимом!
– Бедный ты мой, – сестра принесла торт и термос с кофе.
– В тисках! Вся жизнь – под нажимом!

– Моя – нет. Я – свободна. Ганса это взбесило:
– Где?! В чём?!!
– В мыслях.
Ганс не нашёл, что сказать, и повёл Вернера в дом, чтобы пока­зать свои новые картины. Ганс, учитель биологии и рисо­вания, писал пейзажи. Заме­ча­тельные. По фото­гра­фиям. По чужим и по своим.
– На выставку пригла­сишь? – спросил Вернер.
– Нет! – рассви­репел Ханс. – Я не буду у этих западных бюро­кратов выпра­ши­вать выставки! Пусть дети потом устраивают.
А детям до его картин… Ганс забот­ливо распре­делил, кто из наслед­ников какие получит. Мужик он крепкий, лет двадцать ещё будет писать, в месяц у него полу­ча­лось по две картины, весь дом был ими увешан.
Дом был большой, стоял на скале, с лужайки откры­вался вели­ко­лепный вид – море, волны, небо, облака, галька на пляже. Сюда, в Арен­схооп, до Объеди­нения съез­жа­лись на лето худож­ники, музы­канты, писа­тели, кинош­ники. Неко­торые всё ещё приез­жают, ведут набившие оско­мину разго­воры, как раньше всё было прекрасно и как отвра­ти­тельно стало, Вернеру до чёртиков надоело их слушать.
Он посетил святые места. Скалу, под которой они лежали на гальке. Пляж был не такой пустынный, чтобы можно было отдаться Желанию, но они отда­лись. Безгра­ничное потря­сение. Снять комнату в ту пору было невоз­можно, сестра тоже весь дом на лето сдала, и одну ночь они провели в стоге сена. Тогда сено ещё скла­ды­вали в стога, сейчас его заво­ра­чи­вают вали­ками в плёнку… жаль ему молодое поколение.
Отец молчал. Ему испол­ни­лось восемь­десят пять, и что-то случи­лось с речью. Насилу подбирал слова.
– Я боюсь, – сказала сестра, – когда он один уходит. Осту­пится где-нибудь. Пого­вори с ним, повлияй.
Отец был у врача, глотал таблетки. Ещё сильный духом, крепкий физи­чески, как пойдёт на прогулку, за ним не угонишься. Когда умерла мать, они были совер­шенно разбиты. Пере­жи­вали за отца. На похо­ронах он… Вернер поморгал, борясь со слезами, накло­нился, поднял камешек, бросил в море. Через год у отца уже была Ингрид. Тоже профессор, рабо­тала вместе с ним. Но, по его словам, неин­те­ресная собе­сед­ница и, как женщина, холодна. Появи­лась Дора. Доцент, доктор наук, схоро­нила двух мужей, в отца была влюб­лена давно. На эту парочку было неловко глядеть. Отец её обнимал, прижи­мался к ней, ручки целовал, комму­нист по убеж­де­ниям, вдруг проникся к голубой крови Доры вели­чайшим почте­нием: баронесса!

Как она движется! Как на стол накры­вает! И прочее. А баро­несса в своё время отка­за­лась от роди­телей, бабушек-дедушек, чтобы снимать сливки с соци­а­ли­сти­че­ского обще­ства. Отец сделал Доре пред­ло­жение. Она отка­зала. Разница всё-таки в трид­цать лет. Двух мужей похо­ро­нила, ещё за третьим ухажи­вать? Разо­шлись. Отец отча­янно страдал.
– Ты как? – спросил Вернер. Сильный ветер заглушал слова. Прон­зи­тельно кричали чайки. Волны нака­ты­вали, выбра­сы­вали гальку с глухой неот­вра­ти­мо­стью. – О чём думаешь?
– О разном.
– О прошлом?
– О будущем.
– Ты начал верить?
– Нет.
– Если бы верил, было бы легче – твоя жизнь продол­жа­лась бы в раю или аду, но продолжалась.
– Нет, не начал.
– Ты боишься?
– Нет.
– Печалишься?
– Да, больше ничего не увижу.
– Тебе восемь­десят пять. Ты – потерял жену. Мы рыдали. Когда тебя вели с похорон. Но потом у тебя была Ингрид и твоя большая любовь Дора. Ты не устал? Тебе не хочется, чтобы всё кончилось?
– Да, может быть… когда мне испол­нится сто.
В лесу – дрок, ландыши. Ветер с моря – ледяной. Вернер нырнул в топо­линую аллею, как в туннель, и застрял в ней. Пробка. Мужики в увядших венках по домам пыта­лись разъ­е­хаться. Грустно. У отца слюна изо рта текла.
А облака лежат голу­быми живо­тами вниз, под ними – ярко-жёлтые поля до гори­зонта. Пахнет сладко, свежо – юной крапивой.
Смот­реть, смот­реть – до послед­него часа! До ста.

Опуб­ли­ко­вано «Окно в скор­лупе”, Спб., Алетейя, 2012