Друг Вольдемар
В новой палате, куда меня перевели, лежал худой, лысый и совсем не разговорчивый мужчина лет около семидесяти. Несколько часов он молчал, вернее, привыкал ко мне, потом спросил, как у меня дела и, получив ответ, – что лучше не бывает, – снова впал в спячку. И так целый день. Просыпался, смотрел на стенку и засыпал снова. Вечером к нему пришёл посетитель. Пожилой, но довольно крепкий мужчина. Они о чём-то говорили, но скорее всего о чём-то постороннем, так я всё время слышал обрывки слов – «сосиски», «кофе», «пойду в магазин».
Мой сосед по палате молчал и вскоре уснул.
– Пусть поспит, – он должен набраться сил, – сказал посетитель и ушёл.
Просыпался мой сосед всегда с кашлем. Потом он что-то бормотал, надеясь, что я не пойму, и успокоившись, смотрел в стенку. Телевизор его не интересовал, книги тоже. Кожа на его теле была скорее похожа не на кожу, а на дерматин. Всё тело исколото. Лысый и усталый он напоминал живую мумию.
Разговаривать со мной он не собирался, и я с ним тоже. Говорить нам было не о чём.
Но однажды, после очередного визита его посетителя, он сказал:
– Это мой друг Вольдемар. Ему восемьдесят четыре года. Мы живём вместе уже сорок три года. Жены и детей у меня нет, мне уже шестьдесят восемь лет.
Он замолчал, посмотрел в мою сторону. Я кивнул, мол, всё понял, не дурак.
Хорошо сказать не дурак, но понять моего соседа по палате я не мог. Сорок три года прожить с мужчиной под одной крышей, спать в одной кровати, только от одной мысли мне становилось не хорошо. Но это не моё дело, – уговаривал я себя, ему так нравится, а мне всё равно.
Вольдемар приходил каждый день. Сядет возле своего друга и начинает что-то рассказывать, а его друг, замученный химиотерапией, закрывал глаза и засыпал. Вольдемар смотрит в мою сторону:
– Устал он, пусть отдохнёт, а мне ещё в магазин надо сходить, на почту, потом к доктору. Забывать я многое стал, боюсь, что скоро забуду, что у меня друг есть. Вот ношу на шее табличку. Там моё имя, адрес и телефон и фото нашей кошки. Детей у нас нет. А кот есть. Хотели мы ребёнка усыновить, но нам не разрешили. Сказали, что закон не разрешает, а кота держать дома можно. Мы кота Морисом назвали, в честь моего брата, он на войне погиб. Не удивляйтесь. У меня, кроме, – он посмотрел на спящего друга, и Мориса – никого нет. В общем, буду собираться, мне ещё многое нужно успеть.
Он наклонился, поцеловал друга, посмотрел на меня:
– Не удивляйтесь, есть в жизни вещи, которые объяснить трудно, да и надо ли, это же дело каждого, или у вас другое мнение?
Я криво улыбнулся, и он это видел.
Несколько дней Вольдемар не приходил, а только звонил. Потом мой сосед по палате сказал, что его другу на днях стало плохо, и он сейчас лежит в больнице. И ему очень жаль, что навестить Вольдемара он не может, и детей у них нет, чтобы за ними приглядеть, и скорее всего Вольдемара заберут в дом престарелых, ведь ему восемьдесят четыре года. Теперь он не знает, с кем оставить Мориса.
Потом он внимательно посмотрел на меня: – может, вы возьмёте кошку?
Я ответил, что у меня есть дети и внуки, и времени смотреть за кошкой у меня нет.
Может быть, я ответил немного грубо, может, нужно было улыбнуться, – мол, времени действительно нет, или сказать что-то другое.
Но я сказал, как сказал, и не жалею об этом.
Больше мой сосед по палате со мной не разговаривал.
Уборщица
Косынка стягивала её лицо с такой силой, что казалось, оно лопнет. Глаза навыкате, чёрные тяжёлые брови и постоянно сжатые губы – так выглядела наша уборщица. Кто-то сказал, что она родом из Албании, кто-то говорил, что она из Турции, а я почему-то решил, что она цыганка. Хотя цыгане так не одеваются даже на работу, если они вообще работают. Больные смотрели на неё, как на экзотику, врачи не обращали внимания. А я каждое утро приветствовал её – салам алейкум – и видел, как она улыбается, вернее, как улыбаются её глаза. И однажды она ответила на моё приветствие – аллейкум салам. После этого, мы друзьями не стали, но между нами возникли простые человеческие отношения. Я приветствовал её – салам алейкум, она отвечала – алейкум салам, и мы были счастливы. Потом она спрашивала, как я себя чувствую, и иногда приносила турецкие сладости. На мой вопрос: турчанка ли она, она улыбалась и отвечала, что нет. В конце концов она сказала, что родом из Болгарии и зовут её Тася. В Германии она учится на врача, и что скоро у неё будет экзамен. Потом она вернётся на родину. А уборщицей она подрабатывает, так как в таком наряде её больше никуда не берут.
– Но ведь всегда есть выход из положения, – сказал я.
– Но в этом-то и дело, что желания у меня нет.
Что-то в её ответах меня насторожило, мне очень хотелось верить, что она говорит правду, но уверенность так и не пришла, хотя и лгать ей не было смысла, но седьмое чувство говорило мне, что здесь что-то не то. Как говорит мой дядя – в женщине должна быть загадка и отгадка одновременно. А у Таси, кроме загадки, ничего не было. А заниматься отгадкой у меня не было времени. Всё свободное время уходило на лечение моей болезни.
Прошло несколько дней, и Тася сказала, что, наконец, сбывается её желание – завтра она прыгнет с парашютом. Об этом она мечтала с детства, и теперь наступил её звёздный час. Я пожелал ей всего хорошего. Но как говорил мой дядя, а он знает, что говорит – мусульманской женщине прыгать с парашютом нельзя, иначе ей захочется ещё чего-то, но и этого ей тоже нельзя. В принципе ей ничего нельзя. Значит опять загадка. Я пожелал ей всего хорошего и напомнил, что кольцо нужно дёрнуть, посчитав до десяти, но не раньше и не позже.
На следующий день в палату зашла новая уборщица. На плохом немецком языке она сказала – доброе утро, – и начала шуметь шваброй.
На вопросы, где Тася, она развела руками.
Не появилась Тася и на следующий день и в дальнейшем. Никто не знал или не хотел говорить, где она.
Уже летом в Английском парке я встретил женщину, очень похожую на мою Тасю. Она гуляла с молодым мужчиной, который заботливо держал её за руку. Женщина была беременна, и это было видно издалека.
Вот такая история. Вы, наверное, ждали, что я напишу, как Тася прыгала с парашютом, и он не раскрылся? Конечно, я мог так написать. Я мог всё что угодно написать, но зачем? Тася счастлива, я тоже, если бы только не одна мысль, а была ли это Тася в Английском парке? Ведь лица её я не видел.
Но мне очень хочется, чтобы это была она.
